Похищение во благо.

***

Десять лет назад.

Как только на поместье опустились чернильные сумерки, я, боясь потревожить даже саму тишину, выскользнула в узкое окно под самой крышей. Пальцы, окоченевшие от ледяного ночного воздуха скользили по обледенелой черепице. В этой звенящей пустоте каждый случайный шорох или скрип под моими ногами казался мне грохотом обвала, способным разбудить всё поместье. Несколько раз я замирала в волоске от падения, судорожно впиваясь ногтями в стыки камней. Сердце колотилось о рёбра, как пойманная птица, но этот страх был в сотни раз слаще того оцепенения, что я чувствовала в стенах дома. Вниз я старалась не смотреть — от одного взгляда в чёрную бездну кружилась голова, а душа уходила в пятки. Но я упрямо ползла вперёд. Добравшись до края конюшни, я зажмурилась и прыгнула. Тюк сена принял моё тело мягко, окутав облаком сухой пыли и щекочущим запахом скошенного лета. Теперь предстояло самое опасное: незамеченной пересечь пустой задний двор и пробраться к пристройке с инвентарём. Там, в углу, пропахшем дёгтем, сыростью и старой кожей, я наконец нащупала свою цель. Учебный деревянный меч. Он был треснут, изъеден временем и давно списан со счетов — мусор, совершенно ненужный своим истинным хозяевам. Его исчезновения никто бы не заметил, но для меня этот обломок стал бесценным сокровищем. Сбывшейся мечтой. Я больше не могла бессмысленно махать веткой в душной тесноте своей комнаты; моей силе требовался простор, воля и настоящий замах. Парадный плац поместья манил ровной поверхностью, но он был слишком открыт. Стоило кому-то случайно бросить взгляд в окно — и мне конец. За подобное дерзкое своеволие герцог не просто накажет: он выжжет мои стремления под корень, словно сорняк. Выход был один — бежать в лес, к руинам заброшенного особняка, о которых со страхом перешёптывались слуги на кухне. Там, среди поросших мхом камней и битого мрамора, скрывалась старая тренировочная площадка. Место забытых легенд и единственное верное убежище для такой, как я. Но стоило мне ступить на растрескавшиеся плиты древнего плаца, как тишину за моей спиной разрезал голос: — Вот и попалась, маленькая крыска. Я вздрогнула так сильно, что зубы клацнули. Прижав обломок дерева к груди, как единственную защиту, я медленно, дюйм за дюймом, обернулась. В холодном, призрачном сиянии луны вырисовывался чёткий, пугающе неподвижный силуэт. Тот самый рыцарь, верный страж Вивьен. Он неспешно приближался, и каждый его шаг по камням отдавался в моей голове погребальным звоном колокола. — Что ты здесь делаешь? — его голос скользнул по моей коже, ледяной и пропитанный ядовитой насмешкой. — Да ещё в такой час. Его взгляд медленно просканировал мою фигуру, задержался на поношенном, перепачканном платье и, наконец, впился в деревянный меч в моих дрожащих руках. Одна его бровь вопросительно изогнулась. — Собралась тренироваться? Ты? — он сделал ещё шаг, сокращая дистанцию, и на его губах расцвела высокомерная, колючая улыбка. — Серьезно? Я оцепенела, чувствуя, как внутри всё сковывает холод. Что бы я ни произнесла сейчас, какую бы искусную ложь ни сплела — расплата казалась неизбежной. В это мгновение тишина была моим единственным союзником, хрупким щитом, за которым я пыталась спрятать остатки достоинства перед лицом неминуемого краха. Рыцарь сделал ещё шаг, и в его глазах, отражавших блеск луны, вспыхнула колючая издёвка. — Я видел тебя в поместье. Та самая замарашка, что вечно пряталась и пялилась на мои тренировки из кустов. Слуги шепчутся, будто ты совсем лишилась рассудка, — он чуть склонил голову набок, бесцеремонно разглядывая меня, словно диковинного, забитого зверька. — Эй, ты вообще говорить-то умеешь? Сердце пропустило удар. Значит, он не знает? В его глазах я была лишь безымянной кухонной девчонкой, а не бастардом герцога. Это в корне меняло дело. На мгновение мелькнула спасительная, трусливая мысль: «Может, притвориться дурочкой? Посмеется, отвесит подзатыльник и уйдет…» — Эй! Я к тебе обращаюсь! — рявкнул он. Рыцарь стремительно сократил дистанцию, грубо вторгаясь в моё пространство. Я не успела осознать свои действия — разум испуганно отступил, уступая место инстинктам. Тело, выдрессированное тысячами тайных повторений в каморке, сработало само, подчиняясь слепой жажде выживания. Руки рывком вскинули тяжёлый обломок дерева, и зазубренное острие старого меча с сухим стуком упёрлось прямо в расшитую грудь стражника. Время замерло, превратившись в густую смолу. Он застыл. В его широко распахнутых глазах отразилось нескрываемое изумление. Я же задыхалась от бешеного пульса, который, казалось, вот-вот проломит ребра изнутри. Влипла. Теперь маска сорвана окончательно: он понял, что я не просто слышу, но и осознаю каждое его слово. Если я продолжу игру в молчанку, он примет это за вызов и раздавит меня, как надоедливое насекомое. Нужно было что-то предпринять… немедленно! Мысль промелькнула подобно вспышке молнии. Прежде чем рассудок успел возвести преграду, я выдохнула на одном дыхании, отчаянно и звонко: — Если я хотя бы раз коснусь тебя… ты сохранишь мой секрет. Ты промолчишь о том, что видел меня здесь! Лишь услышав собственный голос, я осознала всю бездну своей дерзости. Бросить вызов рыцарю, элите Академии и личному защитнику Вивьен… За подобную наглость можно было лишиться не просто места под крышей, но и головы. Парень на мгновение застыл, переваривая услышанное, а затем его губы медленно растянулись в хищной, предвкушающей усмешке. С тихим, зловещим шелестом он обнажил свой клинок. В холодном лунном сиянии хищно полыхнула безупречная сталь. На её фоне моя старая деревяшка выглядела просто жалким мусором, щепкой, подобранной в канаве. — А крыска-то у нас не только безрассудная, но ещё и кусачая… — с ленивой, кошачьей грацией он вскинул меч, проверяя баланс. — Что ж, малявка, запомни: пощады не будет. Мне плевать, что ты девчонка. Плевать, что ты вдвое меньше и слабее. За дерзость принято отвечать. «Если бы ты только знал… — горько подумала я, не отрывая взгляда от острия его меча. — По праву крови я стою на три головы выше тебя. Но кого это волнует?» Для этой реальности я была «никто». Призрак, затерянный в пыльных лабиринтах поместья. Отречённая. Элиара Ванстен — имя, которое запрещено произносить вслух, чтобы не осквернить воздух. И вдруг, вопреки здравому смыслу, мне стало удивительно легко. Если суждено погибнуть здесь, под этим равнодушным небом — пусть так. Пасть в честном бою от руки рыцаря куда достойнее, чем до конца дней сносить мерзкие побои отца и медленно гнить заживо в подвалах. Я перехватила свою треснувшую деревяшку поудобнее, чувствуя ладонью каждую зазубрину, и сделала шаг навстречу судьбе. Я замерла в стойке, которую выучила до ломоты в костях, месяцами наблюдая за ним из тени. Парень пошёл в атаку. Его выпад был молниеносным: стальное лезвие с противным свистом рассекло воздух, целясь точно мне в грудь. Страх накатил удушливой волной — до тошноты, до звона в ушах. На краткий миг тело сковал паралич, но в последнюю секунду сработал инстинкт: я рванулась в сторону, едва не вывернув лодыжку. Он не давал передышки. Он наступал снова и снова, неумолимый, как лесной пожар. Я уворачивалась, спотыкаясь на неровных плитах старого плаца, кожей чувствуя ледяной поцелуй смерти в считаных дюймах от лица. «Магия! Используй её!» — билась в голове отчаянная, спасительная мысль. Если я сплету хотя бы простейший морок, у меня появится шанс. Крошечная лазейка, чтобы задеть его и прекратить этот кошмарный танец. Нет. Нельзя. Если он увидит, на что я способна на самом деле, мой мир рухнет окончательно. Он расскажет… обязательно расскажет. А что ещё страшнее — его самого сотрут в порошок, если моя тайна выплывет наружу. Герцог не оставляет живых свидетелей своего позора. В тот миг мне не было жаль себя, но я всем сердцем не желала, чтобы этот парень погиб из-за моей минутной слабости. Всё, что мне оставалось — до хруста в суставах сжимать старую щепку и пытаться не насадиться грудью на его остриё. Хотелось закричать от удушающего бессилия, злые слезы обжигали глаза, но разве я могла позволить себе сдаться перед врагом? Руки дрожали, жалкая палка налилась неподъёмной тяжестью, вытягивая последние крохи сил. Ноги стали ватными, я почти перестала чувствовать землю под собой, а воздух в легких превратился в жидкое пламя. Настало время для последнего броска. Мой единственный, безумный и отчаянный шанс. Я пошла на риск, граничащий с самоубийством, сделав резкий ложный выпад влево. Он купился, зеркально смещаясь для блока. В ту же секунду я рванулась вправо, надеясь проскользнуть мимо, но страж оказался дьявольски быстрым — он буквально преследовал меня по пятам, предугадывая каждое сокращение моих мышц. Тогда, в слепом порыве, я бросилась прямо на него, окончательно наплевав на защиту. Холодная сталь легко вошла в плечо. Боль полыхнула ослепительно-белой вспышкой, на мгновение выжигая зрение и мысли. Но я не остановилась. Сцепив зубы так, что заныли десны, я подалась всем телом вперёд и со всей яростью, что копилась во мне годами, ткнула его своим деревянным обрубком в грудь. Есть! Касание! Пусть едва ощутимое, пусть купленное ценой собственной крови, но я сделала это. Я достала его. В ту же секунду силы окончательно оставили меня, словно из разбитого кувшина вытекла последняя вода. Я повалилась на холодные плиты, судорожно прижимая ладонь к раненому плечу. Отчаянная попытка сдержать рыдания оказалась тщетной — всхлипы рвались наружу вместе с хриплым дыханием. Липкая, теплая кровь густо стекала по руке, пачкая и без того жалкое платье. Несмотря на то, что дар уже пробудился и рана начала стремительно стягиваться под кожей, фантомная, жгучая боль продолжала терзать тело, напоминая о том, как близко была смерть. — Ты что, совсем чокнутая?! — раздался над головой хриплый, почти испуганный возглас. Он опустился на корточки прямо напротив меня, заслоняя собой бледный лунный свет. Его лицо тонуло в густой тени, но я кожей чувствовала исходящий от него жар — смесь гнева и полнейшей растерянности. — Эй! Я с тобой разговариваю! Смотри на меня! — снова рявкнул он, но в этом крике уже не было прежнего ледяного высокомерия. Только растерянность человека, который только что чуть не убил ребенка. Мне было невыносимо, до тошноты стыдно поднимать на него взгляд. Слезы — это слабость. Слёзы раздражают. Они неизбежно влекли за собой ещё более суровое наказание. Но он не позволил мне спрятаться за мокрой завесой спутанных волос. Его ладони — удивительно тёплые и пугающе сильные — обхватили моё лицо заставляя посмотреть ему прямо в глаза. — Я… я коснулась тебя, — прошептала я, захлёбываясь судорожным вдохом и тщетно пытаясь унять дрожь, бившую всё тело. — У нас был уговор. Ты не имеешь права выдать меня. Ты поклялся молчать. Рыцарь долго смотрел на меня, застыв, словно видел впервые в жизни. В его зрачках промелькнуло нечто необъяснимое — не то горькая жалость, не то невольное, запоздалое уважение к маленькому зверьку, который посмел огрызнуться. Наконец он коротко хмыкнул и резко отстранился. — Сумасшедшая, — проворчал он, поднимаясь во весь рост. Он спрятал меч в ножны, и металл отозвался коротким, согласным звоном. — Завтра. В это же время. Жду тебя здесь, — бросил он через плечо. Брюнет развернулся и зашагал прочь, ни разу не оглянувшись. Его высокая, статная фигура быстро растворилась в вязкой ночной дымке, оставив меня одну среди призрачных руин и тающей, пульсирующей боли в плече. Весь следующий день я провела словно в изнурительном бреду. Страх возвращаться к старому особняку сковывал движения, заставляя колени подгибаться при каждой мысли о грядущей ночи. Воображение, отравленное годами унижений, рисовало однообразно жуткие картины: как рыцарь приводит стражу, как меня, скованную кандалами, волокут на расправу к отцу, и как небо навсегда закрывается для меня тяжёлой ржавой решёткой подземелья. Но моё отчаянное любопытство и жгучая жажда обрести хоть какую-то опору в этом пустом существовании оказались сильнее первобытного ужаса. Терять мне было нечего… Дождавшись, когда в поместье воцарится тишина, я вновь выскользнула в окно. Ноги сами, вопреки воле испуганного разума, несли меня по знакомой тропе к заброшенному плацу. Рыцарь уже был там. Одинокий, неподвижный силуэт на полуразрушенной скамье, окутанный сизой ночной прохладой. — А я уж решил, что ты струсила, — лениво бросил парень, вскидывая на меня внимательный, изучающий взгляд. В его голосе больше не слышалось вчерашней обжигающей колкости — остался лишь тонкий, привычный налёт высокомерия. Но за этой маской я почувствовала нечто новое: ожидание. — Лови, крыска! Он небрежным, но выверенным движением швырнул мне предмет, который до этого задумчиво вертел в руках. Я едва успела выставить ладони, подхватывая «подарок». Это был новый тренировочный меч, искусно вытесанный из крепкого ясеня. Он был куда ладнее, сбалансированнее и надёжнее, чем мой вчерашний обломок. — Ты мне по-прежнему не нравишься, маленькая выскочка, — продолжил он, неспешно поднимаясь и расправляя широкие плечи. — Но, возможно, из твоей упрямой головы действительно выйдет хоть какой-то толк. Если, конечно, ты не расшибёшь её раньше времени. — Ты… ты правда не выдашь меня герцогу? — тихо, почти одними губами спросила я. Мои пальцы до белизны в костяшках сжали шероховатую рукоять, пахнущую свежей древесиной и горькой смолой. Этот запах — запах нового оружия — впервые в жизни показался мне слаще самых дорогих духов в комнатах Мачехи. Он коротко ухмыльнулся, и в призрачном лунном свете эта ухмылка впервые показалась мне почти человечной, лишённой привычного яда. — Если не будешь действовать мне на нервы и начнёшь вкалывать по-настоящему — не выдам. Моё слово, крепче стали. Я молча кивнула, принимая этот странный, опасный и до безумия желанный уговор. В ту ночь в моей груди, где раньше была лишь выжженная пустота, впервые за долгие годы затеплилось что-то живое. Пугающее, но прекрасное чувство. У меня наконец появилось нечто своё. Нечто, ради чего действительно хотелось дожить до следующего заката.

***

Тогда, в ту призрачную ночь, я ещё не могла знать, что этот резкий, колючий юноша станет единственным человеком в мире, готовым подставить мне плечо. Единственным, кто не раздавит при первой слабости, а станет моей опорой и защитой. Дни складывались в недели, недели — в месяцы изнурительных, порой на грани человеческих сил тренировок. Часы, проведённые вдвоём среди крошащихся камней и забытых теней старого плаца, слой за слоем снимали с Джимми его напускную броню. За колючим сарказмом и напускным безразличием обнаружилось преданное и удивительно чуткое сердце. Он больше не насмехался надо мной. Напротив, в его голосе всё чаще звучало сожаление: он не раз просил прощения за резкие слова, сорвавшиеся в запале боя, и за багровые отметины, которые неизбежно оставлял на моей коже его тренировочный клинок. Позже, когда лёд между нами окончательно растаял и я нашла в себе силы доверить ему свою самую страшную тайну — наша связь стала неразрывной. Мы стали заговорщиками в самом сердце вражеского логова. Джим продолжал служить моей сестре, виртуозно исполняя роль её верного пса, но на деле он превратился в моего идеального шпиона. Его положение при Вивьен открывало доступ к самым потаённым и грязным уголкам жизни Ванстенов. Он приносил мне новости, которые мне знать не полагалось, и предупреждал о бурях, что зрели за дубовыми дверями господских кабинетов. Адреналин, бурливший в жилах после ночного спарринга, начал медленно остывать, и под тонкую ткань рубахи мгновенно пробрался пронизывающий предутренний холод. Я подняла усталый взгляд к небу: там, на самом краю горизонта, уже начала разливаться бледная, болезненная полоса рассвета, похожая на свежий кровоподтёк. Время вышло. Пора возвращаться в клетку. Я коротко кивнула Джимми на прощание и первой скользнула в спасительную гущу вековых деревьев. Всё, как всегда: сад, конюшня, крыша и окно. И вот я снова здесь, в маленькой, насквозь пропитанной запахом вековой пыли и одиночества. У меня оставалось всего пара часов сна, прежде чем навалится новый день — бесконечная череда стирки, едкого чада кухонных плит и бесконечных унизительных поручений. Обязанностей, которые я была вынуждена безропотно нести ради «семьи» и их высокородных, надменных гостей.