Похищение во благо.

***

5 Июля.

Настал мой первый учебный день. Занятия в Академии начинались ровно в девять — как раз в тот час, когда Мари привычно постучала бы в мою дверь, прерывая утренний сон. Сегодняшний побег из поместья обещал стать иным, но в этой новизне я видела лишь долгожданную свободу. Создала двойника прямо в комнате: клон послушно улёгся в мою постель, подтянул одеяло к подбородку и задышал ровно, мерно, как спящая девушка без единой заботы. Короткий поворот бронзового кольца на пальце — и зеркало отразило уже не Элиару, а Эл Арая: короткие волосы, резкие черты, уверенная осанка. Дальше всё пошло как по маслу. Плетение невидимости окутало плечи прохладным, шелковистым коконом. Короткий прыжок с балкона — ветер хлестнул по лицу, — стремительный рывок к ограде, и вот я уже растворилась в золоте раннего утра. Шла к Академии неспешно, почти лениво, впитывая кожей ароматы цветущих лип и нагретой солнцем травы. Здесь, среди вольного простора, меня накрыло странное, почти забытое чувство умиротворения. К хорошему привыкаешь пугающе быстро — и я, как ни странно, не стала исключением. Я поймала себя на мысли, что уже привыкла к Мари. К её бережным, почти невесомым прикосновениям, когда она поправляла мне волосы или подавала чай. К нежности в голосе, к удивительному такту, который не позволял ей переступать границы. Разумеется, это её работа. Её прямая обязанность. Но в груди всё равно теплилась робкая, почти болезненная надежда: а вдруг за этой заботой стоит не только приказ? Осталась бы она такой же светлой и чуткой, если бы работала в герцогском доме? Или превратилась бы в одну из тех озлобленных, выцветших теней, что окружали меня в детстве? Хотелось верить, что доброта — это её суть, а не просто униформа, которую можно снять в конце смены. В холодном, пропитанном тайнами поместье графа Варна эта девушка стала моей единственной опорой. И мне было почти всё равно, если на самом деле её приставили ко мне как шпионку, обязанную докладывать о каждом вздохе. Само поместье тоже перестало казаться просто золоченой клеткой. Мне здесь… нравилось. Пожалуй, наша хрупкая гармония сохранится и впредь — при условии, что Каэль продолжит трапезничать в гордом одиночестве своего кабинета. Нашего последнего совместного ужина мне хватило с лихвой. На горизонте показались величественные стены из белого камня, сияющие в утреннем солнце. Я бросила случайный взгляд на карманные часы — и похолодела. Девять? Девять утра?! Твою мать… Мирное созерцание природы мгновенно сменилось бешеным, паническим скачком пульса. Я рванула с места, пулей влетела в раздевалку и, едва не выломав дверцу шкафчика, принялась лихорадочно натягивать форму. Пальцы предательски не слушались, пуговицы казались врагами, а тяжёлые учебники так и норовили выскользнуть из вспотевших ладоней. Выскочив в коридор, я в полной мере осознала масштаб катастрофы. Чёртовы лабиринты Академии путались, извивались и, казалось, насмехались надо мной каждым новым тупиком. Я металась в поисках нужной аудитории, чувствуя, как время утекает сквозь пальцы. Опоздать в первый же день — это не просто досадная неловкость, это несмываемое клеймо на репутации. Ведь сегодня на «великолепную семёрку» элитных новичков первого класса должен прийти взглянуть сам директор. Семь лучших из лучших. И я была среди них… Но если я сию минуту не обнаружу эту проклятую дверь, мой недавний триумф закончится позорным изгнанием в коридор под улюлюканье толпы. Сердце неистово колотилось и, казалось, с размаху билось о рёбра, отзываясь в груди тупой, тягучей болью. Виски пульсировали в такт этому бешеному ритму, а на лбу выступила мелкая испарина. И вот, наконец, — она! Заветная дверь в самом тупике бесконечного коридора. Не давая себе ни секунды на раздумья или сомнения, я коротко ударила по тяжёлому дереву и тут же толкнула створку на себя… И едва не вписалась носом в чью-то широкую грудь. Перед глазами оказалась безупречно выглаженная, ослепительно белая рубашка, пахнущая утренней свежестью с едва уловимым, терпким оттенком горького дыма. Я резко вскинула взгляд и замерла, напрочь позабыв, как дышать. Рубиновые глаза. Холодные, пронзительные, словно капли застывшей крови в лунном свете. Каэль. Мир на мгновение схлопнулся до размеров этого дверного проёма. Кровь разом отлила от лица, по позвоночнику пополз липкий, леденящий холод. Его взгляд — цепкий, изучающий, слишком внимательный — буквально пригвоздил меня к месту. В нём было слишком много интереса для случайной встречи. Какого дьявола он тут забыл?! Успокойся, Элиара, — взмолился внутренний голос, пока я судорожно пыталась сохранить маску. — Ты сейчас парень. Кольцо работает. Он не может тебя узнать. Белые волосы — не такая уж редкость. У него самого они того же оттенка, почти зеркального. Всё нормально. Всё… под контролем. Наверное. Но какая нелёгкая занесла его из поместья именно сюда? И почему именно в этот момент? Стоп! В голове словно вспыхнула ослепительная молния, и мне захотелось с размаху приложиться затылком о ближайшую стену. Как я могла так непростительно опростоволоситься? Вот почему фамилия Варн казалась мне такой знакомой, так настойчиво свербила в памяти. Какая же я идиотка. — Здравствуйте, господин ректор, — выдавила я, с трудом сглатывая комок паники, и поспешно согнулась в глубоком, почтительном поклоне. — А ты, значит, и есть тот самый заплутавший в лабиринтах коридоров Эл Араи… — Его голос, низкий и рокочущий, отозвался в груди опасной вибрацией. В этих металлических нотках слышалась скрытая, первозданная мощь, от которой инстинктивно хотелось сжаться в комок. — Да! Простите, господин ректор. Я… я запутался в поворотах. Обещаю, подобного больше не повторится, — пролепетала я, стараясь придать голосу уверенности. — Что ж… Ступай. На первый раз прощаю. Мужчина медленно отступил, освобождая проход, но я буквально затылком чувствовала его тяжёлый, рентгеновский взгляд, провожающий каждое моё движение. В аудитории уже сидели остальные «избранные» — шесть пар любопытных глаз уставились на меня с гремучей смесью интереса и высокомерного отвращения. Стараясь не споткнуться о собственные ноги, которые внезапно стали ватными и непослушными, я проскользнула внутрь. Ещё раз покаянно кивнув преподавателю, я буквально рухнула за ближайшую свободную парту, мечтая лишь об одном — слиться с мебелью и стать невидимой.

***

Сердце всё ещё грохотало, словно боевые барабаны в разгар марша, отдаваясь тяжёлыми, гулкими ударами в висках и ушах. «Он не узнал меня? Нет, не должен был… Конечно, не узнал». Но внутренний голос, язвительный и неумолимый, тут же шипел в ответ: «Кого ты обманываешь? Цвет глаз, оттенок волос — всё совпадает один в один! Он ведь не слепец и уж точно далеко не идиот». Я заставила себя сделать глубокий, медленный вдох — через нос, задержав воздух в груди, потом медленно выдохнуть. Ладони, спрятанные под столешницей, постепенно перестали дрожать. Спокойствие. Только спокойствие. Сейчас совершенно не важно, зародились ли у него подозрения. Я подняла взгляд на высокого мужчину у доски. Вот что действительно имеет значение: этот урок, эти знания, этот шанс. О возможных последствиях я буду думать позже — в одиночестве, под защитой стен своей комнаты. Класс заполнила вязкая, почти осязаемая тишина. Академия «ЩИТ» была пропитана духом старой, глубокой магии и железного порядка: высокие сводчатые потолки, теряющиеся в полумраке, готические окна с цветными витражами, сквозь которые падали пыльные золотистые столбы света, и тяжёлые дубовые парты, хранящие память о десятках поколений героев и неудачников. Но куда сильнее магии на меня давили чужие взгляды. Шесть человек — истинные «сливки» общества, дети тех, кто привык распоряжаться миром по праву рождения. Они сидели полукругом, словно невзначай возведя живой барьер между собой и мной — чужаком, безродным выскочкой, который каким-то чудом просочился в их закрытый мир. «Великолепная семёрка» — так нас уже окрестили, хотя официально это звание ещё не было провозглашено. Шесть чистокровных аристократов и я — досадная ошибка системы, которую они, судя по всему, намеревались исправить при первой же возможности. У меня была цепкая память на лица, и я отчётливо запомнила каждого ещё во время вчерашнего построения новобранцев. Слева от меня, у самого окна, расположился Лориан де Вейр — высокий и тонкий, точно клинок. Его волосы цвета спелой пшеницы были уложены с безупречной, тщательно выверенной небрежностью. Профиль Лориана казался высеченным из холодного мрамора: прямой нос, острые скулы и губы, застывшие в надменной полуулыбке. Когда я опустилась на соседний стул, он демонстративно отодвинул край своей расшитой мантии — жест лёгкий, почти грациозный, но пропитанный таким брезгливым отвращением, будто моя форма могла оставить на дорогом шёлке несмываемое пятно. Его бледно-серые, стальные глаза скользнули по мне лишь однажды и тут же безразлично отвернулись. Напротив, в самом центре ряда, восседал Селестиан Рейнхарт — настоящий принц в миниатюре. Золотисто-рыжие локоны каскадом ниспадали на его плечи, а глаза цвета штормовой волны светились ленивым высокомерием. Он сидел, вальяжно скрестив руки на груди, и методично постукивал ногтем по парте — ритмично и раздражающе, словно метроном самой судьбы. Рядом с ним замерли близнецы Кассандр и Кайл Тарвейн. Они были пугающе зеркальными копиями друг друга: иссиня-чёрные волосы, резкие черты лица и одинаковые тёмно-синие глаза, в которых застыла смесь скуки и затаённой жестокости. Кассандр лениво вертел в пальцах перо, в то время как Кайл просто наблюдал за мной — неподвижно и бесстрастно, как наблюдают за редким насекомым под увеличительным стеклом. Их синхронность подавляла сильнее любых угроз: казалось, они даже дышат и моргают в унисон. Чуть поодаль, привалившись к стене, сидел Рейн фон Грейв. Самый массивный из всей шестёрки, широкоплечий, с тяжёлой челюстью и ёжиком тёмных волос, он выглядел человеком, привыкшим сокрушать препятствия кулаками, а не изящным слогом. Его взгляд был не столько презрительным, сколько деловым и тяжёлым. В нём читался лишь один вопрос: «Как быстро ты сломаешься?». И, наконец, в самом углу — тихий, почти призрачный на первый взгляд — Эйр Сильван. Бледный, с неестественно длинными серебристыми волосами, струящимися по спине. Его глаза, почти прозрачные, цвета вечного льда, были единственными, в которых не читалось открытого презрения. В них застыло нечто иное: холодное, отстранённое любопытство учёного, изучающего редкий, но не слишком ценный экземпляр. Он сидел идеально прямо, сложив тонкие руки на парте, и хранил молчание. Но это безмолвие давило на нервы сильнее всех остальных взглядов, вместе взятых. Шесть человек. Шесть разных оттенков ненависти, высокомерия и ледяного равнодушия. Шесть отточенных клинков, которые рано или поздно непременно будут направлены в мою сторону. Я отчетливо понимала: это лишь затишье перед бурей. Пока они только присматриваются, прощупывают мои слабые места, принюхиваются к чужаку в своей стае. Скоро это вежливое молчание сменится ядовитыми смешками, колючими подколками и методичными попытками поставить «простолюдина» на место. Они с колыбели привыкли, что весь мир принадлежит им по праву крови. Что ж… пусть попробуют. Я отвела себе ровно неделю. Семь дней, чтобы внушить им не просто уважение, а страх. Чтобы ни один из этих «избранных» не посмел приблизиться ко мне без лёгкой дрожи в коленях. Пусть продолжают презирать, пусть ненавидят до чёртиков — мне не нужна их дружба. Главное, чтобы делали это на почтительном расстоянии. В стенах Академии все равны перед лицом магии и дисциплины — и в этом заключался мой единственный, но по-настоящему сокрушительный шанс. Предстоящая неделя обещала быть изматывающей, полной скрытых угроз и испытаний на прочность. Но я была готова. Более чем.

***

Первый учебный день целиком посвятили теории и вводным лекциям по боевым построениям. Нам планомерно представляли территорию Академии — этот исполинский, до мельчайших деталей продуманный лабиринт из холодного белого камня, изумрудных внутренних двориков и замаскированных тренировочных полигонов. Преподаватели говорили сухо, чеканя каждое слово и полностью исключив из речи любые эмоции. Нам методично разъясняли распорядок и логистику этого места: какие залы отведены под изнурительные тренировки, а какие — под тишину лекционных залов; где именно будут проходить яростные боевые практики, в каких мрачных подземельях сокрыты редкие артефакты для симуляций, а какие башни взмывают ввысь для отработки сложных воздушных маневров. Всё здесь подчинялось строгому ритму военного приказа — ни тени романтики, лишь абсолютная дисциплина, холодный расчет и стальная воля.

***

День пролетел стремительно, растворившись в бесконечной череде лекций и переходов по гулким коридорам, где каждый каменный барельеф взирал на меня, словно беспристрастный и строгий судья. Возвращение в поместье прошло бесшумно, почти призрачно. Я снова растворилась в густых, бархатных тенях парка, окружавшего Академию, и одним коротким магическим рывком перенеслась прямиком в свои покои. Клон, прилежно изображавший бурную учебную деятельность весь день, развеялся серой, почти невесомой дымкой, едва я коснулась края кровати. Его присутствие исчезло мгновенно, оставив после себя лишь лёгкий холодок в воздухе — как дыхание ушедшего призрака. Я в изнеможении рухнула на покрывало, чувствуя, как тяжелый шёлк платья рассыпается вокруг меня холодными, скользкими волнами. В груди всё ещё мелко дрожала натянутая струна ожидания — я замерла, прислушиваясь к каждому шороху. Казалось, вот-вот дверь распахнётся от резкого удара, и разгневанный дракон ворвётся внутрь, чтобы объявить о моём позорном разоблачении. Но безмолвие замка нарушал лишь едва слышный треск догорающих свечей. Каэль не пришёл. Мари тихим шёпотом доложила, что пока я «занималась» науками, он ни разу не приближался к моим дверям. А ведь стоит ему оказаться на расстоянии вытянутой руки, и он мгновенно почуял бы фальшь: магия фантома податлива и пуста, она никогда не заменит живое тепло человеческой души. Но он не явился ни тогда, ни сейчас. Если бы он что-то заподозрил, наверняка бы уже устроил допрос с пристрастием, верно? Или его безразличие настолько велико, что он не замечает очевидного? В нашем контракте чёрным по белому значилось: мы не вмешиваемся в дела друг друга. Возможно, именно верность данному слову удерживала его от лишних расспросов? В конце концов, какое ему дело до того, что его фиктивная невеста притворяется юношей и числится в списках лучших студентов его же собственной Академии? Ирония судьбы, не иначе. Меньше всего на свете мне хотелось демонстрировать свои таланты именно перед ним, подставляясь под удар его проницательности. Этой неловкой встречи можно было бы избежать, не вылети у меня из головы одна крошечная, но фатальная деталь: Каэль и есть бессменный ректор «ЩИТа». Академии исполнилось семьдесят лет, и я знала её летопись до последней запятой. Её основал первый граф Варн — выдающийся маг, стяжавший титул доблестью на полях сражений. Формально он считался отцом Каэля. Но теперь, познав истинную, чешуйчатую природу своего похитителя, я осознавала: «отец» и «сын» — лишь разные маски одного и того же лица. Семь десятилетий он существовал среди людей, искусно меняя обличия, и никто — даже сам король — не заподозрил подвоха. Какая дьявольская, сверхчеловеческая выдержка. Семью Каэля казнили по приказу покойного деда предыдущего монарха, чьи потомки и сейчас греются в лучах власти. Тот самый убийца, чьи руки были по локоть в крови Древарнов, лично даровал Каэлю титул графа… И Каэль принял его. Он не перерезал глотку тирану при первой же возможности, хотя мощи дракона хватило бы, чтобы стереть столицу в пыль. Он годами выжидал, кропотливо выстраивая образ верного вассала, мага-затворника и надёжной опоры престола. Каждый его вздох был частью грандиозного плана по возвращению законного наследия. И надо же было такому случиться: в самый ответственный момент этот гениальный стратег так нелепо, почти карикатурно просчитался, похитив вместо блистательной Вивьен «бесполезный мусор» в моём лице. Мне даже стало его немного жаль. Совсем чуть-чуть. Ровно настолько, чтобы улыбка, скользнувшая по губам, вышла горькой, а не злорадной.

***

С момента моего первого учебного дня пролетело чуть больше недели. Время в Академии неслось стремительно, заполненное лекциями, которые я впитывала с жадностью изголодавшегося по знаниям странника. Каэль появлялся в коридорах редко, словно призрачный страж своего учебного заведения, но каждый раз я затылком чувствовала его тяжёлый, пронизывающий взгляд. Стоило его высокой, статной фигуре мелькнуть на горизонте, как я тут же ныряла в лабиринты переходов, отчаянно избегая прямого столкновения. Ситуацию фатально осложняло то, что граф внезапно сменил гнев на милость и вновь стал трапезничать в общей столовой поместья. Правила игры изменились: рядом с ним я обязана была быть настоящей. Никаких иллюзий, никакой подделки — он слишком силён, чтобы вечно водить его за нос. Поэтому, как только через глаза своего двойника я видела его в дверях столовой, мне приходилось мгновенно совершать магический «прыжок», меняясь с клоном местами. Эта магия работала безупречно, но оставляла после себя едва уловимый, специфический аромат свежей маны. Я искренне надеялась, что для него этот запах остается лишь фоновым шумом, иначе мой секрет рассыплется, как карточный домик. Раскрытие грозило не только признанием в обмане. Он узнал бы о моём истинном мастерстве фехтования и, что куда опаснее, о подлинном уровне моей магии. Чем больше у меня талантов, тем полезнее я становлюсь как инструмент в его руках. Безусловно, в мире большой политики это весомый плюс, но мне меньше всего хотелось превращаться в «ценный экспонат» в его частной коллекции. Впрочем, терзаться сомнениями было уже поздно. Я буквально вертелась перед его носом, «фоня» собственной силой. Если поначалу он мог списать всё на пассивный дар, скрытый глубоко внутри, то теперь наверняка осознал: я не просто одарена, я умею этой энергией управлять. Но, вопреки моим потаённым страхам, Каэль хранил ледяное, почти осязаемое молчание. Ни единого слова об облике юноши, ни малейшего намека на мои магические манипуляции. Он лишь неустанно буравил меня взглядом своих алых глаз, пристально, точно под микроскопом, отслеживая каждый жест и манеру, которые мне так упорно прививали наставники. Судя по отсутствию колких замечаний и едкого сарказма, мой прогресс его вполне устраивал. Возможно, именно в этом крылась причина его немногословности? Вероятно, он осознал, что мои тайные вылазки в Академию ни в коей мере не вредят нашей сделке, а лишь до блеска оттачивают то «оружие», которое он столь расчётливо приобрёл у алтаря. Постичь, что в действительности происходит в голове этого человека, было задачей за гранью возможного. Я привыкла считывать людей, как открытые фолианты: по едва заметному движению бровей, по тому, как невольно сжимаются пальцы или тяжелеет дыхание, я всегда безошибочно знала, чего ждать от собеседника. Но Каэль оставался для меня запертым ларцом с двойным дном и хитроумным шифром. Я кожей чувствовала, почти осязала, что вызываю в нём глухое раздражение, а порой и неистовую ярость. Однако он, в благородном отличии от моего «отца», не спешил вымещать на мне скопившуюся желчь. Он мастерски игнорировал моё присутствие, не сводя при этом с меня того самого изучающего взгляда, от которого порой зудели лопатки и хотелось зябко передернуть плечами. Впрочем, я платила ему той же монетой. Каэль уже однажды недвусмысленно дал понять, что считает мой язык слишком дерзким, а нрав — непокорным. И пока он не снисходил до светских бесед, я предпочитала запечатывать свои мысли внутри. Я не сомневалась: стоит мне разомкнуть губы, и это хрупкое, зыбкое перемирие в столовой взлетит на воздух в то же мгновение. Поэтому мы просто вели безмолвную позиционную войну, наблюдая друг за другом, словно два хищника, делящих одну территорию и всё ещё не решивших — пора ли нападать или стоит ещё немного выждать.

***

В отличие от удушливой, почти осязаемой атмосферы затяжных трапез в поместье, в Академии мне дышалось на удивление легко. Здесь я была под прицелом колючих взглядов местной «элиты», но этот вызов лишь бодрил. Как я и предсказывала, в первые дни наша вражда ограничивалась ядовитым шёпотом за спиной да высокомерным прищуром «золотой молодёжи». Однако фаза холодной войны продлилась недолго — ровно до того момента, когда в тренировочном зале впервые зазвенела сталь. На практическом занятии по фехтованию я без лишних слов предъявила свои права. В спаррингах я методично, с холодным и беспощадным изяществом втаптывала в грязь раздутое самолюбие избалованных выскочек, указывая им их истинное место — у моих ног. Я была объективно сильнее, хитрее и, что важнее всего, на порядок быстрее. Бесспорно, мои одногруппники обладали талантом и заслуженно занимали места в первом классе, но им катастрофически не хватало того ледяного отчаяния, что годами ковалось в моей избитой душе. У них было всё: громкие имена, поддержка родов и ясное будущее. У меня же — лишь верный клинок и яростная, выжженная в самом сознании жажда выжить. Академия долгие годы оставалась тем единственным маяком, ради которого я безропотно терпела ад в герцогском поместье. Я могла бы исчезнуть и раньше, раствориться в сточных канавах трущоб, но какая-то болезненная, почти рабская надежда заставляла меня цепляться за постылые стены. Глупое, детское желание верить, что я всё же хоть кому-то нужна в своей «семье», держало меня на незримой, удушающей привязи. И когда Джимми предложил план с поступлением, я осознала: это мой единственный шанс обрубить гнилые нити прошлого разом и навсегда. Я пробивалась к этому дню сквозь годы унижений, и теперь не собиралась отступать ни на дюйм. Но больше всех тот поединок запомнился Рейну. Из всей этой компании он оказался единственным, кого я в тот день могла счесть истинным соперником, по-настоящему достойным моего уважения. Его сила не была показной — она была честной, и наш танец на мечах стал тем редким моментом, когда я на миг забыла о своей маске. Он вышел на арену последним — массивный, точно изваяние из тёмного камня, отбрасывающее тяжёлую тень на засыпанный песком пол. Широкие плечи, пугающая мощь в каждом движении и взгляд холодного хищника, привыкшего сокрушать врага без лишних усилий. Рейн не разменивался на ядовитые насмешки и не щеголял изысканными поклонами. Он просто молча встал в стойку, и воздух вокруг него будто наэлектризовался в предчувствии неизбежной бури. Мы сошлись. Его клинок обрушивался на меня с ужасающей точностью: каждый удар нёс в себе сокрушительную силу, способную раздробить кости даже сквозь закалённую сталь доспеха. Он давил массой, рассчитывая, что я дрогну, отступлю или потеряю равновесие под этим железным прессом. Но я не пятилась. Я скользила, уклонялась и ныряла под его размашистые замахи, подобно неуловимой тени. Мои ноги вели свой безупречный танец на песке, а дыхание оставалось ровным — годы ночных тренировок научили меня выжидать, беречь силы и разить в тот единственный миг, когда противник откроется. Я видела, как в нём закипает ярость — сначала едва заметная, но с каждым промахом всё более необузданная. Лицо Рейна потемнело, на скулах заиграли желваки, а удары стали резче, теряя ту опасную расчётливость, что была вначале. В его глазах вспыхивало изумление, сменявшееся глухим раздражением, пока наконец не проступило нечто новое: горькое, выстраданное уважение. Развязка наступила внезапно. Вложив в выпад всю свою мощь, Рейн попытался прижать меня к барьеру, надеясь закончить бой одним рывком. Я ушла влево, чувствуя, как его сталь поёт в миллиметре от моего плеча, крутанулась на пятках и нанесла встречный удар. Не силовой, не грубый — чистый и молниеносный, как росчерк молнии. Остриё моего меча замерло в считаных сантиметрах от его кадыка. Арена погрузилась в мёртвую тишину. Рейн тяжело, со свистом дышал, глядя на меня сверху вниз. В его взоре больше не осталось места высокомерию — лишь холодное, почти болезненное признание моей силы. Он медленно опустил клинок и коротко кивнул. Этот скупой жест стоил для меня больше, чем любые восторженные овации толпы. После того памятного поединка атмосфера в аудитории неуловимо изменилась. В палитре чувств моих однокурсников по-прежнему доминировало презрение к «безродному», но теперь к нему примешалась новая, терпкая нота — осторожность. И это была моя первая значимая победа. «Золотые мальчики» больше не пытались «случайно» задеть меня плечом в тесных переходах и прикусывали свои острые языки, стоило мне оказаться поблизости. В их зрачках поселился инстинктивный страх. Пусть они не любили Эл Араи, но они научились его опасаться. Для начала пути этого было более чем достаточно.