Лучший для мира или лучший для Мира?

Арена «остывала». Гул многотысячной толпы всё еще стоял в ушах фантомным звоном, хотя трибуны давно опустели. В воздухе пахло озоном, горячим пластиком и чем-то горьким — запахом поражения, который Даня чувствовал кожей. Он не ушел в раздевалку со всеми. Он сидел на краю сцены, свесив ноги в пустоту темного зала. В руках он сжимал свою джерси, и его плечи мелко дрожали. Даня всегда хотел быть не просто хорошим — он хотел быть безупречным. Лучшим. Тем, на кого смотрят с обожанием, а не с жалостью. Но сегодня кнопки нажимались не так, тайминги подводили, и теперь цифры в статистике жгли ему глаза. — Я бесполезный, — прошептал он в пустоту зала. — Просто балласт. Слезы обожгли щеки, капая на яркую ткань командной формы. Даня зажмурился, пытаясь подавить всхлип, но когда почувствовал на плече тяжелую, до боли знакомую руку, его окончательно прорвало. Мирослав сел рядом. Он не стал говорить дежурных фраз про «это всего лишь игра» или «в следующий раз получится». Он знал, что для Дани это никогда не было «всего лишь игрой». Это была жизнь. — Посмотри на меня, — тихо, но властно приказал Мирослав. Даня покачал головой, пряча лицо в ладонях. — Уходи, Мир. Тебе не стоит тратить время на того, кто слил финал. Мирослав не отступил. Он мягко, но настойчиво убрал руки Дани от его лица. В полумраке стадиона глаза Мирослава казались почти прозрачными. — Послушай меня внимательно, — Мирослав подался вперед, сокращая расстояние до минимума. — Там, на экранах, могут быть любые цифры. Твиттер может захлебываться ядом. Но когда я смотрю на тебя в игре, я вижу не статистику. Я вижу сердце этой команды. Я вижу человека, ради которого я готов перевернуть любую карту. Мирослав взял лицо Дани в свои ладони, вытирая слезы большими пальцами. — Для них ты можешь быть кем угодно. Но для меня... ты лучший. Не потому, что ты не ошибаешься, а потому, что ты единственный, кто заставляет меня верить, что мы можем победить даже в аду. Ты мой чемпион, Дань. Всегда. Даня смотрел на него, и в груди наконец-то начало отпускать это ледяное чувство собственной никчемности. Взгляд Мирослава был таким искренним, таким горячим, что Даня на секунду забыл, где они находятся. — Ты правда так думаешь? — хрипло спросил он. Мирослав вместо ответа подался вперед. Это было безумие — они сидели прямо в центре сцены, под прицелом выключенных, но всё еще направленных на них камер. Любой мог зайти. Любой мог увидеть. Но в этот момент Мирославу было плевать. Он накрыл губы Дани своими. Поцелуй был соленым от слез, но невероятно нежным и отчаянным. Это было признание, которое не нуждалось в словах. Мирослав целовал его так, будто передавал ему всю свою силу, всю свою веру. В этот момент за кулисами послышались шаги и приглушенный голос Андрея: — Да где они застряли? Вадим уже... Андрей замер в проходе, увидев две фигуры в центре сцены, слившиеся в один силуэт на фоне пустых трибун. Он застыл на секунду, его глаза расширились. Он медленно поднял руку, останавливая идущего следом Диму. — Э-э... Дим, погоди, — Татаринович быстро развернулся, преграждая путь остальным. — Там... там технические работы на сцене. Свет чинят. Пошли в автобус, они догонят. — Какие работы? — удивился Соколов. — Долгие, Диман. Очень важные работы, — Андрей почти силой потащил парней обратно, бросив последний короткий взгляд на сцену и едва заметно улыбнувшись. А на сцене Даня наконец отстранился, тяжело дыша. Он прижался лбом к плечу Мирослава, чувствуя, как внутри него рождается небывалое спокойствие. — Спасибо, — прошептал он. Мирослав притянул его к себе, накрывая курткой. — Пойдем домой, лучший игрок мира. Нам еще завтра тренироваться. Даня улыбнулся — впервые за этот долгий день. И в этой улыбке уже не было боли. Только тихая, уверенная сила.