Апокалипсис 204

      Спустя четыре дня после возвращения, когда швы ещё напоминали о себе тупой болью, а база жила в хрупком перемирии, я вышла на плац. Часы показывали 23:43. Тишина была густой, почти осязаемой. Я начала медленно разминаться, слушая своё тело, чувствуя, как каждое движение отзывается эхом в заживающих мышцах. Боль была фоном, привычным спутником.       Я не услышала её шагов. Только резкое движение сбоку, и кулак, вложенный во всю силу, обрушился мне прямо в солнечное сплетение. Воздух вырвался из лёгких со свистом. Я согнулась пополам, мир на мгновение помутнел, заполнившись белыми искрами боли. Я осела на землю. Юна стояла надомной. Её лицо, освещённое тусклым светом прожектора, было искажено не просто ненавистью. Это был триумф. Чистый, незамутнённый триумф.       — Думала, всё тебе простили? — прошипела она, её голос был сладок, как яд. — Да ты хоть знаешь, как он с ума сходил? Как вся база стояла на ушах? И всё это из-за какой-то девки, что пудрит ему мозги!       Я стояла на коленях, держась за живот, но посмотрела на неё снизу-вверх.       — Мразь, — выдавила я сквозь стиснутые зубы. — Когда до тебя дойдет, что мы с ним только… друзья?       Она замерла. Её брови поползли вверх, глаза сузились до щелочек от недоверия, а потом она рассмеялась. Резко, презрительно.       — Друзья? — она повторила, как будто услышала самое смешное слово на свете. — Ты слепая или просто глупая? Друзья так не смотрят. — Её лицо снова исказилось, на этот раз холодной, расчётливой жестокостью. — Но это уже неважно. После сегодняшнего дня он и думать о тебе перестанет. Навсегда.       — Да. Подрочи ему как следует. Может, и правда поможет. — Я села на землю, превозмогая боль, и криво ухмыльнулась. Её лицо побагровело. Она снова замахнулась, её глаза были полны желания разбить, уничтожить. Но удар так и не опустился. За спиной раздался голос. Просто одно слово, произнесённое с ледяной, смертельной чёткостью.       — Юна.       Тэхён стоял в трёх шагах. В полном тактическом снаряжении, как будто не ложился. Его лицо было бледным, абсолютно неподвижным, но в глазах бушевал такой чистый гнев, что от него стыло в жилах. Чимин и Чонгук уже бежали через плац с другой стороны, но он их, казалось, не видел.       — Ты только что подняла руку на моего солдата, — сказал он тихо. И эта тишина была в тысячу раз страшнее любого рёва.       Я, всё ещё кряхтя, выдавила.       — А вот и он. Фас. — Я закрыла глаза, всё ещё держась за бок.       Двумя быстрыми, хищными шагами он оказался рядом. Его рука молниеносно сжала запястье Юны. Юна вскрикнула от неожиданности и боли.       — Ты нарушила последнее правило, которое удерживало меня от того, чтобы вышвырнуть тебя за периметр к тем, кто тебя явно ждёт, — его голос был низким, ровным, будто он диктовал приговор. — Голден, возьми её под арест до утра. Затем на первом же транспорте к отцу. Пусть лично объясняет ему, почему её «дипломатическая миссия» закончилась попыткой избиения моего бойца.       Чонгук был рядом мгновенно, его лицо было мрачным, как туча. Он взял Юну под локоть, его хватка не оставляла сомнений. Её увели. Она вырывалась, плевалась словами, бросая на меня взгляд, полный такой лютой ненависти, что, казалось, она могла бы убить им на месте.       Тэхён повернулся ко мне. Весь его гнев, направленный на неё, исчез, сменившись холодной, мгновенной оценкой. Его глаза пробежали по моей позе, по рукам, прижатым к животу.       — Ты ранена? Серьёзно?       Я попыталась распрямиться, сделать вид, что всё в порядке.       — Не. Просто полежать решила. Устала. Импровизированная медитация.       Он смотрел на меня долгим, невыразительным взглядом, который видел насквозь. Затем тихо, почти незаметно вздохнул. И, не сказав больше ни слова, наклонился. Одной рукой под колени, другой — под спину. Поднял. Не как хрупкую вещь, а твёрдо, уверенно, игнорируя моё инстинктивное желание вырваться.       — Иногда, — проговорил он сквозь зубы, быстрыми шагами неся меня к зданию санчасти, — у меня возникает мысль, что ты нарочно ищешь неприятности. Исключительно чтобы проверить предел моего терпения на прочность. — Он бросил на меня взгляд. — И да. Молчи. Я не собираюсь слушать тебя.       Чимин, поспевавший рядом, пытался скрыть улыбку, но у него плохо получалось.       — Ага, — фыркнула я. — Может, мне ещё рот скотчем залепишь для надёжности?       Он резко остановился и посмотрел на меня. В его глазах, помимо раздражения, промелькнула опасная, острая искорка.       — Не подавай мне идей. — Он снова зашагал. — Но сейчас я предпочту, чтобы ты просто заткнулась и позволила себя вылечить.       — Боже, — закатила я глаза. — Да пожалуйста. Делайте со мной что хотите, командир.       Он остановился прямо перед дверью санчасти, всё ещё держа меня на руках, и наклонил голову так, что его губы оказались в паре сантиметров от моего уха.       — Осторожнее со своими словами, Шин, — прошептал он, и его голос был низким, обволакивающим, полным невысказанного обещания. — Иначе я могу воспринять их слишком буквально. А тебе сейчас, — он отодвинулся, глядя мне в глаза, — нужно лечиться. А не… отвлекаться.       Он зашёл внутрь и уложил меня на койку с непривычной, почти неловкой осторожностью. Но его глаза всё ещё горели тем же тёмным, беспокойным огнём. Санитар, господин Ли, увидев его выражение, торопливо принялся за осмотр.       — И снова здравствуйте, господин Ли, — слабо улыбнулась я, хотя живот горел огнём.       Господин Ли, покачивая головой, начал ощупывать ушиб.       — Вы двое… — пробормотал он. — Как два заряженных пистолета, нацеленных друг на друга. Только курки всегда взведены. — Он бросил быстрый взгляд на Тэхёна, который стоял у стены, скрестив руки, и не сводил глаз с его рук. — Кто-то из вас должен быть хоть немного благоразумнее.       Тэхён фыркнул.       — Она не имеет ни малейшего понятия, что это слово означает.       — Он прав, — согласилась я, корча гримасу от боли, когда господин Ли надавил на синяк. — Я ни черта не смыслю во всех этих умных словечках.       Господин Ли закатил глаза, но уголки его губ дрогнули. Закончив, он наложил тугую повязку.       — Никаких тренировок, никаких вылазок, никакого поднятия тяжестей. Три дня. Минимум. — Он посмотрел на Тэхёна. — И, командир, ваша задача — проследить, чтобы она слушалась. Иначе швы разойдутся.       Тэхён кивнул, его лицо стало каменным от серьёзности.       — Она не сдвинется с этой койки без моего личного разрешения. — Он подошёл ближе, наклонился, и его голос стал тихим, только для меня. — Слышала? Три дня. Полный покой. Или я привяжу тебя к койке ремнями. Выбирай.       — О-о-о, — протянула я. — Снова скатываемся к доброму, старому БДСМ. Я не против. Привязывай.       Он закрыл глаза на секунду, будто молился о терпение. Когда открыл их, в его взгляде была дикая смесь раздражения и, к моему удивлению, невольного восхищения.       — Ты абсолютно невыносима. — Он повернулся к двери. — Я вернусь через час. Если тебя здесь не будет… — Он обернулся на пороге, и его взгляд обещал самые неприятные последствия из всех возможных. — …тебе не понравится, что будет дальше.       Он ушёл. Господин Ли тихо рассмеялся, протирая инструменты.       — Он прав. Вы невозможны. Но, чёрт возьми, — он посмотрел на меня поверх очков, — похоже, вы друг друга заслуживаете.        — Кто бы мог подумать, что моё присутствие так всколыхнёт его заледенелую душу. — Я слабо улыбнулась.       Господин Ли замер, положил тряпку и внимательно посмотрел на меня.       — Заледеневшую душу? Детка, этот человек последние два года был не ледяной глыбой. Он был спящим вулканом. Со всеми вытекающими. — Он сделал паузу. — А ты… похоже, стала тем землетрясением, которое заставило его проснуться. Будь осторожна. Вулканы, когда извергаются, могут быть прекрасны. Но они всегда несут разрушение.       — И вы туда же, — усмехнулась я. — В моём сердце, между прочим, полный штиль. Пока эта война не закончится, я никого туда не впускаю. — Улыбаюсь. — Записываете?       Он покачал головой, но улыбка не сходила с его лица.       — Да, да, записываю. Теперь отдыхай, солдат. Пусть твой «штиль» остаётся спокойным, пока тело заживает. — Он поправил одеяло. — И постарайся не доводить нашего командира до сердечного приступа. Он нам всем ещё нужен.       — Ох, — вздохнула я. — Непосильная задача. Но я буду стараться. Честно. — Потом, уже засыпая, пробормотала. — Дурачок… влюбился, что ли…       Господин Ли только рассмеялся в ответ.              Следующие три дня прошли в непривычном мире. Тэхён действительно превратился в мою тень. Он запрещал всё, но он же трижды в день появлялся в санчасти — приносил еду (не пайки, а что-то приготовленное), молча проверял повязку и садился на стул у койки. Иногда просто смотрел в окно, а иногда вполголоса обсуждал текущие дела базы, планы укреплений, будто советовался. Он не прикасался ко мне без необходимости. Но его присутствие было тяжёлым, тёплым и постоянным, как шум генератора за стеной. Находясь под присмотром господина Ли, я стала всё чаще рисовать в своём блокноте. Делать и так было не чего, хотя бы лист бумаги спасал от скуки.              На четвёртый день господин Ли снял предписания. Тэхён зашёл как раз в этот момент. Его лицо было непроницаемым.       — Готова к работе? Или тебе нужно ещё пару деньков «восстановления»? — спросил он. Но в уголках его глаз играла озорная, едва заметная искорка. Он знал, что я уже готова лезть на стену от безделья.       — Только не нагружай сильно, командир, — взмолилась я, с трудом скрывая нетерпение. Он ухмыльнулся. Настоящей, широкой, неприкрытой ухмылкой, которая на мгновение стерла с его лица все следы усталости и сделала его почти молодым.       — Обещать не буду. — Он протянул руку, чтобы помочь мне спуститься с койки. — Но начнём с малого. Пять километров быстрым шагом. Для разминки.       Когда мы вышли на плац, Чимин и Чонгук уже ждали, строевым шагом разминаясь. Чимин подмигнул мне. Чонгук покачал головой, но улыбка никак не хотела сходить с его лица. Казалось, всё вернулось. Только воздух между нами стал другим. Не таким натянутым. Вулкан, может, и не извергался, но он определённо больше не спал.       Но мир был хрупок. Он треснул через неделю, во время очередной вылазки. Я снова ослушалась. Не из упрямства, а из-за расчёта. Но расчёт не совпал с его планом. Я подвергла риску не только себя, но и ход всей операции.       Он не кричал на меня при всех. Он просто, по возвращении, жестом велел следовать за ним в кабинет. И когда дверь закрылась, он обернулся. Его лицо было не маской ярости. Оно было ледяной, бесстрастной глыбой. И это было страшнее в тысячу раз.       — Почему? — спросил он тихо. Голос был низким, ровным и смертельно опасным. — Объясни мне. Почему ты постоянно, раз за разом, проверяешь на прочность каждую границу, каждое правило, каждый мой приказ?       Я молчала, сжав кулаки. Боль в боку, казалось, вернулась. Он внезапно ударил кулаком по столу. Не громко. Но с такой силой, что все предметы на нём подпрыгнули и зазвенели.       — Ответь! — его голос сорвался, в нём впервые прозвучала неконтролируемая нота. — Я заслуживаю хотя бы этого! Хотя бы объяснения!       — Я посчитала, что так будет лучше! Для всех! — выпалила я, глядя ему прямо в глаза.       — Лучше? — он издал горький, сломанный звук, похожий на смех. — Лучше для кого? Для тебя, которая снова оказалась в полушаге от смерти? Или для меня, который должен был… — Он резко оборвал себя, провёл рукой по лицу. Вся ярость вдруг ушла, оставив после себя только сокрушительную усталость. — Знаешь что? Выйди. Просто… выйди.       Я стояла, не двигаясь. Не веря. Он не смотрел на меня. Его взгляд был прикован к старой, потёртой карте на стене.       — Это приказ, Шин. Выйди. Пока я не сказал того, о чём мы оба будем жалеть до конца своих дней. — Его голос стал пустым, безжизненным. И это было самое ужасное.       — Нет, — прошептала я.       Он медленно повернулся. Его глаза сузились до холодных щелочек. В три шага он преодолел расстояние между нами. Его руки впились в мои плечи и прижали к стене. Но в этом не было страсти. Это было отчаяние.       — Чего ты от меня хочешь? — он прошипел, его лицо было в сантиметре от моего. — Что я должен сделать? Продать душу? Отдать команду? Скажи! Потому что я больше не знаю! Я не знаю, как до тебя достучаться!       — В этом и суть! — выкрикнула я, чувствуя, как слёзы подступают к глазам. — Это жизнь! Она не укладывается в твои схемы! Иногда нельзя следовать приказам, иногда нужно думать!       Он издал звук, похожий на рычание загнанного зверя, и оттолкнул меня, проходя руками по волосам, будто пытаясь вырвать их.       — Тогда, может, тебе не место здесь? — вырвалось у него, громко, отчаянно. — Может, тебе стоит уйти, если ты не можешь принять самые простые правила выживания? — Как только слова сорвались с его губ, он замер. Понял. Его лицо побелело. — Я…       — Молчи, — перебила я, голос дрожал.       Он замолчал. Его челюсть была сжата так, что, казалось, вот-вот треснет. В его глазах бушевала буря, которую я не могла расшифровать. Он сделал шаг назад. Потом ещё один. Как будто моё присутствие физически жгло его.       — Уходи, — прохрипел он, отвернувшись к окну. — Пожалуйста. Просто уходи.       Я не сдвинулась с места. Не могла. Он не выдержал. Резко развернулся, его рука со свистом рассекла воздух… и замерла в сантиметре от моего лица. Она дрожала. Дрожала от невероятного напряжения. Он не мог ударить меня.       — Чёрт! — закричал он, отворачиваясь и со всей силы ударяя кулаком в бетонную стену. Раздался глухой, кошмарный стук, и на серой поверхности остался кровавый отпечаток. — Чёрт возьми, Рири! Почему ты не можешь просто слушаться?!       Он опустился на пол, прислонившись к стене под кровавым пятном, и спрятал лицо в ладонях. Его плечи содрогнулись один раз, судорожно, а затем замерли. В комнате повисла тишина, тяжёлая, разбитая, как осколки стекла.       — Да потому что ты многого не замечаешь! — голос мой сорвался. — Твоя логика не дает тебе нестандартно мыслить!       Он медленно поднял голову. Его глаза были красными, но теперь в них горел не гнев. Холодная, отточенная ясность.       — Нестандартно мыслить? — переспросил он тихо. — Это «нестандартно» — броситься на трёх вооружённых людей в одиночку? Это «нестандартно» — рисковать единственным шансом на выполнение миссии ради... чего? Героизма? Доказательств?       Он поднялся. Движения были медленными, уставшими, как у очень старого человека.       — Моя «логика» держит людей в живых. Она держит базу в рабочем состоянии. И, да, иногда она требует слепого повиновения. Потому что на войне, — он смотрит мне прямо в глаза, — дисциплина — это не контроль. Это то, что разделяет жизнь и смерть. И я не позволю тебе перейти эту грань только потому, что тебе кажется, что ты знаешь лучше.       — Отлично! — закричала я, и слёзы наконец хлынули. — Молодец! Продолжай в том же духе! Будь идеальным командиром для своих роботов!       Моя ярость, кажется, достигла цели. Он застыл. Совершенно неподвижно. Его лицо было каменной маской, но в глазах что-то надломилось. Когда он заговорил, его голос звучал странно спокойно, отрешённо.       — Хорошо.       Он подошёл к столу. Открыл ящик. Достал свой служебный пистолет. Не спеша положил его на стол передо мной.       — Если я такой ужасный командир… если моя логика настолько ошибочна… тогда бери. — Он кивнул на пистолет. — Возьми командование. Покажи мне, как это делать «правильно». — Он отступает на шаг, его руки опущены по бокам, поза полной капитуляции, которой я никогда от него не видела. — Я устал, Рири. Устал сражаться с врагами снаружи. И с тобой — внутри этих стен. Так что давай. Возьми это. Всё это. Базу. Отряд. Мою жизнь. Всё.       Я смотрела на пистолет. На его белое, истощённое лицо. И моё сердце разорвалось.       — Ты такой дурак… — прошептала я, качая головой.       — Да, — тихо согласился он, без тени прежней жёсткости. — Возможно, я дурак. Дурак, который думал, что может построить что-то среди этого хаоса. Который думал, что может…— Он оборвал себя, снова покачал головой. — Неважно. Просто... решай. Либо ты следуешь приказам, как часть этой команды, либо... ты ищешь другое место. Я больше не могу этого выносить.       Это не был ультиматум. Это был конец. Наш конец.       — Хорошо, — сказала я, голос звучал чуждо. — Удачи.       Я развернулась и вышла. Дверь закрылась за мной с глухим, окончательным стуком. Он не попытался остановить. Я не пошла в казарму. Я пошла на склад. Нашла сломанный нож, который когда-то был моим основным. Собрала всё в старый рюкзак. Это заняло минут двадцать. Двадцать минут, за которые мир перевернулся.       Когда я вернулась в свою комнату, у двери уже стоял он. Чимин. Его лицо было искажено беспокойством.       — Рири… что случилось? — Чимин увидел рюкзак в моих руках, и его глаза расширились. — Ты не… ты же не уходишь?       За его спиной, словно из воздуха, возник Чонгук. Его обычно спокойное лицо было напряжённым.       — Командир… в кабинете. Не выходит. Не отвечает. Просто сидит и смотрит в стену.       Они оба смотрели на меня, ждали объяснений. А я не знала, что им ответить.       — Он дал мне выбор, — наконец выдавила я, горько улыбаясь. — Остаться и следовать его тупым приказам или уйти. Угадайте, что выбрала я.       Чимин и Чонгук переглянулись. В их глазах был не просто шок. Был страх. Настоящий страх.       — Он не это имел в виду, — быстро заговорил Чимин, делая шаг вперёд. — Он… он просто не умеет говорить. Он боится потерять тебя. Мы все видели, что было, когда ты пропала. Он перестал быть... человеком.       Чонгук кивнул, его кулаки были сжаты.       — Он сейчас не в себе. Дай ему время. Дай… нам время.       Но даже когда они говорили это, в их глазах читалась неуверенность. Они знали его. Они знают, что когда он что-то говорит, что это значит. И этот разрыв может оказаться окончательным.       — Парни… — голос мой сорвался. — Я устала. Устала от того, что он мне не доверяет. Это война. И она непредсказуемая. Я сражаюсь за нас всех. И иногда за это нужно чем-то жертвовать. Но я никогда не хотела, чтобы это приравнивалось к… к предательству. К выгону.       Чимин положил руку мне на плечо. Его прикосновение было твёрдым, дружеским. От чего внутри что-то надломилось.       — Мы знаем. И он знает. Он просто… он не умеет это показывать. Никто не учил его быть чем-то другим, кроме скалы. — Он вздохнул. — Но если ты уйдёшь… это сломает его. По-настоящему.       — И нас тоже, — тихо добавил Чонгук, глядя куда-то мимо меня.       В этот момент дверь штаба, что была в дальнем конце плаца, открылась. Вышел Тэхён. Он увидел нас троих. Его шаг на мгновение замедлился. Его лицо было той же каменной маской. Но я заметила, как его взгляд, быстрый, скользнул по рюкзаку в моих руках. Он ничего не сказал. Просто развернулся и пошёл в противоположную сторону. Его фигура, прямая и одинокая, растворялась в сумерках.       — Я не знаю, что делать… — прошептала я, глядя ему вслед. Чимин посмотрел на удаляющегося командира, потом на меня.       — Побудь. Хотя бы сегодня. Дайте друг другу остыть. — Он осторожно взял мой рюкзак. — Пожалуйста. Ради нас. Ради… команды.       Чонгук кивнул, его глаза были серьёзными, почти умоляющими.       — Мы семья, Феникс. Несовершенная, сломанная, но семья. А семьи… они не сдаются. Не так.       Они ждали. А я смотрела на тот пустой коридор, где только что растворился он. И на горизонте гасло солнце, заливая базу багровым светом — цветом крови, боли, но и цветом заката, который обещал, что ночь не вечна.       — Ладно, — сдалась я, чувствуя, как из меня уходит последняя сила. — Останусь. Но больше я с ним ни в одну вылазку не пойду.       Чимин и Чонгук переглянулись с безмерным облегчением. Чимин вернул мне рюкзак.       — Спасибо. — Он посмотрел в ту сторону, куда ушёл Тэхён. — Он… он остынет. Дай ему время.       Но время, казалось, работало против нас. Вечером Чимин принёс ужин и сообщил, что Тэхён ушёл в ночной патруль. Один. Нарушив своё же железное правило о минимальном составе дозора.       — Он нарушает свои собственные приказы, — прошептал Чимин, его голос был полон беспокойства. — Такого я ещё не видел. Никогда.       

***

      Утром Тэхён вернулся. Весь в пыли, с пустыми глазами. Прошёл мимо всех, не сказав ни слова, и снова заперся в штабе. Разрыв стал физическим. Мы были на одной базе. В разных вселенных.       На следующий день я сидела в столовой. Без эмоций. Пустая. Водила ложкой по тарелке холодной каши, не видя её. Чимин сел напротив. Отодвинул тарелку и поставил передо мной кружку горячего, чёрного как смоль кофе.       — Он не ел. Не спал. Чонгук пытался говорить с ним стоя под дверью — никакого ответа. — Он посмотрел мне в глаза. — Это съедает вас обоих. И рушит команду.       К столу подошёл Чонгук. Его лицо было мрачным, как перед боем. Мы с Чимином напряглись.       — Новая информация от наблюдателей. «Ужи» концентрируют силы к северо-востоку. Готовят что-то большое. Нам нужен наш лидер. И нам нужна ты. Вместе.       Они не просили меня мириться. Они говорили о выживании. И теперь выживание зависело от того, сможем ли мы собрать осколки обратно. Я отпила кофе. Горячая горечь вернула меня к реальности.       — Где его поднос с едой? — Чимин и Чонгук обменялись быстрым взглядом. В их глазах вспыхнула искра надежды.       — Там, — кивнул Чимин в сторону кухни. — На подносе. Он ещё не трогал… ни один из трёх, что мы оставляли у двери.       — Я покажу. — Чонгук встал.       На кухне на столе действительно стоял поднос. Еда на нём выглядела печально — холодная, заветренная, непривлекательная.       — Он даже не открывал дверь, чтобы забрать, — тихо сказал Чонгук.       Я посмотрела на эту еду, затем на полки. И решила. Не думая, почти на автомате, я зашла на кухню, сняла с гвоздя чей-то засаленный фартук и начала готовить. Руки помнили движения, которые не использовались годами. Ещё со времён, когда готовка была не необходимостью, а творчеством.       Чимин и Чонгук молча наблюдали. Чимин незаметно убрал старый поднос. Чонгук, словно читая мои мысли, подавал нужные ингредиенты: немного консервированной тушёнки, яичный порошок, специи, найденную луковицу. Когда простенькая, но ароматная яичница с мясом и луком была готова, Чимин протянул чистый поднос.       — Он… он любит добавлять этот соус, — тихо сказал Чонгук, указывая на маленькую, самодельную бутылочку с соусом на дальней полке. — Если хочешь.       Я кивнула, добавила хорошую порцию. Пахло так, что даже уставшие солдаты в столовой оборачивались. Я взяла поднос с небольшой кастрюлей и пошла к штабу. Они не сказали «удачи». Их молчание было громче любых слов.       Я подошла к двери, постучалась. Тишина. Дёргаю ручку. Никак. Спрятав свою гордость и обиду в самый дальний угол своей души, наконец заговорила.       — Я выбью дверь, если ты не откроешь, — сказала я ровно. Из-за двери донёсся голос. Хриплый, изношенный, едва узнаваемый.       — Уходи, Шин. — Не было ни ярости, ни силы. Только бесконечная, всепоглощающая усталость.       Я поставила поднос на импровизированный ящик в коридоре. Затем достала из пучка волос одну из своих невидимок — старую привычку «Ястребов» — и вставила её в замочную скважину. Лёгкий щелчок. Я убрала шпильку обратно, взяла поднос и вошла.       Он сидел за своим столом. Не в кресле. На стуле, отодвинутом в сторону. Просто сидел и смотрел в стену. Когда дверь открылась, он даже не повернул головы. Но я увидела, как напряглись его плечи. На столе перед ним лежал его пистолет. И одна-единственная пуля. Рядом.       — Я сказал уйти, — произнёс он монотонно, всё ещё глядя в стену.       Комната была в хаосе. Карты скомканы и разбросаны, стул опрокинут, осколки разбитой кружки на полу. Это не было контролируемым разрушением. Это был крах.       Я поставила поднос на тумбочку у двери. Подошла к столу. Спокойно взяла пистолет. Пулю. Он наконец поднял на меня взгляд. Его глаза были красными, пустыми, как провалы в земле после взрыва. В них не было ничего. Абсолютно ничего.       — Отдай, — сказал он тихо, и в его голосе не было силы, только какая-то детская беспомощность. Он протянул руку. Она дрожала. Не от гнева. От полного истощения. — Ты не можешь этого сделать. Даже если ты считаешь меня монстром… даже если ты ненавидишь меня сейчас… ты не можешь это сделать. Потому что тогда… тогда ты станешь хуже, чем я.       Я посмотрела на него. На этого сломленного гиганта, сидящего в развалинах его же крепости. И сделала единственное, что могло до него достучаться. Я зарядила пистолет. Медленно, на его глазах. Потом подняла его и приставила дулом к собственному виску.       — Считай до трёх, — сказала я абсолютно ровным голосом.       Он вскочил так стремительно, что стул с грохотом отлетел в стену. Его лицо исказилось чистым, первобытным, животным ужасом. Таким, который не оставляет места для масок или контроля.       — НЕТ! — его крик разорвал тишину, был полон такой отчаянной, разрывающей душу паники, что мне стало физически больно. Он рванулся вперёд, но замер в двух шагах, его руки судорожно дрожали в воздухе. — Рири, пожалуйста… ради всего святого, положи это. Пожалуйста…       И тогда я увидела слёзы. Настоящие. Неконтролируемые. Они потекли по его жёстким, покрытым пылью и щетиной щекам, оставляя светлые полосы. Вся его каменная стена, всё его железное самообладание рассыпалось в пыль у меня на глазах.       — Я сломался… — хрипел он, его голос был сдавлен рыданиями. — Я знаю, что сломался. Но не это. Не из-за меня. Пожалуйста… я не переживу этого…       Я отбросила пистолет. Он упал на пол с глухим стуком. Я шагнула к нему и прижала к себе. Обхватила его трясущуюся спину. Мы оба медленно осели на пол. Он цеплялся за меня, как утопающий. Его рыдания теперь были громкими, душераздирающими. В них вырывались наружу два года боли, страха, потерь, ответственности, которая давила сильнее любой горы, и той всепоглощающей пустоты, которую он так тщательно скрывал ото всех. Он не пытался остановиться. Не пытался быть сильным. Он просто позволил себе сломаться. И позволил мне увидеть все осколки.       — Прости… — он хрипел мне в плечо, слова тонули в рыданиях. — Прости за всё… Я не знал, как ещё… как ещё удержать тебя в живых… удержать всех… Я так испугался, когда ты пропала… я думал…       Он не мог продолжать. Он просто держался, его тело сотрясалось от каждого судорожного вздоха. И я держала его. Понимая, что это не слабость. Это первая настоящая сила, которую он когда-либо себе позволил — сила быть уязвимым. Сила позволить кому-то другому нести вес. Хотя бы на мгновение. Я поцеловала его в макушку, в спутанные, пахнущие пылью и потом волосы.       — Дурачок… Мы же все загнёмся тут без тебя. Не смей больше так делать. Слышишь? — мои собственные слёзы текли по щекам и капали ему на плечо.       Он кивнул, его лицо всё ещё было прижато ко мне. Постепенно рыдания стали тише, превратились в прерывистые вздохи, потом в тихие всхлипы. Он не отпускал. И через некоторое время, когда в комнате воцарилась тишина, нарушаемая только нашим дыханием, он тихо произнёс.       — Еда пахнет хорошо.       Такая простая, неловкая, человеческая фраза. Я не смогла сдержать лёгкий, срывающийся смешок сквозь слёзы. Он отстранился. Его лицо было опухшим, заплаканным, в красных прожилках. Но в его глазах… впервые за долгое время я увидела не командира. Не монстра. Просто человека. Уставшего, напуганного, но живого.       — Я съем её, — сказал он хрипло. — Если ты… посидишь со мной.       — Я могу ещё и с ложечки покормить, — хихикнула я, вытирая лицо рукавом.       Он усмехнулся. Коротко, хрипло. Провёл ладонью по лицу, смахивая следы слёз, и кивнул на поднос.       — Давай.       Мы так и сели. На пол, прислонившись к стене. Ели передавая одну ложку туда-сюда. Он ел медленно, осторожно, будто заново учился. Но с каждым глотком казалось, что немного жизни возвращается в его щёки, в его глаза.       Когда кастрюля опустела, он отставил её и уставился в пространство перед собой.       — Я не знаю, как быть другим, — признался он тихо. — Это всё, чем я был. Всё, что я умею. Всё, что держало нас на плаву. — Он повернул голову, посмотрел на меня. В его глазах была неуверенность, но вместе с тем и решимость. Новая, хрупкая. — Но я хочу научиться. Если… если ты готова. И если ты… останешься.        — Куда я денусь… — Я положила голову ему на плечо. Оно было твёрдым, знакомым. Потом я встала, потянула его за руку. Он позволил поднять себя. Я повела его, не говоря ни слова, по коридору в его комнату. Он шёл покорно, как ребёнок.       — Тебе надо поспать, — сказала я, укладывая его на узкую армейскую койку. Он тут же закрыл глаза, будто выключился. Но прежде чем я успела отойти, его рука нащупала мою и сжала.       — Не уходи, — прошептал он. — Просто… пока не уходи.       Я села на холодный бетонный пол рядом с койкой, всё ещё держа его руку. Через несколько минут его дыхание стало глубоким и ровным. В дверном проёме показался Чимин. Он заглянул, увидел нас — своего спящего командира и меня, сидящую на полу, — и тихо, по-настоящему, улыбнулся. Потом так же тихо прикрыл дверь.              «Пусть будет мир. Хотя бы на эту одну ночь.»