Хрустальный лед надежды

Девять утра. Майк стоял под дверью квартиры Оди, сжимая в руке два бумажных стаканчика с кофе. Он не спал всю ночь. После вчерашнего разговора его переполняла ярость — на себя, на Тейлора, на судьбу, на эту девчонку в инвалидной коляске, которая смотрела на него с такой тихой, всепонимающей грустью. Её жалость была невыносима. Он купил самый крепкий эспрессо для себя и какой-то капучино с зефиркой для неё — в автомате, не думая. Теперь смотрел на эту дурацкую зефирку, тающую в коричневой пене, и злился ещё сильнее. Он постучал. Тоже три раза, но сейчас это звучало не как вызов, а как капитуляция. Дверь открылась почти сразу. Она была одета в спортивные леггинсы и просторную толстовку, волосы собраны в небрежный пучок. Лицо бледное, но собранное. — Привет, — тихо сказала Оди. — Держи, — он почти сунул ей стаканчик в руки. — Не знаю, как ты пьешь. Она взяла, удивлённо глянув.  — Спасибо. Входи. Сегодня квартира казалась ему ещё теснее. Он заметил, что путь от дивана до кухни свободен — она, видимо, убрала всё лишнее, чтобы могла маневрировать. — Ну что, — Майк поставил свой кофе на стол и снял куртку. Под ней была старая футболка его хоккейной команды «Ястребы». Он видел, как её взгляд на секунду зацепился за эмблему. — Где тут у тебя происходит это… «восстановление»? — Обычно я… пытаюсь делать что-то вот здесь, — она откатилась на середину гостиной, где на полу лежал тонкий спортивный коврик. Рядом валялись эластичные ленты и маленькие гантели, выглядевшие беспомощно. — Врач дал список упражнений. В основном для рук и спины, чтобы… ну, чтобы не атрофировалось всё остальное. — Для ног что? — грубо спросил Майк, подходя к коврику. — Пассивная гимнастика. Массаж. Электростимуляция, но аппарат я уже месяц не включала. — Почему? Оди опустила взгляд на свои руки, сжимавшие стаканчик.  — Больно. И бессмысленно. Гнев снова, горячей волной, подкатил к его горлу. Бессмысленно. А для него это единственный смысл сейчас. — Включи, — приказал он. — Сейчас. И покажи, что там за пассивная гимнастика. Она молча откатилась к тумбочке, достала небольшой аппарат с проводами и липучками. Руки её дрожали. Майк наблюдал, как она с трудом наклоняется, чтобы подключить устройство к розетке, как неуверенно крепит электроды к своим бледным, холодным на вид икрам. Он хотел помочь, но слова застревали. Помочь — означало признать, что это всё всерьёз. Что эти ноги — реальность. — Готово, — прошептала она. — Включай. Она нажала кнопку. Сразу же её тело дёрнулось — тихий, подавленный вздох вырвался из груди. Майк увидел, как мышцы на её ногах неестественно дёргаются под действием тока. Лицо её исказилось гримасой боли. — Сильнее нельзя? — спросил он, подходя ближе. — Можно, но… — Включай на максимум. Если не будет боли — не будет прогресса. — Майк, я… — Включай! — он не сдержался, и его голос прозвучал как хлопок кнута. Она вздрогнула, но пальцы повернули регулятор. Тело её снова дёрнулось, сильнее. Она впилась пальцами в обивку коляски, губы плотно сжались, но звука не было. Только слёзы, которые она отчаянно моргала, наворачивались на ресницы и катились по щекам молча, одна за другой. Майк смотрел на эти слёзы, и что-то внутри него, каменное и злое, дало трещину. Он видел боль. Настоящую, физическую, унизительную. Не ту, что была у него в душе, а простую и жестокую. Он резко наклонился и выключил аппарат. — Ладно, хватит, — буркнул он, отвернувшись. — Делай свою пассивную гимнастику. Показывай. Оди, всё ещё дрожа, отцепила электроды. Она вытерла лицо рукавом толстовки и, сделав глубокий вдох, взяла свою правую ногу чуть ниже колена. Движение было медленным, механическим. Она согнула ногу в колене, потом выпрямила, потом сделала небольшой круговой движение в голеностопе. — Вот так, — сказала она глухо. — По двадцать раз каждое упражнение. Но… силы в ногах нет, всё делается руками. — Дай-ка, — Майк опустился на колени перед её коляской так внезапно, что она отпрянула. Он не смотрел ей в лицо. Его взгляд был прикован к её ногам. Он взял её правую ступню в свои руки. Она была холодной и невесомой, как у куклы. Его собственные руки, привыкшие сжимать клюшку и выдерживать удары, казались неуклюжими и грубыми. — Что дальше? — спросил он, голос потерял свою металлическую остроту. — Сгибание и разгибание. Аккуратно. Он начал двигать её ногой, стараясь повторять её предыдущие движения. Его прикосновение было жёстким, без чувства. Он делал это как упражнение на тренажёре. — Не так сильно, — тихо попросила она. — Связки… — Ладно, — он сбавил напор. Минуту они молчали. В комнате было слышно только их дыхание и скрип колёс коляски, когда она слегка смещалась под его усилиями. — Ты всегда была фигуристкой? — неожиданно для себя спросил Майк, всё ещё глядя на её ногу. — С трёх лет. Бабушка отвела на каток, чтобы «выпустить энергию». И не выпустила, — в её голосе послышались слабые отзвуки улыбки. — А ты? С хоккеем? — С пяти. Отец думал, это сделает из меня «мужика». — Он почти фыркнул. — Получилось, как видишь. — Ты хороший игрок? — спросила она, и в её тоне не было лести, лишь искреннее любопытство. — Лучший, — вырвалось у него автоматически, со старой, глупой бравадой. Потом он вспомнил вчерашнее. «Мазила». И добавил тише, почти неслышно: — Думал, что лучший. Он перешел ко второй ноге. Левая выглядела ещё более безжизненной. Когда он начал её сгибать, Оди тихо ахнула. — Что? Больно? — Не совсем. Это… там был сложный перелом. Всё ещё отдает иногда. Он замедлил движения, стал ещё осторожнее. Его пальцы случайно коснулись её икры, пытаясь найти правильный захват. Кожа была холодной и гладкой. Он вдруг с болезненной ясностью представил, как эти ноги работают на льду — мощно отталкиваются, вращаются в прыжке, плавно скользят в спирали. И сравнение с тем, что он держал в руках сейчас, было невыносимым. — Хватит, — резко сказал он, отпуская её ногу. Он встал, отряхивая колени. — Двадцать раз, ты сказала. Сделала? — Примерно, — она смотрела на него снизу вверх, и в её карих глазах он снова увидел эту пронзительную, невыносимую понимание. — Спасибо. — Не за что, — буркнул он, отворачиваясь и делая глоток остывшего кофе. Горький вкус совпал с чувством внутри. — Завтра тоже в девять. И каждый день. Без выходных. Понятно? — Понятно, сержант. — тихо сказала она. Это почти прозвучало как шутка. Он обернулся, поймал слабую, едва дрогнувшую улыбку в уголках её губ. Это была первая улыбка, которую он увидел на её лице. Она не делала её красивее в привычном смысле. Она делала её… живой. Хрупкой, но живой. — Ладно, — он потянулся за курткой. — Мне нужно… дела. Завтра. — Майк, — Оди снова окликнула его, когда он уже был у двери. — Твой кофе. Ты его почти не пил. Парень взглянул на стаканчик.  — Оставь себе, — сказал он и вышел. На лестничной площадке он прислонился к холодной стене, закрыв глаза. В ноздрях стоял сладковатый запах её свечи, смешанный с запахом пыли и лекарств. В руках он всё ещё чувствовал призрачный холод её кожи и невесомый вес её ноги. «Хромой щенок, — подумал он с отвращением. — И я — дикая собака, которую привязали к нему цепью».