Я тебя не оставлю

Мелкие настойчивые капли застучали по листьям бамбука, зашелестели по крыше хижины, превратили мир в размытую картину серых и зелёных тонов. Лань Ванцзи стоял под низким навесом, прислонившись к деревянному столбу. Несмотря на крышу над головой, ливень проникал и сюда, разве что капли были не такими частыми, но Лань Ванцзи будто и не замечал того, что уже промок. Он всматривался в туманную пелену, а пальцы его, спрятанные в широких рукавах, непроизвольно сжались. Он не боялся дождя — годы скитаний приучили к любой непогоде, — но этот ливень пах сырой землёй и воспоминаниями. Именно таким промозглым и бесконечным был тот дождь, когда он стоял, уронив зонт, ощущая, как ледяные струи проникают сквозь все слои одеяний, доходят до кожи и словно сливаются с тяжестью и холодом, объявшими душу. Тогда он смотрел вслед Вэй Ину, уводившему на гору Луаньцзан людей клана Вэнь. Потом казалось, что дождь длился целую вечность, а когда он закончился, Вэй Ина уже не было в живых. Годы без него всё ещё скалились из прошлого ледяной пустотой. …Шорох шагов за спиной был намеренно громким, насколько это возможно для человека, чья походка всегда оставалась лёгкой. Лань Ванцзи не обернулся — он узнал бы его и с закрытыми глазами, по едва уловимому аромату лотоса и перца, по особой волне тепла, что согревала сердце, когда он приближался. Над головой раскрылся шёлковый зонт. Тёмно-синий, с вытканным по краю серебристым узором в виде облаков — Вэй Ин купил его на днях на деревенском рынке, долго торговался со старухой и, смешав её окончательно шутками о том, что такой зонт предназначен для тайных свиданий, наконец сбил цену. Сейчас зонт закрыл их обоих, создав маленькое и уютное пространство, в котором точно можно было спрятаться если не от всего мира, то от груза воспоминаний. Вэй Ин встал рядом, плечом притираясь к плечу, но не обнимая. — Лань Чжань, — произнёс он тихо, почти шёпотом. — Смотри, какой дождь. — Лань Ванцзи медленно повернул к нему голову. Встретился взглядом, чтобы прочесть не жалость, не беспокойство в серебристо-серых глазах, а только тёплое понимание. Вэй Ину не нужно было объяснять, что за чувства сейчас тревожат сердце. — Теперь это просто дождь, — продолжил Вэй Ин, и в уголках его глаз обозначились лучики мелких морщинок — следы улыбок, которых становилось всё больше с каждым прожитым вместе днём. Лань Ванцзи кивнул. Пальцы в рукавах разжались. Холодный груз в груди, тот самый, что возникал каждый раз при звуке дождя, немедленно растаял, уступив место лёгкости. Вэй Ин только своим присутствием, куполом шёлкового зонта над их головами разбил оковы прошлого, и оно утратило власть. Боль, совсем немного, осталась — она всегда будет частью Ванцзи, как шрам на груди, как шрамы на спине, — но перестала тревожить. Он больше не был одинок, больше не проклят искать в пустоте отголоски чужого дыхания. Это всё осыпалось пеплом, а Вэй Ин рядом. Они постояли ещё некоторое время, слушая, как дождь меняет ритм, то усиливаясь, то затихая. Потом Вэй Ин фыркнул. — Что-то я продрог, — заявил он, хотя по его лицу было видно, что холод ему нипочём. — Пойдём, Лань Чжань, согреемся чаем. Или чем покрепче, если ты, конечно, не возражаешь… Лань Ванцзи бросил на него короткий взгляд, не выказывая никакого неодобрения. Он примирился с тем, что Вэй Ин любит вкус вина, как и с тем, что Вэй Ин всегда следует собственной дорогой. Теперь он готов был разделить с ним и чашу, и постель, и судьбу. Стоило войти в хижину, и Вэй Ин принялся болтать о пустяках — о том, как на рынке деревенские девчонки украдкой обсуждали «того красивого господина в белом», а он подслушал и в самый разгар их восторженного разговора вмешался, чтобы сказать: «Да, мой супруг именно таков»; о новом рецепте острого рагу, которое он якобы выведал у старого монаха из забытого храма; о котёнке, что сегодня утром увязался за ним до самого ручья и требовал рыбы — пришлось ловить, как же иначе!.. Лань Ванцзи слушал внимательно, но молчал. Иногда только издавал короткий звук согласия — «Мгм» — и Вэй Ин тут же оживлялся, улыбался тепло и солнечно. …В хижине пахло сандалом и сушёными травами. Вэй Ин оставил зонт высыхать, встряхнул волосами — и алая лента соскользнула, пряди разлетелись, несколько прилипли к щеке. Лань Ванцзи, не думая, протянул руку и аккуратно убрал их Вэй Ину за ухо. Движение вышло настолько естественным и привычным, что оба на мгновение замерли, глядя друг на друга. Казалось, они вместе второй уже год, а всё равно каждое прикосновение — как чудо. Лань Ванцзи отвернулся, отступил, занялся приготовлением чая. Уши его, однако, словно огнём загорелись — наверняка предательски покраснели, выдавая, сколько разных желаний пробудилось в одно мгновение. Вэй Ин сделал вид, что ничего не заметил, отправился воплощать в жизнь тот самый рецепт острого рагу, и кухня вскоре наполнилась пряными ароматами. Лань Ванцзи принёс ему чай, а затем молча влился в работу — нарезал овощи, следил за огнём. Им не нужно было слов — достаточно и взгляда или жеста, лёгкого касания пальцев, чтобы действовать слаженно. Когда всё было готово, Вэй Ин, разложив рагу по двум плошкам, попробовал свою порцию, скривился и пробормотал: — Недостаточно остро, совсем нет души! Лань Ванцзи, не говоря ни слова, достал из складок ханьфу маленький шёлковый мешочек. Он развязал шнурок и аккуратно высыпал щепотку мелкого, огненно-красного перца прямо в плошку Вэй Ина. — Мой супруг всегда столь чуток ко мне… — тут же улыбнулся Вэй Ин. — И как только мне благодарить небеса за такого мужа? Лань Ванцзи позволил себе улыбнуться. Вэй Ин теперь ел с заметным удовольствием. …После ужина, когда последние отблески заката угасли и мир погрузился в тёмно-синие сумерки, Лань Ванцзи сел за гуцинь. Пальцы коснулись струн, и в тишине хижины родилась мелодия — та самая, что он пел в пещере Черепахи-губительницы, когда Вэй Ин, измученный лихорадкой, лежал у него на коленях. Та, что стала их тихой клятвой, их общим дыханием. Нежная музыка разливалась вокруг, заполняя собой весь мир. Вэй Ин слушал с закрытыми глазами. На его лице читалось выражение глубокого покоя. Потом он встрепенулся, достал из-за пояса Чэньцин. Чёрный лакированный бамбук блеснул в свете масляной лампы, алая кисть с нефритовым лотосом качнулась, будто проснувшись, а затем Вэй Ин поднёс флейту к губам. Звук поначалу слился с пением гуциня робко, как первый вздох после долгого сна, потом набрал силу и окреп. Мелодия оказалось другой — лёгкой и игривой, порхающей как бабочка над разнотравьем. Не противореча гуциню, не заглушая его, дицзы добавила красок, рассказала о счастливом единении, о нежности и любви. — Я здесь, с тобой, — говорила флейта. — Слышу тебя, — отвечали струны. — Я никуда не уйду, не оставлю тебя больше, никогда не оставлю, — пели они вместе, переплетаясь в сложном дуэте. Когда последний звук растворился в тишине, Вэй Ин опустил флейту и зевнул, забыв прикрыться рукавом. — Пора спать, Лань Чжань, — заявил он, но глаза блестели лукаво, да и улыбался он удивительно хитро. Лань Ванцзи немедленно оставил гуцинь и погасил лампу. В хижине воцарилась темнота, нарушаемая только слабым серебристым светом, проникающим сквозь затянутую бумагой простую раму окна. Вэй Ин подступил ближе, и Лань Ванцзи сам распутал завязки его одежд, позволив тёмной ткани с шорохом стечь на пол. Первый поцелуй был нежным и невинным, а потом Вэй Ин увлёк Лань Ванцзи за собой на лежанку, заставил сесть и опустился к нему на колени… — Знаешь, — прошептал он в темноте, а дыхание жаром опалило кожу Лань Ванцзи у основания шеи. — Сегодняшний дождь… был самым скучным дождём в мире. — Лань Ванцзи замер, прислушиваясь. Голос Вэй Ина звучал сонно и нежно одновременно, пробуждал желание и вместе с тем заставлял застыть, чтобы случайным жестом не разрушить этот миг. — Никакого драматизма, — продолжал Вэй Ин, будто размышляя вслух. — Никакой трагедии, никакого прощания. Просто дождь, а не слёзы… и ты так близко. Он замолчал, будто подбирая слова, но только вздохнул мгновением позже — глубоко и счастливо. Затем его губы коснулись мочки уха Лань Ванцзи. Лань Ванцзи ответил: поймал ладонь Вэй Ина своей, крепко сжал на мгновение, сплетая пальцы — настолько крепко, чтобы передать всё, что трудно высказать вслух. После — обнял, уткнувшись головой в изгиб шеи. За окном дождь окончательно стих. Луна выплыла из-за облаков, залив серебром бамбуковую рощу и крышу хижины. Где-то вдалеке прокричала сова — одинокий спокойный звук в ночной тишине. Лань Ванцзи открыл глаза и посмотрел в темноту, Вэй Ину в лицо, смутно виднеющееся в неверном свете. На губы, слегка приоткрытые в ненавязчивой просьбе продолжать, на длинные ресницы. В груди не было ни холода, ни пустоты, только жар, бесконечный жар, перекатывающийся под кожей.