Сны и тени Петербурга

Бархатный сумрак особняка на Моховой хранил запахи воска, дорогих духов и лжи. В гостиной с позолоченными карнизами Анна Константиновна Чубинова, известная как Матушка, медленно снимала кружевную перчатку, глядя на новую воспитанницу. Равенна фон Рендбург стояла перед ней, прямая как шпага. Её слегка волнистые каштановые волосы были растрепаны, зелёные глаза горели обидой и яростью. Всего час назад родители – граф и графиня фон Рендбург – торопливо, с отвращением в голосе, объяснили Анне Константиновне, что их дочь «испорчена порочными связями» и они от неё отрекаются. Продали, как вещь, не уточняя подробностей, лишь сухо бросив: «Делайте с ней что хотите, лишь бы мы её больше не видели». Равенна, не выдержав, сорвала с пальца фамильное кольцо и швырнула его вслед уходящим родителям. Кольцо ударилось о дверной косяк, зазвенев на паркете. Когда экипаж уехал, Анна Константиновна покачала головой. — Ужасные люди, — произнесла она тихо, но так, что слова прозвучали как приговор. — Продать собственную кровь. Взрослая девушка вполне имеет право на удовольствия. Она подошла к Равенне, изучая её безупречную осанку, тонкие пальцы, благородные черты лица. — Что за порочные связи имели в виду твои родители? — спросила Матушка, перебирая возможные варианты. — Слуги? Мужчины низкого происхождения? Много мужчин? — Девушка, — прошипела Равенна, сжимая кулаки. — Горничная. Одна-единственная. Анна Константиновна замерла, а потом негромко рассмеялась – сухим, почти беззвучным смехом. — И из-за этого? Женщина с женщиной – это не порок, дитя моё. В закрытых институтах благородных девиц подобное – обычное дело. Нет там ни испорченности, ни порочности. Жаль, я не знала истинной причины раньше. Отказала бы им и предложила… более гуманный выход. Но за тебя уже заплачено. Теперь ты моя собственность. Первые недели стали для Равенны адом. Она отказывалась подчиняться правилам, открыто называла клиентов «отвратительными уродами», отказывалась надевать корсет, который утягивал ее округлые формы до модных тогда стандартов. Ее наказывали — лишали еды, запирали в чулане, заставляли стоять на коленях на горохе. Но Равенна не сдавалась. Ее бунт был не просто капризом избалованной аристократки — это была яростная реакция на предательство тех, кто должен был ее защищать. Деньги, которые требовала Матушка, она добывала по-своему. Сначала продала спрятанные в подоле платья фамильные украшения — серьги с изумрудами, брошь в виде фамильного герба. Когда они закончились, она придумала иное. Оказалось, что Равенна блестяще играла в карты. Ее отец, граф Рендбург, учил дочь карточным играм с детства, считая это необходимой частью светского образования. Теперь это знание стало ее оружием. Она обыгрывала клиентов, искусно манипулируя колодой, читая их по едва заметным движениям глаз, дрожанию пальцев. Проигравшие щедро платили — от обиды, от азарта, от желания отыграться. Анна Константиновна знала об этом. Знала и позволяла. Главное — результат. А результат у Равенны был впечатляющим. Однажды ночью, после того как Равенна принесла выигранные у купца первой гильдии пятьсот рублей, Анна вызвала ее к себе. — Сними платье, — приказала она, не глядя на девушку, пересчитывая деньги. Равенна замерла. — Я сказала, сними платье, — повторила Анна, и в ее голосе появилась опасная металлическая нотка. Дрожащими руками Равенна расстегнула пуговицы, позволила платью упасть на пол. Осталась в одной тонкой сорочке. — И сорочку. Когда Равенна стояла перед ней обнаженной, Анна наконец подняла глаза. Она обошла девушку, изучающе смотря на ее тело: округлые бедра, тонкую талию, полную грудь. На правой груди — две родинки, одна на верхушке, другая прямо на ареоле. — Ты красива, — констатировала Анна. — Но красота — инструмент. Его нужно уметь использовать. Она подошла так близко, что Равенна почувствовала тонкий аромат ее духов — сандал и роза. — Твои родители были дураками, — тихо сказала Анна. — Они выбросили алмаз, приняв его за стекло. Но я знаю цену вещам. Ее холодные пальцы коснулись щеки Равенны. — Ты ненавидишь мужчин. Я понимаю. Но ненависть можно использовать. Можно заставить их платить за то, чтобы ты притворялась, будто не презираешь их. Анна отошла, взяла со стола хрустальный графин, налила в бокал темно-красного вина. — Я могла бы сломать тебя, — продолжила она, делая глоток. — Многие на моем месте поступили бы именно так. Но я вижу в тебе нечто... знакомое. Она протянула бокал Равенне. Та взяла его, не понимая. — Выпей. И надень платье. Завтра мы начнем твое настоящее обучение. Обучение оказалось не тем, чего ожидала Равенна. Анна не учила ее искусству соблазнения — вместо этого она учила ее искусству власти. Она показывала, как читать людей по мельчайшим деталям: как дрожит веко у лгуна, как меняется ритм дыхания у того, кто испытывает вожделение, как положение ступней выдает готовность к бегству. Она учила ее манипулировать — не только мужчинами, но и женщинами, служанками, даже полицейскими. — Страх — лучший мотиватор, но ненадежный, — говорила Анна, прогуливаясь с Равенной по зимнему саду, устроенному в задней части дома. — Любовь сильнее, но непредсказуема. А вот чувство вины... Вина — идеальный инструмент. Ее можно культивировать, усиливать, направлять. Равенна слушала, впитывала, задавала вопросы. Она обнаружила, что ее тянет к этой холодной, расчетливой женщине с такой силой, которая пугала ее больше, чем любое наказание. Анна была всем, чего у нее не было: силой, властью, уверенностью. И по мере того как Равенна училась, ненависть в ее сердце начала смешиваться с чем-то иным. Однажды вечером, когда Равенна возвращалась из театра с клиентом — богатым фабрикантом, который поверил в легенду о бедной дворянке, вынужденной подрабатывать актрисой, — на нее напали. Трое мужчин в темных пальто выскочили из подворотни, схватили ее. Один приставил нож к горлу, а другой начал тянуться к её платью. — Молчи, шлюха, — прошипел он. — Отдавай кольца, серьги, все что есть. Но прежде чем Равенна успела испугаться по-настоящему, из темноты вышли двое других мужчин. Они действовали молча, эффективно. Через минуту нападавшие лежали на снегу, стонущие, с вывернутыми руками. Спасители молча кивнули Равенне и растворились в темноте. На следующий день Равенна пришла к Анне. — Это были твои люди? — спросила она прямо. Анна, разбирающая почту, даже не подняла глаз. — Ты приносишь мне значительный доход. Было бы глупо позволить какому-то уличному отребью этот доход прерывать и уж тем более позволить тебе заразиться какой нибудь дрянью. — Ты следишь за мной. — Защищаю инвестицию, — поправила Анна, наконец глядя на нее. Но Равенна видела в ее глазах нечто большее. Или хотела видеть. Той же ночью она пришла в спальню Анны без приглашения. Анна сидела за туалетным столиком, расчесывала свои темные волосы, уже распущенные для сна. На ней был шелковый пеньюар цвета слоновой кости. — Я не звала тебя, — сказала она, увидев отражение Равенны в зеркале. — Я знаю. Равенна подошла ближе. Ее руки дрожали, но голос был тверд. — Я хочу понять, — сказала она. — Ты защищаешь меня только из-за денег? Анна медленно положила серебряную щетку на столик. Повернулась на табурете. Ее лицо в мягком свете лампы казалось менее строгим, почти мягким. — Что ты хочешь услышать, Равенна? — Правду. Анна встала, подошла к ней. Между ними оставалось меньше шага. — Правда в том, что ты напоминаешь мне себя, — тихо сказала она. — Молодую, яростную, преданную теми, кто должен был любить. Правда в том, что я вижу в тебе не просто актив. Вижу продолжение. Ее пальцы снова коснулись щеки Равенны, но на этот раз прикосновение было иным — не оценивающим, а почти нежным. — Я готовила себе наследницу, — призналась Анна. — Думала, это будет Ксения. Она умна, послушна, умеет нравиться. Но в ней нет... огня. Нет той ярости, которая заставляет бороться, когда все против тебя. В тебе это есть. Равенна закрыла глаза. Она чувствовала прикосновение этих холодных пальцев на своей коже, и это чувство будоражило ее сильнее, чем любые ласки мужчин, которых она презирала. — Ты хочешь сделать из меня себя, — прошептала она. — Я хочу дать тебе власть, — поправила Анна. — Чтобы больше никто не мог сделать с тобой того, что сделали твои родители. Чтобы ты сама решала свою судьбу. И тогда Равенна сделала то, на что не решалась все эти недели. Она наклонилась и поцеловала Анну. Это был не нежный поцелуй — он был яростным, отчаянным, полным всей той боли и гнева, которые копились в ней месяцами. И Анна... Анна ответила. Ее руки обвили шею Равенны, вцепились в ее каштановые волосы, притягивая ближе. Позже, в постели под тяжелым бархатным покрывалом, Равенна лежала, глядя в потолок, чувствуя тепло тела Анны рядом. — Это тоже часть обучения? — спросила она, и в голосе ее звучала горькая ирония. Анна повернулась к ней на бок, оперлась на локоть. — Нет, — сказала она просто. — Это не обучение. Она провела пальцами по родинке на груди Равенны. — Твои родители считали тебя испорченной из-за этого, — прошептала она. — Из-за того, что ты любишь женщин. Они не понимали, что любовь — никогда не порок. Порок — это предательство. Продажа собственной дочери. Равенна смотрела на нее, и в ее зеленых глазах стояли слезы, которые она не позволяла себе пролить все эти месяцы. — Я ненавижу их, — выдохнула она. — Ненавижу так, что иногда боюсь, что эта ненависть съест меня изнутри. Анна наклонилась и поцеловала ее слезу на щеке. — Ненависть можно превратить в силу, — сказала она. — Я научу тебя. С тех пор все изменилось. Равенна стала не просто одной из «девочек», а чем-то большим. Фактически — второй в этом доме после самой Анны. Она присутствовала на встречах с поставщиками, участвовала в обсуждении новых «легенд» для девушек, даже помогала вести учет. Анна учила ее всему: как давать взятки, но так, чтобы это не выглядело как взятка; как договариваться с полицией; как выбирать клиентов, которые принесут не только деньги, но и связи; как создавать репутацию, которая защитит лучше любой стены. И Равенна училась. Быстро, жадно, с тем самым огнем, который Анна в ней ценила. Она все еще ненавидела мужчин, которые приходили в дом, но теперь эта ненависть стала холодной, расчетливой. Она научилась улыбаться им, льстить, притворяться влюбленной — и вытягивать из них втрое больше, чем могли другие девушки. Иногда ночью она просыпалась от кошмаров — родители, тащащие ее за волосы, отец, швыряющий в нее фамильное кольцо, которое она бросила ему в спину. И тогда она прижималась к Анне, ищу спасения в ее холодной, безжалостной силе. Однажды она спросила: — Почему ты сделала это? Зачем тебе вообще все это? Они сидели в зимнем саду. Анна пила чай, глядя на орхидеи, которые цвели здесь даже зимой. — Когда-то давно я была как ты, — сказала она наконец. — Молодой, красивой, с будущим, которое казалось светлым. Пока мой отец не проиграл в карты все наше состояние. А жених не отказался от меня, узнав, что приданого не будет. Она поставила чашку на стол с таким звоном, что Равенна вздрогнула. — Мне предложили выбор: брак со старым чиновником, который бил свою первую жену до смерти, или монастырь. Я выбрала третье — сбежала. И оказалась на улице. Как и многие. Анна посмотрела на Равенну, и в ее темных глазах было что-то почти человеческое. — Я поняла тогда, что в этом мире у женщины есть только две роли: жертва или охотник. Я выбрала быть охотником. И построила ловушку, в которую другие охотники сами приходят, чтобы стать добычей. Равенна молчала, понимая, что это больше, чем Анна рассказывала кому-либо еще. — А теперь я старею, — продолжила Анна. — И мне нужна та, кто продолжит дело. Кто будет охотником, когда меня не станет. Ксения... Ксения могла бы управлять домом. Но она не построит новую ловушку, если эту разрушат. Ты — построишь. Она взяла руку Равенны, сжала ее. Ее пальцы были холодными, как всегда. — Мы обе используем друг друга, — тихо сказала Анна. — Ты используешь меня, чтобы выжить, чтобы получить власть. Я использую тебя, чтобы мое дело жило после меня. Но разве это плохо? Разве не так устроен весь мир? Равенна смотрела на их сплетенные пальцы. На тонкие, почти прозрачные кожу на руках Анны, на свои собственные, более молодые, но уже познавшие грязь этого ремесла. — Нет, — ответила она наконец. — Наверное, это не плохо. Просто так есть. И в этот момент она поняла, что уже не может представить жизни без этой холодной, расчетливой женщины, которая стала для нее и тюремщиком, и спасителем, и учителем, и любовницей. А за окном зимнего сада кружил снег, укрывая грязный петербургский двор, где уже прогуливалась Ксения в траурном платье, разыгрывая скорбь по несуществующему жениху, а у вокзала Стеша роняла платок перед очередным состоятельным господином, мечтая о стетоскопе и белом халате. И все они были частью одной системы — системы, из которой не было выхода. Или выход был только один — стать настолько сильным, чтобы самому управлять системой. Равенна смотрела на Анну и понимала, что это именно тот путь, который она выбрала. Или который выбрал за нее. Уже не важно. Важно было то, что теперь она больше не жертва. И никогда ею не будет. Анна улыбнулась — редкой, почти неуловимой улыбкой, которая делала ее лицо на мгновение моложе. Они вместе — две женщины, связанные странной, извращенной связью, которая была сильнее любви и ненависти. Две охотницы в мире, где все остальные были добычей.