Сны и тени Петербурга

Петербургский туман, что окутывал улицы за окном особняка на Фонтанке, был густ и непроницаем, как сырая вата. Внутри же, в узкой спальне под чердаком, воздух был наэлектризован тихой ненавистью. Софа и Труша стояли над Равенной, прижавшейся к резной спинке стула, и их лица в тусклом свете керосиновой лампы казались масками бездушных кукол. — Держи, — сквозь зубы прошипела Софа, натягивая шнуровку корсета. Труша, молча и с жестокой методичностью, затягивала петли одну за другой. Каждый рывок отзывался хрустом китового уса и коротким, сдавленным выдохом Равенны. — Туже, — прошептала Софа, и в её голосе была та же горечь, что копилась месяцами, глядя, как эта графиня, эта избалованная аристократка, пользуется особым положением. Как она смеет бунтовать открыто? Как смеет не скрывать своего отвращения к мужчинам? И самое главное – как смеет быть избранной самой Матушкой, её фавориткой, её… кем...любовницей...? Равенна пыталась оттолкнуть их, но руки были слабы. Она глотала воздух, которого становилось всё меньше. Её грудь, ещё недавно пышная и высокая, была теперь неестественно приподнята и сдавлена, превратившись в две тугую подушку под тонким батистом ночной рубашки. Родинки на правой груди, те самые, что так нравились Анне, сейчас казались лишь тёмными точками на белесом полотне страдания. — Вы… с ума… — выдохнула Равенна. — Молчи, — отрезала Труша. В её глазах не было злорадства, только холодная, отчаянная решимость. Это был не просто акт мести. Это была попытка сбить спесь, доказать, что в этих стенах все равны перед удушающей хваткой долга и отчаяния. Равенна со своей дерзостью, с тайным покровительством, казалось, избежала худшего. Но сегодня они напомнят ей. За все её привилегии, за каждый её насмешливый взгляд. Корсет был затянут до предела, так что между спинкой и тканью не проходило и пальца. Ребра ноюще сжались, диафрагма не могла двинуться. Равенна видела перед собой пятна. — Довольно, — сказала Софа, наконец, и в её голосе прозвучала тревога. Но было уже поздно. Утренний осмотр, или «построение», как иронично называли его девушки, проходил в парадной гостиной. Анна Константиновна, в тёмно-бордовом бархатном платье, с жемчужной нитью на шее, обходила строй. Её холодный, оценивающий взгляд скользил по лицам, причёскам, декольте, поправляя невидимую соринку на плече у одной, едва касаясь неправильно заколотой пряди у другой. Запах её духов — сандал и холодная роза — был для них знаком и страха, и странного утешения. Она была их тюремщицей и их единственной защитой от внешнего мира, который был ещё беспощаднее. Равенна стояла, изо всех сил стараясь дышать ровно. Головокружение нарастало. В поле зрения поплыли тёмные пятна. Она слышала голос Анны, доносящийся будто из-под воды: — …помните, голубушки, сегодняшние гости — люди влиятельные. Никаких лишних разговоров о деньгах. Улыбка, взгляд, намёк. Вы продаёте не тело, вы продаёте мечту. Чистую, возвышенную… Слова сливались в монотонный гул. Равенна почувствовала, как её колени подкашиваются. Она попыталась сжать кулаки, впиться ногтями в ладони — боль должна была вернуть ясность. Но тело не слушалось. Лёгкие, сжатые тисками корсета, отказывались набирать воздух. Сердце колотилось где-то в горле, бешено, бесполезно. — …и потому особенно важно держать осанку. Прямая спина — прямая жизнь, — голос Анны приблизился. Она остановилась прямо перед Равенной. Равенна подняла глаза. Зелёные, уже затуманенные, встретились с тёмно-карими, острыми, как шило. Она увидела в них мгновенную смену эмоций: вопрошание, понимание, ледяную ярость. Анна взглянула на её талию, на неестественно тугую шнуровку, и её тонкие губы сжались в белую ниточку. — Равенна, — произнесла она тихо, но так, что все услышали. — Ты… Но Равенна уже не слышала. Мир опрокинулся. Золото рам, бледные испуганные лица других девушек, бархат платья Анны — всё это смешалось в калейдоскопе и потемнело. Она не почувствовала удара о паркет. Только освобождающую пустоту. Тишина. Потом голоса, уже отдалённые, испуганные: — Упала!.. — Боже мой… — Воды! И чей-то один, резкий, властный, прорезавший панику: — Молчать! Все на места! Софа, Труша — ко мне. Остальные не двигаться. Это был голос Анны. И в нём не было ни капли прежней расчётливой холодности. Только сталь. И что-то ещё… что-то, от чего даже у потерявших сознание могло ёкнуть сердце. Сознание возвращалось обрывками. Запах нашатыря, жгучий и резкий. Ощущение, что её режут пополам — пальцы Анны, сильные и ловкие, яростно рвали шнуровку корсета. Слышались звуки — не шёпот, а сдавленные, прерывистые всхлипы. Плакала ли кто-то? — Дыши, — приказал голос над ней. Тот же, стальной, но теперь с трещиной. — Дыши, чёрт тебя побери. Я не позволю тебе так просто уйти. Воздух. Сладкий, мучительный, долгожданный воздух ворвался в лёгкие, вызвав приступ кашля. Равенна открыла глаза. Она лежала на диване в кабинете Анны. Над ней склонилось бледное, как полотно, лицо хозяйки. Никакой пудры, никакой безупречной выдержки. Только бешенство и… страх. Настоящий, животный страх в её тёмных глазах. — Дуры! — шипела Анна, не отрывая взгляда от Равенны, но обращаясь к двум фигурам, стоящим на коленях у порога. Софа и Труша. — Вы хотели её убить? Или просто покалечить, чтобы я списала её в утиль? Вы знаете, что она для меня… Она не договорила, резко обернулась к ним. Её движения были стремительны, как у хищницы. — Она приносит втрое больше любой из вас! Она— моё лучшее творение! Её ум… — голос Анны сорвался. Она сделала паузу, овладев собой, и продолжила уже ледяным тоном, под которым клокотала лава. — Завтра вы обе едете к «отцу». На неделю. Без предоплаты. Может быть, там вы научитесь ценить то, что имеете здесь. Труша и Софа побледнели ещё больше. Поездка к «отцу» была не наказанием, это был приговор. Возвращались оттуда не все. А если возвращались — сломанными навсегда. — Матушка, мы не хотели… мы просто… — начала было Труша. — Молчать! — Анна встала, её силуэт заслонил свет от лампы. — Вон. И чтобы я вас до утра не видела. Когда дверь закрылась, в кабинете повисла тишина, нарушаемая только прерывистым дыханием Равенны. Анна подошла к дивану, опустилась на колени рядом, её бархатное платье зашуршало по полу. Она взяла лицо Равенны в ладони. Руки её дрожали. — Дурочка, — прошептала она уже совсем другим, мягким, срывающимся голосом. — Почему позволила? Почему не позвала меня? Ты же знаешь, они тебя ненавидят. — Я… не думала, что… — Равенна с трудом выговорила. — Не думала, — Анна покачала головой, её пальцы нежно провели по виску Равенны, смахивая выступившие слёзы от кашля. — Ты никогда не думаешь о том, что тебя могут сломать. Как будто ты неуязвима. Как будто я… — она снова не договорила, прижала лоб к плечу Равенны. — Я не могу потерять тебя. Понимаешь? Не могу. Это было признание. Гораздо большее, чем все те ночи, проведённые вместе. Большее, чем обучение манипуляциям и ведению книг. Это была агония контролирующей всё женщины, осознавшей, что контроль — иллюзия. Что единственное, что стало для неё важнее власти и денег, лежит бледное и беспомощное на бархатном диване. Равенна подняла тяжёлую руку, коснулась тёмных, идеально уложенных волос Анны. Они были мягкими, без лака и шпилек. — Я не уйду, — прошептала она. — Пока ты меня не прогонишь. Анна вздохнула, глубоко, как будто и ей только что развязали корсет. Она подняла голову, и в её глазах снова появился привычный огонь, но теперь смешанный с чем-то новым — с обречённой нежностью. — Тогда придётся тебя крепче держать, графинюшка моя мятежная. Чтобы никто больше не смог так затянуть шнурки. — Она наклонилась и поцеловала её в лоб. Губы были сухие и горячие. — А теперь спи. Купца я уже отшила. Сказала, что у тебя внезапный приступ благородной хандры. Он даже обрадовался — значит, ты настоящая аристократка. Равенна слабо улыбнулась и закрыла глаза. Боль отступала, сменяясь теплом и странным чувством победы. Она едва не погибла от мелкой, женской жестокости. Но в глазах Анны Константиновны Чубиновой, железной Матушки, повелительницы этого фальшивого ада, она увидела то, ради чего стоило дышать сквозь боль: неподдельный, панический, всепоглощающий ужас от одной лишь мысли её потерять. Это не было свободой. Но в мире, где не было свободы ни для кого, это было что-то. Может быть, даже всё.