Сны и тени Петербурга

Предрассветный час. В доме Анны Константиновны стояла тишина, густая и тягучая, как сироп. Лишь где-то наверху поскрипывала половица. В комнате Равенны пахло пудрой, жасмином и холодным воском от догорающей свечи. Равенна стояла перед трюмо в одной сорочке, её светлые, чуть волнистые волосы, которые она так тщательно накручивала на бигуди, спадали на плечи. Она смотрела на своё отражение с привычной отстранённостью. Сегодня снова, «выход в свет». А значит, образ, легенда, игра. Ей предстояло быть томной.тоскующей. Чушь. Но правла есть правила Дверь открылась без стука. Вошла Анна Константиновна. Тёмно-бордовое бархатное платье, высокий ворот, ни одной выбившейся пряди в сложной причёске. Её запах — сандал и холодная роза — мгновенно заполнил пространство. – Не готова, – констатировала она, оценивающим взглядом скользнув по Равенне. – Корсет? – Не затянула, – буркнула Равенна, не оборачиваясь. Её поза, её тон по-прежнему иногда бросали вызов, тонкий, почти неощутимый. Семейная черта, думала Анна. Та самая аристократическая спесь, которую не вытравить даже предательством. Анна молча подошла к кровати, где лежал тот самый корсет – жесткий, со стальными пластинами, цвета слоновой кости. Взяла его в руки и приблизилась к Равенне. – Повернись Равенна вздохнула повернувшись, она почувствовала, как ткань сжимает рёбра. Она ждала очередного наказания, холодной тирады или лишения ужина. Но вместо этого Анна наклонилась ещё ближе, и её голос стал низким, бархатным, предназначенным только для них двоих. — Затягиваю первый ряд, — прошептала она, и её губы коснулись мочки уха Равенны. — Но это не наказание. Это предвкушение. Ты помнишь, что будет потом, когда я закончу с корсетом? Равенна замерла. Сердце забилось чаще. — Я развяжу эти шнурки сама, — продолжила Анна, её слова текли, как тёплое масло. — Медленно. Проведу каждый шнурок между пальцев, чувствуя тепло твоего тела сквозь лён. Ты будешь стоять, как сейчас, но уже дрожа. Не от страха. Пальцы Анны работали быстро, затягивая узел. Она перешла ко второму ряду, и её голос стал ещё интимнее. — Потом я раздену тебя. Не так, как это делают мужчины — жадно, неумело. Каждую пуговицу на твоей блузе я расстегну зубами. Почувствую, как твоя кожа поднимается мурашками под моим дыханием. А когда блуза упадёт на пол… — Анна сделала паузу, давая словам осесть. — Я найду те самые две родинки. На правой груди. Равенна ахнула, когда корсет стянулся ещё туже, но это был не только от нехватки воздуха. Внутри всё замерло, а потом вспыхнуло. — Верхняя, та, что на самой верхушке… — губы Анны скользнули по её шее. — Я проведу по ней кончиком языка. Круг. Потом ещё. Пока она не станет тёмно-вишнёвой. А вторая… та, что на ореоле… — голос Анны стал едва слышным, но каждое слово било, как молот. — Я буду целовать её, пока твой сосок не встанет твёрдым и чувствительным прямо у меня на губах. И тогда я возьму его в рот. Равенна невольно выгнула спину, прислонившись к Анне. Та лишь улыбнулась в её волосы и продолжила шнуровать. — Ты будешь стонать. И я зажму твои губы ладонью, потому что стены здесь тонкие. А моя другая рука… она пойдёт вниз. По твоему животу. По этой узкой талии в семьдесят шесть сантиметров, которую я сейчас формирую. По этим роскошным бёдрам. — Анна провела рукой по бедру Равенны поверх платья, заставив её вздрогнуть. — Я буду ласкать тебя через юбку. Сначала лёгко, едва касаясь. Потом сильнее, чувствуя, как ты уже мокрая для меня Равенна закрыла глаза. В голове плясали огни. Она забыла про клиентов, про карты, про предательство семьи. Весь мир сузился до этого голоса в ухе и рук на её спине. Равенна издала тихий, сдавленный звук. Ноги её подкосились, но корсет не давал упасть. – Ты думаешь, на этом всё? – Анна обвила рукой её талию, прижала к себе. Через слои одежды и корсет Равенна чувствовала жар её тела. – Нет, моя испорченная графиня. Я проведу рукой по твоему животу. Чувствуешь, как он напрягся? По этим округлым бёдрам, которые так прекрасно помещаются в моих ладонях. Я раздвину твои ноги. Не руками. Коленями. И буду смотреть. Долго. Пока ты не начнёшь молить меня о пощаде. Её губы коснулись уха Равенны, уже не в перчатках – она сняла их где-то между словами. Настоящее, горячее, влажное прикосновение. – А потом я опущусь между твоих ног. И буду целовать внутреннюю сторону твоих бёдер. Так близко, но не касаясь самого главного. Пока всё твоё тело не будет петь от нетерпения. И только тогда… только тогда я позволю себе вкусить тебя. Языком. Полностью. Глубоко. Буду помнить каждый твой вкус, каждый звук, каждое содрогание Корсет был затянут до предела. Дыхание Равенны стало коротким, поверхностным. Но Анна не отпускала её. Она обняла её сзади, прижалась всем телом, и её голос прозвучал уже как приказ: — А потом я уложу тебя на эту кровать. На спину. Разведу твои ноги. И буду ласкать тебя пальцами. Не одним. Двумя. Глубоко. Чувствуя каждую твою внутреннюю дрожь. Я буду смотреть в твои зелёные глаза и шептать, какая ты красивая, когда теряешь контроль. И я не остановлюсь, пока ты не кончишь. Не один раз. А два. Или три. Пока у тебя не кончатся силы даже на стон. Она отступила на шаг. Корсет был готов. Равенна стояла, дрожа, с пылающим лицом, полностью возбуждённая, униженная и принадлежащая ей. Анна обошла её и встала напротив. Её тёмные глаза оценивали эффект. На её тонких губах играла едва заметная, удовлетворённая улыбка. — Вот что я сделаю с тобой сегодня, — тихо сказала она, проводя пальцем по раскалённой щеке Равенны. — Или… ты хочешь, чтобы я остановилась? Равенна, графиня, лишённая титула, аристократка, отвергнутая семьёй, посмотрела в глаза женщине, которая стала её тюрьмой, учителем и единственной страстью. В её глазах не было страха. Только вызов и немое согласие. Она молча покачала головой: «Нет». Анна Константиновна улыбнулась шире. Урок манипуляции был окончен. И начиналась ночь, где все подробности, высказанные шёпотом, станут реальностью под потрескивание дров в камине и далёкий звон колоколов петербургской церкви.