Сны и тени Петербурга

Тишину в кабинете Анны Константиновны Чубиновой нарушал только треск поленьев в камине да мерное тиканье маятниковых часов. Равенна стояла у окна, спиной к комнате, глядя на мутные оттепельные сумерки. Весь день ее колотила странная нервная дрожь — Хватит коптить стекло, — голос Анны Константиновны прозвучал сзади, тихо, но с той самой властной ноткой, от которой по спине пробегали мурашки. — Повернись. Равенна повиновалась, привычное неповиновение на мгновение уступило место усталости. Анна сидела в своем вольтеровском кресле, не читая, не вышивая, просто глядя на нее. В темно-бордовом бархатном халате, с волосами, убранными в строгий узел, она казалась портретом самой себя — безупречным, холодным, незыблемым. — Ты сегодня на рулетке у Бориса Сергеевича выиграла четыреста, — констатировала Анна. Не вопрос. Констатация. — И проиграла обратно пятьдесят, чтобы не вызвать подозрений. Умно. Но глаза у тебя были, как у загнанной лисы. Он что, руку положил тебе на колено? — На талию, — поправила Равенна, голос ее звучал глухо. — Пахнет коньяком и жадностью. Уголок тонких губ Анны дрогнул — почти улыбка. Она встала, движения ее были плавными, как у большой кошки. Подошла вплотную. От нее пахло сандалом и холодным флердоранжем — запах власти. — Ты ненавидишь их всех, — сказала Анна, проводя кончиком пальца по линии скулы Равенны. — Но ненависть — плохой советчик. Она делает тебя слепой. Слепую можно сломать. — А вас я не ненавижу, — выдохнула Равенна, глядя прямо в эти темные, пронзительные глаза. Это была и правда, и ложь, и вызов, и мольба — все сразу. — Я знаю, — просто ответила Анна. И затем ее руки стали неожиданно твердыми. Она развернула Равенну, прижала ее спиной к своему телу — к упругому бархату и теплу, угадывающемуся под ним. Одна рука обхватила талию, жестко, почти больно. Другая скользнула по бедру, собрала складки дорогого, но уже чужого платья — нового платья «графини», купленного Матушкой для легенды. — Анна Константин… — начало Равенна, но голос ее оборвался, когда ладонь женщины забралась под шелестящий шелк юбки, прошлась по чулку, подтяжке, и дальше — к горячей, обнаженной коже внутренней поверхности бедра. Равенна инстинктивно сжалась, попыталась свести ноги, отодвинуться. Ответом было резкое, безжалостное движение. Анна уперлась коленом между ее бедер и широко, с непререкаемой силой, раздвинула их. Равенна ахнула, потеряв равновесие, всем весом опершись на женщину сзади. Ее дыхание участилось, в ушах зазвенело. Пальцы Анны, сухие и уверенные, нашли цель. Один, смазанный каким-то прохладным, скользким маслом, вошел в нее легко, почти без сопротивления. Равенна вздрогнула всем телом, в горле перехватило. — Спокойно, — прошептала Анна ей в самое ухо, губы касались мочки. Ее дыхание было ровным, в отличие от сбившегося дыхания Равенны. — Ты же не с ними. Со мной. Но когда она почувствовала, как внутренние мышцы девушки судорожно сжались, пытаясь вытолкнуть вторгающийся палец, ее терпение лопнуло. Не как у любовницы, а как у Матушки, которой бросают вызов. Ее колено раздвинуло бедра Равенны еще шире, до легкой боли в связках. Второй палец присоединился к первому, войдя с нажимом, растягивая, заполняя. Равенна закинула голову назад, она упала на плечо Анны Константиновны. Взгляд ее помутился, упершись в резной плафон люстры. В теле бушевала буря из стыда, унижения, дикого возбуждения и парализующей покорности. — З-зачем… так много? — прошептала она, чувствуя, как пальцы внутри нее начинают размеренное, неумолимое движение, растягивая, приучая к своему присутствию. — Это еще мало, графиня, — голос Анны звучал низко и насмешливо. Ее пальцы ненадолго замерли, давя на какую-то точку внутри, от которой по всему низу живота разлилась горячая волна. — Хочешь еще больше? И прежде чем Равенна успела что-то понять, третий палец уперся в ее вход, присоединившись к двум другим. Растяжение стало почти невыносимым, но и невыразимо полным. Равенна застонала, глухо, безвольным стоном, который был ей самой ненавистен. Ее бедра начали мелко, непроизвольно подрагивать, двигаясь навстречу этому вторжению, ища облегчения в этом насилии. — Ах, вот как? — усмехнулась Анна, и в ее голосе впервые прозвучало что-то похожее на азарт. — Нет, милая. Так быстро мы не сдаемся. Она резко отстранилась, вынув пальцы. Равенна, потеряв опору, пошатнулась. И в следующее мгновение сильный толчок в спину отправил ее на ближайший диван. Она упала на спину, шелк платья взметнулся вокруг. Анна была над ней уже через секунду, став на колени между ее разведенных ног. Ее лицо было сосредоточенным, как у хирурга за работой. Пальцы, влажные и скользкие, снова вошли в нее, теперь уже все три сразу, глубоко и властно. Равенна вскрикнула, выгнула спину, оторвав плечи от дивана. Ее губы приоткрылись, дыхание стало рваным, хрипящим. Анна не целовала ее, не ласкала. Она работала — методично, безжалостно, меняя угол, глубину, ритм, наблюдая за каждой реакцией на лице девушки. — Вот видишь, — говорила она, не останавливая движений, — твое тело понимает. Оно знает, кто его хозяин. Оно умеет хотеть. Равенна уже не могла отвечать. Мир сузился до точки жгучего напряжения внизу живота, до этих пальцев, растягивающих ее изнутри, до темного пламени в глазах женщины над ней. Она металась, ее бедра двигались в такт этим толчкам, уже не сопротивляясь, а требуя. В горле рвались стоны. Зрение поплыло. Когда оргазм настиг ее, это было не излияние, а разрыв. Молчаливый, внутренний взрыв, от которого все мышцы свело судорогой, а из груди вырвался сдавленный, надрывный звук. Она билась в конвульсиях наслаждения, которое граничило с болью, пока волны не отхлынули, оставив ее разбитой и влажной, насквозь промокшей от пота и своих собственных соков. Она лежала, тяжело дыша, глядя в потолок сквозь пелену слез. Потом медленно повернула голову. Анна сидела на краю дивана, вытирая пальцы белоснежным батистовым платком. Лицо ее было спокойно, почти отрешенно. Не думая, движимая внезапным порывом благодарности, злости, нежности и желания отнять хоть крупицу контроля, Равенна притянула ее к себе и перевернула. Теперь она была сверху, на коленях между ног Анны. Та не сопротивлялась, лишь удивленно приподняла бровь. Равенна наклонилась, начала целовать. Сначала острые коленные чашечки, потом внутреннюю поверхность бедер, такую нежную под чулком, поднимаясь все выше, к тому сокровенному месту, откуда шел знакомый, сводящий с ума запах сандала и возбуждения. Ее губы уже скрытого места, язык искал путь, когда жесткая рука вцепилась ей в волосы и резко отдернула голову вверх. Анна приподняла ее за подбородок. Взгляд ее был серьезным, даже суровым. — Не надо, — сказала она коротко. — Почему? — прошептала Равенна, еще вся во власти инерции желания. Анна отпустила ее, откинулась на спинку дивана. Глаза ее смотрели куда-то в сторону камина. — Сифилис, — произнесла она ровным, безэмоциональным тоном, как будто говорила о погоде. — Внешние проявления давно выжжены ляписом и ртутью. Выгляжу чистой. Но сам он… сидит внутри. Никуда не делся. Я не хочу, чтобы ты заразилась. В комнате повисла тишина. Тиканье часов стало оглушительным. Равенна смотрела на эту сильную, безупречную, несокрушимую женщину и вдруг увидела в ней другую — измученную, больную, одинокую. Ту, что выжгла у себя болезнь, но не смогла выжечь память о ней. — Мне все равно, — тихо, но отчетливо сказала Равенна. — Я не боюсь. Анна медленно провела рукой по ее распущенным волосам, взгляд ее смягчился, стал почти грустным. — Дурочка ты моя… — прошептала она. Но Равенна была настроена решительно. Раз нельзя языком… Она поцеловала Анну в губы — долго, глубоко, чувствуя на своем вкусе ее вкус, смешанный со своим. Потом опустила руку. Ее пальцы, не такие уверенные, как у Матушки, но более нежные, нашли дорогу. Она вошла в нее одним пальцем, медленно, следя за ее лицом. Потом вторым. Анна закрыла глаза, ее губы чуть дрогнули. Равенна двигала ими осторожно, изучающе, повторяя те движения, которые доставляли удовольствие ей самой. Она училась. И учила. Видела, как лицо Анны, всегда такое застывшее, искажается судорогой наслаждения, как ее дыхание срывается, как пальцы впиваются в обивку дивана. Она довела ее до оргазма не силой, а терпением. Не растяжением, а точностью. И когда Анна кончила, с тихим, сдавленным стоном, выгнувшись всем телом, Равенна поняла, что обрела новую власть. Не ту, что ломает коленом. А ту, что знает уязвимые места. Они лежали молча, прижавшись друг к другу в полумраке кабинета. Страсть остывала, оставляя после себя странную, хрупкую близость. Анна первой нарушила молчание. — Ты никогда не будешь как они, — сказала она тихо, глядя в потолок. — Ты никогда не станешь просто моей девочкой. Ты... ты другая. И я не знаю, что с тобой делать. Равенна повернулась к ней, улыбнулась той дерзкой, вызывающей улыбкой, с которой вошла в этот дом. — А зачем что-то делать? Можно просто быть. И в эту минуту, в этом гнезде порока и манипуляций, между бывшей графиней и княгиней-сводней возникло нечто хрупкое и настоящее. Не любовь в обычном понимании — слишком много боли, власти и грязи было замешано в этом чувстве. Но что-то, что было сильнее страха, сильнее болезни, сильнее всей гнилой системы, в которой они обе были пленницами. За окном петербургской ночи гудел город, не подозревая о тайнах, которые скрывали стены дома на Мойке. А внутри две женщины, одна — учитель, другая — ученица, палач и жертва, любовница и возлюбленная, нашли в объятиях друг друга временное убежище от мира, который приготовил для них обеих еще много испытаний. Их свобода, как и свобода Стеши, мечтающей о медицине, и Ксении, ищущей выход в высший свет, была еще далека. Но в этой комнате, пахнущей сексом, дорогими духами и болью, они на мгновение ощутили ее сладкий, обманчивый привкус.