We hate each other

Глава 1: Улыбайся. Притворяйся.

Оскар Пиастри толкнул тяжёлую стеклянную дверь штаб-квартиры McLaren в Уокинге, и на мгновение ему показалось, что он входит в гигантский стерильный космический корабль. Вот оно. То самое «завтра», ради которого он годами недосыпал, стирал руки в кровь на картодромах и вежливо улыбался спонсорам. Теперь он — пилот Формулы-1. Официально. На бумаге. В реальности. Это было всё, о чем он когда-либо мечтал, но почему-то в животе вместо порхающих бабочек ворочался холодный, тяжёлый ком из предвкушения и чистого, концентрированного ужаса. Шёл разгар предсезонной подготовки. Технологический центр McLaren гудел, как потревоженный улей, в который впрыснули ударную дозу кофеина. Ежегодная фотосессия для СМИ — день, когда маркетологи превращают гонщиков в глянцевых богов, а механики пытаются не попасть в кадр со своими гаечными ключами. Новая ливрея. Новые лица. И старый добрый хаос, от которого закладывало уши. В тесной, пахнущей новым пластиком раздевалке Оскар впервые натянул на себя гоночный комбинезон. Оранжево-серый, непривычно жёсткий — ткань еще не знала его движений, не пропиталась его потом, не стала второй кожей. Она кололась и давила в плечах, как чересчур дорогое напоминание о том, что ставки выросли до небес. Он замер перед зеркалом, поправляя воротник, и попытался изобразить ту самую «улыбку будущего чемпиона». Получилось кривовато, словно у человека, который только что осознал, что забыл выключить утюг в Мельбурне. Это выглядело нереально. Ощущалось нереально. И, честно говоря, пахло тоже как-то слишком стерильно. Оскар направился в сторону студии, стараясь не споткнуться о собственные ноги (что было бы крайне кинематографично для дебюта), когда в узком коридоре, залитом холодным неоном, встретил его. Ландо. Тот же комбинезон. Та же эмблема на груди. Та же мечта, упакованная в карбон и безумные амбиции. Только вот взгляд у Ландо был такой, будто Оскар не его новый напарник, а человек, который только что съел его последний сэндвич, причем прямо на глазах у голодного Норриса. И вдруг всё — весь этот триумф, весь этот пафос — показалось в корне неправильным. — Привет... — выдавил Оскар, уже готовый к какому-нибудь дружескому подколу или хотя бы дежурному рукопожатию. Но Ландо даже не замедлился. Он проскользнул мимо, как тень, намеренно и жёстко задев Оскара плечом. Толчок был коротким, но в нём чувствовался весь вес его неприязни. Холодно. Совершенно преднамеренно. Оскар моргнул, глядя в пустой коридор. Слово «привет» так и осталось висеть в воздухе, никому не нужное и жалкое.

***

Фотосессия превратилась в изощрённую пытку под светом софитов. Сначала сольные кадры: Оскар без шлема, Оскар в шлеме, Оскар со скрещенными руками, Оскар делает вид, что машина — его лучшая подруга. Он послушно повторял движения, но мышцы шеи превратились в тугие стальные тросы. Каждый раз, когда фотограф кричал: — Расслабься, парень, ты же на вершине мира! Оскару хотелось ответить, что на вершине мира, кажется, довольно сквознячно и неуютно. А потом настало время «химии». Совместные кадры. Их с Ландо поставили рядом. Спина к спине — два атланта, держащих на плечах надежды McLaren. Лицом друг к другу — дуэль взглядов. Каждая вспышка фотоаппарата, ослепляющая и резкая, только подчёркивала звенящую, вакуумную тишину между ними. Оскар честно пытался. Он ловил взгляд Ландо, пробовал выдавить полуулыбку, подать хоть какой-то сигнал: Эй, мы же в одной лодке, помнишь?. Но Норрис был неприступен, как Великая Китайская стена. Он смотрел куда угодно — на объектив, на осветителей, на пятно на полу — только не на Оскара. Его лицо было маской из профессионального безразличия, за которой клокотало что-то тёмное и едкое. Затворы камер щёлкали с пулеметной скоростью. В какой-то момент Пиастри просто сдался. Он перестал анализировать команды фотографа, двигаясь на автопилоте. Стой здесь. Повернись туда. Не дыши. Ландо за всё это время не издал ни звука, лишь его тяжёлое, раздражённое дыхание выдавало, насколько сильно он хочет оказаться в любом другом месте этой планеты. Внезапно в студию ворвался Зак Браун. Он выглядел так, будто только что выиграл в лотерею и купил на радостях весь автопром Британии. Сияющий, в безупречном костюме, он громко хлопнул в ладоши и звук этот отразился от стен, как выстрел. — Вот они! Мои два золотых мальчика! Будущие чемпионы, гроза подиумов и кошмар для Ferrari! — Зак так лучился оптимизмом, что Оскару захотелось надеть тёмные очки. Браун подошёл к мониторам, с важным видом изучая превью. — Оскар, ну как оно? Первая съемка в цвете папайи! Признайся, сердце сейчас выпрыгнет из груди? Мечта сбылась, а? Оскар кивнул, чувствуя, как воротник комбинезона начинает его душить. — Да, Зак. Важный день. Очень... насыщенный. Зак, не заметив (или мастерски проигнорировав) натянутость момента, повернулся к Ландо. Его взгляд стал чуть более проницательным. — А ты, приятель... что-то не выглядишь слишком обрадованным возвращению своего старого друга. Где искры в глазах? Где энтузиазм? Ландо промолчал. Он стоял, сцепив пальцы в замок и в этом жесте было столько подавленной ярости, что воздух вокруг него, казалось, начал вибрировать. Зак неловко усмехнулся — этот звук был похож на хруст сухого печенья. — В общем, слушайте, — он достал телефон, — мне тут твоя мама, Ландо, прислала кое-что. Я наткнулся на этот снимок, когда мы финализировали контракт с Оскаром. Подумал, это будет просто бомба для презентации. Сентиментальность, преемственность, все дела. Он быстро пролистал галерею и развернул экран к ним. На дисплее была зернистая, старая фотография. Два мальчишки в поношенных картинговых комбинезонах, лет восьми или девяти. Они стояли в обнимку, светясь от какого-то совершенно беспримесного, детского счастья. Широкие беззубые улыбки, одинаковые шлемы в маленьких руках. Чистая радость. Время, когда единственной проблемой было не вылететь в гравий, а мир казался огромным и добрым. У Оскара в груди что-то болезненно ухнуло и провалилось в желудок. Он не видел этот снимок вечность. Он забыл, что они вообще когда-то были такими. — Ну же! — Зак продолжал сиять, не чувствуя, как атмосфера в комнате превращается в густой мазут. — Давайте воспроизведём этот кадр! Фанаты просто в обморок упадут от восторга. Рука об руку, как в старые добрые. Это же чистое золото для соцсетей! Оскар застыл, боясь пошевелиться. Он медленно перевёл взгляд на Ландо. Тот смотрел на экран телефона ещё секунду. Его челюсти сжались так сильно, что на скулах заиграли желваки. В глазах Ландо промелькнуло что-то среднее между невыносимой болью и ледяным презрением. — Я этого делать не буду, — отчеканил он. Голос был ровным, но в нём слышался металл, о который можно было порезаться. Ландо развернулся на каблуках и, не глядя ни на Зака, ни на Оскара, ни на онемевшую команду, просто ушёл со съемочной площадки. Его шаги звучали оглушительно в наступившей тишине. Зак моргнул, его улыбка медленно сползла, обнажая искреннее недоумение. — Что это, чёрт возьми, сейчас было? Вокруг зашептались. Ассистенты, гримёры, механики — все вдруг нашли себе очень важные дела, стараясь не смотреть на Оскара, который остался стоять посреди студии под прицелом выключенных софитов. — Оскар? — Зак повернулся к нему, потирая затылок. — Что с ним происходит? Вы что, успели разругаться из-за парковочного места? Оскар не ответил. Он просто не мог. Горло пересохло, а в голове пульсировала только одна мысль: Всё пошло не так. Он выскользнул из зала, игнорируя вопросы и неловкий гул голосов за спиной. Сердце колотилось о рёбра, как пойманное в капкан животное. Он нашёл Ландо в техническом закутке за пределами площадки. Тот прислонился к стене; верхняя часть его комбинезона была расстегнута и беспомощно свисала с пояса, обнажая пропотевшую футболку. Ландо лихорадочно листал что-то в телефоне, хотя было видно, что он не видит ни строчки. Оскар приближался медленно, почти не дыша. Он чувствовал себя сапёром, который пытается обезвредить бомбу, зная, что таймер уже на нуле. — Л-ландо... — голос сорвался, прозвучав тише, чем хотелось бы. Ландо вскинул голову. Его глаза были острыми, как осколки битого стекла и в них светилось такое отчаяние, смешанное с гневом, что Оскару захотелось сделать шаг назад. — Охуеть, — выплюнул Ландо. — Ты действительно это сделал. Ты действительно решил разрушить всю мою жизнь. До основания. Оскар замер, чувствуя, как по спине пробежал холод. — Ландо, нет... О чём ты? Это просто работа, это... — Просто работа?! — Ландо сорвался на крик, но тут же понизил голос до ядовитого шипения. — Вы знали, к чему это приведет. Ты знал! И ты всё равно подписал этот проклятый контракт. Ты влез сюда, зная, что для меня это значило! — А что я должен был сделать? — Оскар почувствовал, как в нём закипает ответная обида, горькая и жгучая. — Сказать «нет»? Позвонить Заку и сказать: «Извините, я не могу быть пилотом Формулы-1, потому что Ландо Норрис может расстроиться»? Ты серьёзно? Упустить свой единственный шанс в жизни из-за... из-за чего? Из-за тебя? Ландо сделал резкий шаг вперёд. Он был ниже Оскара, но сейчас казался огромным из-за исходящей от него ярости. Он ткнул пальцем прямо в эмблему McLaren на груди Пиастри, туда, где под слоями огнеупорной ткани судорожно билось сердце. — Я заставлю тебя пожалеть об этом, Оскар. Каждую секунду на трассе, каждую минуту в этой команде ты будешь мечтать о том, чтобы никогда не переступать порог этого здания. Он развернулся и ушёл, оставив за собой шлейф из запаха дорогого парфюма и дешёвой, неприкрытой ненависти. Оскар остался стоять в полутёмном коридоре. Он смотрел на свои руки — они мелко дрожали. Он был пилотом Формулы-1. Мечта сбылась. Но почему-то сейчас, глядя в спину уходящему напарнику, он чувствовал себя так, будто только что добровольно зашёл в клетку с разъяренным львом, а ключи выбросил в сточную канаву. — Ну, добро пожаловать в семью, Оскар, — прошептал он самому себе и в этом не было ни капли юмора. Только привкус папайи и надвигающейся катастрофы.

***

Они вернулись на съемочную площадку — два ярких оранжевых пятна на фоне стерильного бетона и дорогого студийного оборудования. Ландо шёл первым, чеканя шаг. Он уже успел застегнуть свою огнеупорную куртку до самого подбородка, словно застегивал броню, прячась от этого мира, от этой камеры и, в первую очередь, от парня, идущего следом. Его лицо превратилось в неподвижную восковую маску, лишённую даже намёка на его обычную озорную мимику. Оскар следовал за ним тенью, пытаясь удержать на лице выражение вежливого беспристрастия, хотя в груди у него всё ещё полыхал пожар после той стычки в коридоре. Пульс не просто не замедлился — он выбивал чечётку где-то в районе горла, мешая нормально сглатывать. Зак ждал их в центре зала. Скрестив руки на груди, он больше не напоминал доброго дядюшку-миллионера. Шутки кончились, лимит терпения — тоже. — Хорошо, — отрезал он, вклиниваясь между ними, как рефери на боксёрском ринге. — Я понятия не имею, какую драму вы тут разыгрываете, и, если честно, мне плевать, кто у кого украл любимую игрушку в детсаду. Вы оба — в папайе. Вы оба — профессионалы, за которых я заплатил кучу денег. Так что встаньте перед этой чёртовой камерой и сделайте свою работу. Воссоздайте кадр с картинга. Улыбнитесь так, чтобы у фанатов зубы заломило от сладости. Сделайте вид, что вы не мечтаете придушить друг друга прямо здесь. Тишина стала почти осязаемой. Ни Оскар, ни Ландо не пошевелились, словно превратились в статуи собственного упрямства. Зак сделал шаг ближе и его голос упал до опасного, вкрадчивого баритона, который обычно предвещал очень плохие новости для чьей-то карьеры: — Если ваши личные обидки станут моей проблемой — я гарантирую, я сделаю их самой большой проблемой для вас. Поняли меня? Ландо не удостоил его ответом. Он просто молча занял свою позицию под софитами, напрягая плечи так сильно, что ткань комбинезона натянулась до предела. Его взгляд был устремлён в бесконечность, куда-то за объектив камеры, где не было ни Оскара, ни контрактов, ни прошлого. Оскар медленно пристроился рядом. Указания фотографа доносились до него словно через слой ваты: «Левее... подбородок выше... еще ближе друг к другу». Поза должна была быть идентичной той, на детском фото: плечом к плечу, руки обнимают друг друга за спину. Идиллия. Единение. Команда мечты. Тяжёлая, горячая рука Ландо легла на плечо Оскара. Она ощущалась как раскалённый свинцовый обруч — неподвижная, безжизненная, лишённая какой-либо поддержки. Просто формальность, зафиксированная в пространстве. Когда настала очередь Оскара обнять Ландо, он замешкался. Его ладонь зависла в паре сантиметров от чужой спины и это мгновение растянулось в вечность. Ему казалось, что само пространство между ними наэлектризовано и сейчас ударит его током. Прикосновение к Ландо теперь казалось чем-то… запретным. Неправильным. Словно он пытается украсть что-то, что ему больше не принадлежит. Словно он стучит в дверь дома, который давно сгорел, а пепелище поросло колючей проволокой. Но объективы смотрели на них, как дула заряженных пистолетов. Деваться было некуда. Оскар осторожно опустил ладонь на спину Ландо. Он не сжимал пальцы, не пытался дать почувствовать тепло своей кожи. Это было мимолётное, почти призрачное касание — ровно столько, сколько нужно для кадра, ни миллиметром больше. Их тела находились в паре сантиметров друг от друга, их комбинезоны соприкасались, но Оскару казалось, что между ними разверзся Большой Каньон, заполненный битым стеклом и невысказанными обвинениями. — Улыбнитесь! Больше жизни, парни! — надрывался фотограф. Ни одна мышца на их лицах не дрогнула. Щелчок. Вспышка на мгновение выхватила из темноты их застывшие, холодные профили. Щелчок. Снова этот ослепительный белый свет, обнажающий ложь. Щелчок. Сотрудники пресс-службы, стоявшие за спиной фотографа, дружно зааплодировали, расплываясь в восторженных возгласах: — Превосходно! Фантастика! Боже, это один в один как оригинал! Фанаты взорвут интернет! Но это было не так. Оскар знал это. Ландо знал это. В этом кадре не было ни капли той искренней, детской радости. Не было дружбы, не было доверия. Это была глянцевая, высокобюджетная подделка. Ложь, упакованная в красивые цвета, воссоздание того, чего больше не существовало в природе. Где-то на периферии слуха Оскар уловил довольное бормотание Зака, который уже листал превью на планшете своего помощника: — Идеально для промо-кампании. Просто грёбаный шедевр. Оскар продолжал смотреть прямо перед собой, боясь повернуть голову. Ландо же смотрел сквозь него, словно Оскар был сделан из оргстекла — прозрачный, пустой и несущественный.

***

Позже, когда весь этот медийный цирк наконец закончился, Оскар уже переоделся в свою привычную толстовку и джинсы. Он не уходил сразу, застыв у панорамного окна в длинном коридоре. Там, на парковке, под серым небом Уокинга, он увидел Ландо. Тот шёл к своей машине один, стремительно и зло. Он не оборачивался, не замедлял шаг, словно пытался как можно скорее смыть с себя этот день и этот запах папайи. Рука Оскара невольно дёрнулась вдоль туловища, пальцы сжались в кулак. На мгновение — всего на одну безумную секунду — ему захотелось что-то крикнуть. Остановить его. Объясниться, выплеснуть всё, что скопилось внутри. Но тяжесть всего невысказанного, всех тех лет тишины и этой новой, свежей ненависти, давила на грудную клетку так сильно, что он едва мог дышать. Это было похоже на ощущение после тяжёлой аварии, когда ремень безопасности впивается в тело, спасая жизнь, но ломая рёбра. Голос Ландо всё еще звенел в ушах ядовитым эхом: Ты действительно решил разрушить всю мою жизнь. Оскар так и не сдвинулся с места. Он не сказал ни слова, просто смотрел, как спортивный автомобиль Ландо с рёвом срывается с места и исчезает за поворотом. Сейчас было не время. А может быть, время для них вообще закончилось давным-давно.

***

Вечером того же дня Оскар сидел в своей новой квартире в гордом одиночестве, поджав ноги на диване. Сквозь полузакрытые шторы пробивались огни ночного города, расчерчивая пол холодными полосами. В руке он сжимал телефон, большой палец бесцельно елозил по экрану, пролистывая бесконечную ленту новостей, содержание которой не задерживалось в голове дольше секунды. По идее, он должен был чувствовать триумф. Или хотя бы гордость. Его первый официальный медиа-день в McLaren завершён. Глава открыта. Начало пути, к которому он шёл всю свою жизнь. Но внутри было только странное, липкое оцепенение. Как будто его накачали местной анестезией, которая заморозила всё, кроме способности чувствовать глухую боль где-то под рёбрами. Телефон в руке коротко и настойчиво завибрировал. @McLarenF1 отметил вас в публикации. Оскар замер, а потом медленно, словно боясь увидеть там нечто ужасное, открыл уведомление. На первом снимке он выглядел безупречно. Настоящий постерный герой: в новом гоночном костюме на фоне MCL60, подбородок гордо вскинут, руки скрещены на груди — воплощение уверенности и профессионализма. Цвета на фото были неестественно яркими, почти кричащими. Комбинезон сидел идеально, подчёркивая плечи. Он выглядел как гонщик высшей лиги. Как человек, который по праву занимает свое место под солнцем. Следующий слайд: детали ливреи, сияющие под студийным светом. Изящные карбоновые линии. Оранжевый и чёрный. Подпись гласила: Начинается следующая глава. Новая эра папайи. Он снова свайпнул экран. Третье изображение. И вот здесь его дыхание сбилось, а палец замер, не в силах двигаться дальше. Это был коллаж из двух фотографий. Верхняя половина: двое маленьких мальчиков-картингистов. Он и Ландо. Грязные, перепачканные маслом комбинезоны, растрёпанные волосы. Рука маленького Ландо по-хозяйски лежит на плече Оскара и оба они смеются так искренне, что кажется, можно услышать этот детский смех сквозь годы. Смутное, тёплое воспоминание о детстве, когда мир был простым, а дружба — вечной. Нижняя половина: сегодняшний снимок. Воссозданный с пугающей, почти хирургической точностью. Те же позы, те же ракурсы. Одинаковые современные гоночные костюмы. Снова рука об руку — но теперь всё было иначе. Тела были напряжены, лица — словно высечены из камня. В этом кадре не было тепла, не было жизни. Только холодный профессионализм и ледяная дистанция, которую не смогли скрыть даже самые лучшие фильтры. Раньше и сейчас. Оскар уставился на экран, чувствуя, как яркость дисплея начинает резать глаза. Его рука неподвижно лежала на холодном стекле телефона, прямо поверх лица маленького Ландо, который так беззаботно улыбался из прошлого. Он сам не знал, сколько времени просидел вот так, в темноте, просто глядя на это фото. Воздух в квартире казался слишком тяжёлым, густым, почти непригодным для дыхания. А в груди стало еще больнее. Он до этого момента не осознавал, насколько много они потеряли. Не просто дружбу — они потеряли ту версию самих себя, которая верила, что всё возможно. Теперь это было упаковано, отполировано и выставлено на всеобщее обозрение как идеальный маркетинговый продукт. Две половины одной незавершённой, изломанной истории. Это больше не казалось ему его собственной жизнью. Это казалось красивым сценарием, в котором ему досталась роль, которую он не хотел играть, но за которую уже расписался в контракте кровью.