We hate each other

Глава 29: Отверстие в форме человека

Кафе выбирала Лили. Нейтральная территория, где никто не прольет кровь — по крайней мере, публично. Солнечный свет бесстыдно лился сквозь панорамные окна, подсвечивая танцующие в воздухе пылинки. Эти золотистые искорки казались Оскару издевательски жизнерадостными на фоне того ментального пепелища, в которое превратилась его жизнь. Оскар пришел первым. Он забился в угловой столик, словно раненый зверь в нору. Его пальцы едва заметно дрожали, сжимая чашку остывающего кофе, к которому он так и не прикоснулся. Напиток был горьким, но реальность — куда горьче. Когда она вошла, его сердце не просто сжалось — оно сдетонировало, разлетаясь на осколки, которые теперь впивались в легкие при каждом вздохе. Лили выглядела спокойной, но это была тишина перед бурей. Глубокие тени под глазами и застывшая, напряженная поза выдавали ее с головой. Та легкость, та «нормальность», которую он так ценил, испарилась, оставив после себя лишь выжженную землю. — Привет, — тихо произнесла она, опускаясь на стул. Холод ее тона мог бы заморозить двигатель болида. — Привет, Лил. Старое прозвище сорвалось с губ и тут же показалось предательством. Грязным, липким, неуместным. Тишина затянулась, прерываемая лишь звоном посуды и призраками их общего прошлого, которое теперь казалось дешёвой декорацией. Оскар понимал: он обязан заговорить. Он задолжал ей правду, какой бы уродливой она ни была. — Я… я блядь даже не знаю, с чего начать, — выдохнул он, и его голос сорвался на хрип. — Оправданий нет. Веских причин тоже. Просто… контекст. Мне нужно, чтобы ты это услышала. Даже если после этого ты захочешь, чтобы я сдох. Он начал с самого начала. Не с той драки и не с поцелуя в Майами, который до сих пор жёг его губы. Он рассказал о мальчике с растрёпанными кудрями, который нашел его у ограды картинговой трассы. О Ландо, у которого под мышкой был запасной шлем, а в глазах — одно сплошное электричество. — С самого первого дня это была не просто дружба, Лили, — Оскар понизил голос до благоговейного шёпота. — Это было притяжение планет. Какая-то неизбежная гравитация. Он был стихией: шумным, неукротимым, магнетическим, хаотичным. Импульсом на двух ногах. А я был тихим, застегнутым на все пуговицы, просчитывающим шаги на десять лет вперед. Но с ним… с ним мне не нужно было думать. Мне нужно было просто дышать. И я это делал. Он описывал их «крепость» на крыше под открытым небом. Ночи на гофрированном металле, когда мир сужался до размера одной площадки. — Он тыкал пальцем в звезды и заявлял: «Мы выживем. Оба». И я верил ему больше, чем гравитации. Потому что когда Ландо что-то говорил, Вселенная просто брала под козырек. Потому что когда Ландо смотрел на тебя, ты чувствовал себя единственным живым человеком на планете. Это была зависимость, на которую я подсел, даже не заметив. Оскар провел пальцем по краю чашки, глядя на Лили с отчаянной искренностью. — Ты видела правильного мальчика, который вовремя сдавал домашку. Но Ландо… он вытаскивал из меня то, что не вписывалось ни в одни рамки. Того Оскара, который хотел не просто ехать, а лететь, разрывая пространство. С тобой было безопасно. Нежно. Нормально. Я жаждал этой нормальности как спасательного круга. Потому что с Ландо не бывает «нормально». Либо палящее солнце, от которого слезает кожа, либо ледяной ливень. У него нет середины, понимаешь? Когда он смеялся, мир вокруг становился ярче. Когда молчал — воздух густел так, что можно было задохнуться. Его вдох был прерывистым, полным мучительных воспоминаний. — Я скучал по нему, даже когда он сидел рядом. Это была какая-то выкручивающая суставы потребность быть частью его. Когда он выиграл тот чемпионат и я его обнял… Лили, я тогда почувствовал, что наконец-то вернулся домой после долгой, изматывающей войны. Моя радость была его радостью, а его — моей. Грань между нами стерлась, и я не понимал, где заканчиваюсь я и начинается он. Слезы обожгли глаза, но он не отвёл взгляда. — И это меня напугало до смерти. Что этот парень — центр моей вселенной? Что его улыбка может менять погоду в моей голове? Когда он поцеловал меня той ночью… весь мой карточный домик из логики рухнул. А когда я ответил… Боже, Лили, это было самое настоящее, что я когда-либо чувствовал. И именно поэтому я сбежал. Оскар криво, надломленно усмехнулся. Он поймал ее взгляд, полный боли. — Я убежал к тебе. Не потому, что не любил. Любил. Ты была моим убежищем, моим тихим портом. Любовью, которую я мог понять и вынести. Но я совершил худший грех — я использовал твою любовь как щит. Я строил с тобой жизнь, пока мое сердце было заперто в том моменте, на той кровати, с ним. Это было подло. Ты заслуживала того, чье сердце не раздвоено. А мое… мое всегда принадлежало этой кудрявой катастрофе. Мне так жаль. Оскар закрыл лицо руками, ожидая удара, крика или стакана воды в лицо. Но вместо этого на его руку легла теплая ладонь Лили. Он поднял глаза, ошеломленный. В ее взгляде не было ярости — только бесконечная, выматывающая печаль. — Я знала, Оскар, — прошептала она. — Не про поцелуй, нет. Но я знала, что твоя душа не здесь. Между нами всегда была стена, до которой я не могла дотянуться. Я думала, это гонки, слава… Но когда ты спал, на твоём лице было такое томление, будто ты грезишь о чем-то недостижимом. Я надеялась, что смогу заполнить эту пустоту. Но нельзя заполнить дыру в форме человека другим человеком. — Ты должна меня ненавидеть, — выдавил он. — Мы всё. Это конец. Но послушай меня: перестань бежать. От него, от себя, от этой полужизни. Это яд. Иди к нему и разберись. Со страхом, с желанием, со своим стыдом. Взгляни правде в глаза, иначе она тебя сожрет. Она ушла с таким достоинством, что Оскар почувствовал себя еще более ничтожным. Колокольчик над дверью звякнул, отсекая его прошлое. Теперь он остался один на один с правдой — живой, дышащей и требующей крови.

***

Перелет в Мельбурн прошел в густом тумане. Двадцать часов в металлической трубе, пропитанной запахом дешёвого кофе и безысходности. Оскар жаждал тишины родительского дома, где нет цвета папайи, нет радиопереговоров и нет Ландо Норриса. Он хотел просто быть сыном, а не предателем с разбитым сердцем. Он толкнул знакомую синюю дверь, и на него обрушился хаос: смех Хэтти, крики Эди на кухне и топот ног Мэй. — Оскар! Ты вернулся! — младшая сестра повисла на нем. — Ты привез подарки? А это правда, что вы с Ландо помирились? Оскар замер, чувствуя, как внутри всё леденеет. — О чем ты? Хэтти, прислонившись к косяку, скрестила руки на груди. Ее взгляд был острым, как скальпель. — Добро пожаловать в ад, братец. Мамины «гости-сюрпризы» уже здесь. Подлили, так сказать, бензина в наш костер. — Гости? — прошептал Оскар. Ноги стали ватными. Он зашёл в гостиную и почувствовал, что попал в зону отчуждения. Это не было теплым воссоединением семей. Это была дипломатическая встреча двух стран на грани ядерной войны. Матери вежливо улыбались, но в воздухе пахло озоном. Отцы обсуждали недвижимость, старательно избегая темы гонок. Годы молчания между Оскаром и Ландо превратили их семьи в чужих людей. И там, на краю дивана, сидел Ландо. Он выглядел так, будто предпочел бы сейчас находиться в центре извергающегося вулкана, чем здесь. Мэй доставала его вопросами, на которые он отвечал короткими, саркастичными смешками. — Оскар! Дорогой! — мама подлетела к нему, поцеловав в щеку. — Сюрприз! Норрисы в городе. Мы решили, что хватит уже этого глупого расстояния. «Слишком долгого» — эти слова вибрировали в воздухе как обвинительный приговор. Ландо поднял взгляд. В его зеленых глазах плескался тот же животный страх, что и у Оскара, но поверх него тонким слоем лежал яд. Напоминание. Вызов. — Привет, Оскар, — голос Ландо был сухим и безжизненным. Никакой актерской игры. — Как полет? Не стошнило от осознания реальности? — Нормально, — выдавил Оскар. — Ландо как раз рассказывал, как машина вела себя в Имоле, — вставила Хэтти с изяществом хирурга-садиста. — До того, как связь между вами… окончательно сдохла. В комнате мгновенно похолодало. Миссис Пиастри метнула в дочь взгляд-молнию. — Я поселила Ландо в гостевой, Оскар, — щебетала мать. — В той, что с видом на эвкалипты. Помнишь, вы там строили свои дурацкие крепости? Оскар помнил всё. Каждую чёртову деталь. Его единственное убежище было оккупировано врагом, который знал все его коды доступа. — У меня джетлаг, — бросил Оскар, пятясь к лестнице. — Я наверх. — Конечно! Ландо, покажи ему полотенца, ты же как раз рядом со шкафом. Подъем по лестнице напоминал марш на эшафот. Никакой вежливости, только удушающее, вибрирующее напряжение. Спальня Оскара слева, Ландо — справа. Ловушка захлопнулась. Ландо остановился у шкафа, но даже не попытался его открыть. Он прислонился спиной к стене, скрестив руки на груди. Маска вежливости слетела, обнажая острые углы его ярости и боли. — Меня никто не предупредил, — прошипел он. — «Семейная поездка», мать их. Я узнал об этом только в аэропорту. Наши родители сговорились за нашими спинами. — Ты мог бы написать сообщение, — огрызнулся Оскар. Его голос дрожал. В глазах Ландо вспыхнул опасный огонь. — И что бы я написал? «Внимание, Оскар, наши предки сошли с ума и везут меня к тебе в заложники»? Ты бы всё равно не ответил, ты же у нас мастер игнора. Ландо резко распахнул шкаф, выхватил стопку полотенец и с силой впихнул их Оскару в грудь. Их руки столкнулись — резкий, болезненный контакт, от которого по коже пробежали искры. — Четыре дня, — прошептал Оскар, почти угрожающе. — Четыре дня в этом ситкоме, — повторил Ландо. Но он не ушел. Он остался стоять в личном пространстве Оскара, преграждая путь. Воздух между ними закипал. Всё невысказанное, всё насилие их чувств из Имолы и Майами рвалось наружу. Взгляд Ландо на секунду опустился вниз — тяжелый, пронзительный взгляд на тело Оскара, на то место, где под тканью футболки бешено колотилось сердце. Это был не просто взгляд. Это был акт владения. Воспоминание о том, как Оскар прижимал его к стене. Ландо наклонился к самому его уху, и его шепот обжёг кожу: — В этом доме слишком много незаконченных разговоров, Оскар. Тот, что начался на прошлой гонке… он никуда не делся. Он ждет меня в моей водительской комнате в Италии. И он ждет тебя здесь. Это был удар под дых. Напоминание о той минуте в моторхоуме, когда маски были сорваны и правда едва не раздавила их обоих. Ландо ничего не забыл. Он коллекционировал их общие шрамы. — Приятного отдыха, чемпион, — бросил Ландо с ядовитой ухмылкой. Он развернулся и исчез в своей комнате. Дверь закрылась с коротким, решительным щелчком, который прозвучал для Оскара как выстрел в упор. Оскар остался стоять в коридоре, прижимая полотенца к груди, как щит, который не мог его спасти. Слова Ландо пульсировали в висках. Он ждет. Всё еще ждет. Передышки не будет. Суд начался, и приговор уже вынесен.