We hate each other

Глава 28: Познание

Дверь закрылась с едва слышным щелчком. Этот звук был слишком ничтожным, слишком слабым для того тектонического сдвига, что только что произошел в комнате. Это должен был быть раскат грома, взрыв, финальный аккорд конца света. Вместо этого — лишь мягкое касание металла о металл, оставившее Ландо в оглушительной, вакуумной тишине его кабины. Он не шевелился. Дыхание было рваным, поверхностным; казалось, легкие превратились в сухой пергамент, не пропускающий кислород. Воздух в комнате изменился — он стал густым, наэлектризованным, пропитанным энергией, от которой волоски на руках вставали дыбом. Пахло их общим потом, едким цитрусовым гелем и чем-то еще — озоном, запахом истины настолько взрывоопасной, что она выжгла всё живое в радиусе метра. Воспоминание отозвалось физическим ударом под дых. Широко распахнутые глаза Оскара, в которых плескалась паника, граничащая со смертельным ужасом. Вся его ярость в секунду испарилась, сменившись дрожащей, натянутой неподвижностью. И жар. Это неповторимое, твердое, неоспоримое давление возбужденного члена Оскара, вжатого в бедро Ландо сквозь слои ткани, словно их и не существовало. Тело Ландо запомнило это быстрее, чем мозг успел обработать информацию. Кожа в месте контакта всё еще горела призрачным огнем — точная форма бедер Оскара, линия его напряжённого торса, бешеная чечетка сердца, отбивающая ритм прямо в ребра Ландо. Он это почувствовал. О, Боже, он почувствовал это каждой клеткой. Эта мысль не была логическим выводом. Это была ледяная волна, накрывшая его с головой и оставившая стоять посреди обломков всего, что он считал реальностью. А следом за шоком, пробиваясь сквозь помехи, пришло иное чувство — острое, ядовитое и совершенно упоительное. Свирепая, колючая гордыня. Этот осколок триумфа вонзился в хаос его мыслей, заставляя вздрогнуть. Это было уродливо, низко и ощущалось как предательство собственных моральных устоев, но оно тлело там, в самой глубине груди, как раскаленный уголь. Он сломил его. После всех этих лет ледяного молчания, после того, как Оскар обращался с ним как с досадным призраком прошлого, Ландо наконец-то достал его. Не просто задел чувства — он прошил его насквозь, до костей, до самой непроизвольной и честной части его существа. Тело Оскара выдало то, что его лживый рот отрицал годами. И причиной этого был Ландо. Из груди вырвался странный звук — не то стон, не то сухой смешок. Ландо чувствовал себя потерянным в эпицентре шторма, но сквозь бурю тянулась тонкая черная нить глубочайшего удовлетворения. «Ты хочешь меня», — подумал он, и эти слова на вкус были как запретный плод — опасные и пьянящие. «Даже когда ты захлебываешься ненавистью. Даже когда замахиваешься для удара. Твой член говорит правду, пока ты врешь себе в лицо. Ты хочешь меня». Он посмотрел на свои ладони — руки, которые прижимали Оскара к стене, которые ощутили момент, когда ярость напарника переродилась в нечто постыдно-прекрасное. Медленная, сложная улыбка коснулась губ, но не глаз. Это была горькая, триумфальная ухмылка победителя на пепелище. Ему нужны были доказательства. Он требовал реакции, любой, пусть даже самой кровавой. И он ее получил. Реакцию настолько сокрушительно честную, что Оскар сбежал от нее, как от чумы. «Трус!» — орал ему Ландо. И тело Оскара ответило на этот крик громче любых слов. Этот яд согревал. Он заполнял пустые, выжженные места, которые четыре года игнорирования высекали в его душе. На одно мгновение Ландо перестал быть тем, кого бросили под дождем. Он сам стал дождем. Стал бурей. Причиной, по которой Пиастри не мог поднять глаз. Причиной, по которой «Ледяной Оскар» превратился в лужицу расплавленного металла. Но триумф быстро выветрился, оставив после себя лишь холодный пепел и ужас. Опустошение на лице Оскара не было просто стыдом — это была деструкция. Такой вид разрушения, после которого не восстанавливаются. Ландо сполз по стене, чувствуя, как бетон впивается в голую спину. Свирепое животное в груди затихло, уступая место растерянному человеку, который не имел ни малейшего понятия, как жить дальше. У него были доказательства. Оскар Пиастри, мальчик, ушедший без единого слова, хотел его с таким отчаянием, которое сожрало всю его ненависть. И теперь Ландо предстояло с этим существовать. Смотреть в лицо человеку, чью самую постыдную тайну он теперь сжимал в кулаке. Жить в мире, где границы между врагом и объектом желания стёрты в пыль. Он был потерян. Но в обломках всё еще тлел тот темный огонек. Он пробил шесть лет отрицания. Он победил.

***

В квартире Логана в Монако воздух был пропитан солью и тишиной. Чистое, вылизанное место с огромными окнами и видом на гавань, где яхты стоимостью в небольшую страну лениво покачивались на воде. Оскар стоял посреди этого рая в той же одежде, что и вчера. Он выглядел как обломок кораблекрушения, выброшенный на безупречный берег. Он не звонил — просто материализовался в дверях с лицом-маской абсолютного изнеможения. Логан лишь коротко взглянул на него, молча отошёл и поставил чайник. Теперь они сидели за мраморным островом, глядя на пар над нетронутыми кружками. Тишина была тяжелой, но не ядовитой. — Всё кончено, — наконец выдавил Оскар. Голос был ровным, безжизненным, словно надтреснутый лед. — Лили... Он ей всё рассказал. О том поцелуе. Много лет назад. Логан слушал, не меняясь в лице. — Он сказал ей, что вы целовались? — Он сказал ей, что я этого хотел, — поправил Оскар, выделяя каждое слово. — Что так и было. Тогда. А потом… я просто сбежал. Четыре года бега, Логан. — Он устало потер лицо. — Я бежал и не оборачивался. Логан кивнул. — И что потом? Когда он вывалил ей правду? Оскар сжал челюсти так, что зубы скрипнули. — Я пошел к нему. Мы сцепились. По-настоящему. Драка, крики… полный пиздец. — Он замолчал, плечи напряглись. — А потом… Слова застряли в горле. Стыд был физически ощутимым весом на языке. — И? — Логан надавил тихим, но стальным голосом. Он не собирался давать другу лазейку. Оскар зажмурился. — Он прижал меня к стене. И моё тело… — Он выдавил это вместе с воздухом. — У меня встал на него, Логан. Он почувствовал. Он, блять, всё понял. Признание упало между ними, как грязный окровавленный бинт. Оскар ждал чего угодно: отвращения, смеха, лекции. Но Сарджент лишь отхлебнул чаю. — Ясно, — произнес он так обыденно, будто Оскар сообщил результаты квалификации. — Итак, посреди драки с чуваком, к которому у тебя годами копятся чувства, твоё тело выдало реакцию. Это биология, Оскар. Адреналин, агрессия — нейронные связи иногда замыкают друг на друге. — Это не было «замыканием проводов»! — рявкнул Оскар, вскакивая и начиная мерить шагами кухню. Самообладание рухнуло. — Это не грёбаный сбой! Это был он. Это всегда был только он! В этом вся проблема! — Наконец-то, — Логан поставил кружку. Тон сменился на менторский. — Мы дошли до сути. Оскар замер, бросив на него испепеляющий взгляд. — О чем ты? — О правде. О той самой херне, от которой ты бежишь с подросткового возраста. — Логан встал, сокращая дистанцию. — Ты влюблён в него, Оскар. Ты любишь его годами. И ты построил всё — карьеру, отношения с Лили, свою сраную «ледяную» личность — только ради того, чтобы этого не признавать. — Я не… — Оскар начал по привычке, рефлекторно. — Не смей, — отрезал Логан. — Не смей нести мне эту чушь на моей кухне после того, что ты только что рассказал. Сначала пьяный поцелуй, потом четыре года побега, теперь твоя девушка уходит, потому что ты — латентный лжец, и напоследок у тебя случается стояк во время драки с ним. Это не «сложная дружба». Это лесной пожар, а ты всё это время стоял в центре с канистрой бензина в руках. — Я не хочу этого чувствовать! — выкрикнул Оскар, и этот крик был полон отчаяния. — Это разрушило всё! Я просто хочу, чтобы это сдохло! — С чувствами такая херня, приятель, — Логан смотрел ему прямо в глаза, — у тебя нет права голоса. Они просто есть. Ты можешь лгать Лили, команде, каждой камере в паддоке. Но ты не можешь врать собственной нервной системе. Твоему телу надоели твои сказки. Оно говорит правду. Вопрос в том, хватит ли у тебя яиц его выслушать? Оскар отвернулся, обхватив себя руками. — Это неважно. Даже если так. Это неправильно. Это катастрофа. Посмотри, что я натворил. Лили страдает. Я не могу смотреть на напарника. Я — ходячий пиздец. — Ты пиздец, потому что ты — актер хренового театра, — безжалостно продолжал Логан. — Само чувство — не катастрофа. Катастрофа — это твое шестилетнее шоу по его сокрытию. Думал, ты всех защищаешь? Нет. Ты просто гарантировал, что когда рванет — а оно всегда рвет — ущерб будет максимальным. Вчера ты видел демо-версию. — И что мне делать? — голос Оскара упал до шёпота. — Пойти к нему? После того, что случилось в той комнате? Ты думаешь, это выход? — Я не говорю тебе бежать к нему. Я говорю: перестань бежать от себя. Глянь правде в глаза. Не со злостью, не со стыдом. Просто прими это как факт. Пока ты этого не сделаешь, ты будешь продолжать превращать в пепел всё, к чему прикасаешься. Оскар молчал, глядя на блики солнца на воде. Отрицания закончились. Логан не нападал — он просто держал перед ним зеркало, и отражение в нем было слишком очевидным. — Мне страшно, — признался он так тихо, что звук почти утонул в гуле холодильника. — Еще бы, — Логан подошёл и положил руку ему на плечо. — Увидеть то, от чего прятался всю жизнь — это самое жуткое. Но бег закончился, Оскар. Ты загнан в угол. И выход только один — прямо через сердце того, что тебя пугает.

***

Лондон встретил серым дождем — идеальный контраст средиземноморскому зною. Пентхаус Ландо напоминал стильный бункер: гладкие поверхности, холодный минимализм, ноль уюта. Норрис метался по комнате, когда Макс вошёл, открыв дверь своим ключом. — Выглядишь как дерьмо, — констатировал Фьютрелл, бросая пакет с едой на стол. — И не в том смысле, что ты упахался на гонке. А в том, когда нужен экзорцист и литр виски. Ландо даже не попытался сострить. Он запустил пальцы в мокрые волосы. — Это катастрофа, Макс. — Начинай с начала. Только не про аэродинамику. Про остальное. И Ландо начал. Он носился по комнате, слова вылетали рваными кусками. Рассказал про гараж, про лицо Лили, про тот безумный кайф от того, что секрет наконец перестал быть секретом. Описал драку — отстранённо, почти технично: удары, крики, ненависть. — Он сорвался, Макс. Совсем. Я никогда не видел его таким. «Ледяной человек» растаял нахрен, — в голосе Ландо проскользнула странная, вибрирующая нотка. Макс жевал спринг-ролл прямо из контейнера. — А потом? После того, как вы повалялись на полу? Ландо замер у окна. Дождь барабанил по стеклу. Воспоминание о том, что произошло потом, отозвалось в груди оголённым проводом. Эта тайна была его личным сокровищем, его оружием и его проклятием. Он не мог выдать это. Даже Максу. Тот момент осознания принадлежал только им двоим. — Он убежал, — глухо сказал Ландо. — Посмотрел на меня так, будто увидел Сатану, выдавил «блядь» и просто испарился. Оставил меня одного. Макс изучал напряжённую спину друга. — Значит, ты получил, что хотел. Молчание нарушено. Игнорировать это больше не выйдет. — И что я получил?! — Ландо резко обернулся, его трясло от скрытого напряжения. — Напарника, который ненавидит меня до мозга костей? Я, возможно, похоронил доработку болида, потому что мы в одной комнате находиться не можем, не желая вскрыть друг другу глотки. Я разрушил жизнь его девчонки. Ради чего? Ради того, чтобы потешить свое эго? — Ты хотел, чтобы он почувствовал тяжесть того, что сделал с тобой, — спокойно сказал Макс. — Похоже, он сейчас под ней прогибается. — Это не тяжесть, Макс. Это грёбаное землетрясение. И я стою в самом эпицентре. Я думал… я думал, если он просто признает, если подтвердит, что я не сумасшедший и всё это было по-настоящему… — он замолчал, теряя нить. — И что тогда? Простишь его? — Макс оттолкнулся от прилавка. — Или ты просто хотел победить в этой игре? Ответа не было. Долгое время победа была единственным ориентиром. Но сейчас она горчила, как пепел. Макс вздохнул. — Слушай, приятель. Ты сам поджёг фитиль. Глупо жаловаться на шум взрыва. Дело уже не в том, кто прав. Ты прав. Он трус. Окей. И что дальше? У вас впереди еще десять месяцев в одном гараже. Зак Браун на грани того, чтобы посадить вас обоих на скамейку. Ты вывалил всё мясо на стол. Теперь живи с этим. — Как? — Не знаю. Но начни с того, чтобы понять, чего ты хочешь на самом деле. Хочешь и дальше его пытать? Можешь. У тебя теперь все козыри. Можешь превратить его жизнь в персональный ад. Ты же у нас мастер сарказма и пассивной агрессии. Ландо представил это: ядовитые шуточки на брифингах, подставы на трассе, холодное презрение. Внутри шевельнулась та самая темная гордость. Он мог. — Или, — Макс не сводил с него глаз, — ты можешь решить, что месть свершилась. Что счет закрыт. И попробовать найти способ сосуществовать, не разрывая друг другу сонные артерии. Не как друзья. Даже не как нормальные напарники. Просто как два человека, которые заперты в одной клетке. — Он не пойдет на это, — слабо возразил Ландо. — У него нет выбора. Как и у тебя. Секретная война окончена, вы перешли к открытым боевым действиям. — Макс выбросил мусор. — Ты хотел, чтобы он тебя увидел, Ландо. Не образ, не воспоминание. Настоящего тебя. Ну что ж, он видит. Теперь твоя очередь увидеть его — испуганного, лживого, запутавшегося. Что ты с этим сделаешь? Макс ушел и звук двери был тише, чем мысли в голове Ландо. Он стоял в сумерках, и тайна предательства тела Оскара пульсировала в нем раскаленным углем. Правила игры изменились. У Ландо были все козыри. Осталось решить: разыграть их, чтобы уничтожить Пиастри окончательно, или сжечь всю колоду к чертям собачьим.

***

Конференц-зал MТС был храмом логики и холодного анализа. Здесь эмоции превращались в графики телеметрии. Но сегодня всё казалось фальшивкой. Для Оскара путь от парковки до этого зала был дорогой на эшафот. Каждый поворот коридора казался ловушкой. Каждый отголосок голоса звучал как обвинение. Кожа горела, став гиперчувствительной — память об унизительном контакте оставила на ней неизгладимое клеймо. Он пришел раньше всех, заняв место подальше от двери. Полированная кожа кресла казалась слишком твердой, неуютной. Он уткнулся в телефон, имитируя бурную деятельность, пока сердце выбивало чечетку об ребра. Что ты скажешь? Как посмотришь? Сделаешь вид, что у тебя просто «замкнуло провода»? Дверь открылась. Оскар не поднимал головы, но всё его тело превратилось в одну натянутую струну. Он узнал бы этот шаг из тысячи. Он кожей почувствовал, как изменилось давление воздуха, когда Ландо прошел мимо. Призрачный ветерок от его движений заставил мурашки пробежать по шее. Он не выдержал. Взгляд метнулся вверх. Ландо сел прямо напротив. Спасибо столу за эти полтора метра безопасности. На Норрисе была черная худи команды, волосы еще влажные. Он выглядел выжатым, но лицо было пугающе нейтральным — чистый лист. Ни издёвки, ни ярости. Их взгляды встретились. Это был не взгляд — это был лобовой удар. В зелено-синих глазах Ландо не было триумфа. Там было отражение собственного ужаса Оскара и нечто еще — тяжелое, настороженное знание. Ландо знал. Он чувствовал это своей плотью. Оскар первым отвёл взгляд, начав изучать текстуру стола так, будто это была карта сокровищ. Лицо вспыхнуло. И — о, боги — он снова почувствовал этот коварный жар внизу живота. Тело, как дрессированный пес, реагировало на присутствие хозяина, напоминая о своем предательстве здесь и сейчас. Он впился ногтями в ладони. Не здесь. Только не здесь, сука. Зал заполнился людьми. Инженеры, стратеги, гул ноутбуков. Весь этот привычный шум был лишь фоном для оглушительного безмолвного диалога двух пилотов. Оскар чувствовал присутствие Ландо как гравитационное поле. Каждый шорох его толстовки, каждый вздох тянули Оскара поднять глаза, искать подсказку. Он не смел. Андреа Стелла вошёл и начался разбор. На экранах вспыхнула телеметрия — извилистые линии давления на тормоз, углы поворота. Две кривые, пересекающиеся в точке катастрофы. — Начнем с 22-го круга, — начал Андреа спокойным, но стальным голосом. — Пит-стоп под сейфти-каром. Коммуникация была… неясной. — Неясной?! — голос Ландо разрезал тишину, брызжа сарказмом. — Это был цирк. Вы позвали меня, потом отменили, а Оскар уже стоял в моих боксах. Мы просрали три позиции. Три! Оскар резко кивнул. Его собственный гнев, обычно холодный, нашел цель. — Звонок был слишком поздним. Я уже заходил в поворот. Команда металась между «блокировать» и «удержать». Мы выглядели как кучка любителей. Он почувствовал, как взгляд Ландо мазнул по нему — это было мгновенное, чистое согласие. Впервые за долгое время они были на одной стороне. И это пугало сильнее вражды. Стратеги начали оправдываться, но Ландо не давал им спуску. — Вы перемудрили сами себя, — отрезал он, вцепившись в край стола так, что костяшки побелели. — Мы могли быть шестым и седьмым. Мы приехали в жопе. Это ваша вина. Оскар открыл было рот, чтобы поддержать его, влиться в этот яростный союз… Но глядя на руки Ландо, он внезапно провалился в воспоминание. Давление тела. Запах цитруса. Жар. И то, как его тело отозвалось на грубость Ландо. У него перехватило дыхание. В тихой комнате этот звук показался громом. Лицо обдало жаром, не имеющим отношения к стратегии гонки. Он снова почувствовал этот электрический разряд в паху — прямо сейчас, под столом, на виду у всех. — Оскар? — позвал его гоночный инженер. — Что скажешь по балансу? Он моргнул, возвращаясь в реальность. Все ждали. Ландо смотрел на него — пронзительно, изучающе. Видел ли он этот румянец? Понял ли он, о чем думает Пиастри, пока инженеры обсуждают шины? — Я… э-э… — Оскар замялся, теряя привычную маску. Кашлянул. — Баланс был… реактивным. Стратегия тоже. — Слова звучали жалко. Ему хотелось провалиться сквозь землю. Он рискнул глянуть на Ландо. Тот не отводил глаз. В них не было гнева — только глубокое, пугающее любопытство. Он знает. Он точно знает, где я только что был мыслями. Остаток брифинга прошел как в тумане. Данные, износ резины, аэродинамика… Оскар отвечал односложно, чувствуя, как его бьет мелкая дрожь. Каждый раз, когда Ландо шевелился в кресле, Оскар вздрагивал, будто от удара током. В конце Андреа не встал. Он сложил руки замком. — Машина — это техника. Но команда — это люди. — Его голос стал тихим и опасным. — То, что случилось в Имоле, на трассе и вне её, не должно повториться. Репутация McLaren — не игрушка для ваших тёрок. Ваша карьера — тоже. Он сделал паузу. — Мы не потерпим инцидентов. Ни по радио, ни в боксах. И уж тем более — никаких драк в моторхоуме. Это понятно? Оскар почувствовал, как краска заливает уши. Ландо сидел, вытянувшись в струну. — С этого дня любой публичный конфликт — и вы вылетаете из кокпита. Мы здесь, чтобы побеждать, а не сводить личные счеты. Вопросы есть? Вопросов не было. Оскар коротко кивнул. Ландо продолжал сверлить взглядом Андреа, отказываясь смотреть на напарника. — Свободны. Готовьтесь к следующему этапу. И будьте, блять, профессионалами. Брифинг закончился. Скрип стульев, суета. Оскар вскочил первым, мечтая только об одном — сбежать из этой комнаты, где воздух был отравлен его собственным желанием. У самой двери он обернулся. Их взгляды встретились в последний раз. Согласия больше не было. Общего врага — тоже. Осталась только густая, липкая тишина и тайна, которую они теперь делили на двоих. Тайна, которая была опаснее любого столкновения на трассе, и которую не сможет запретить ни один приказ руководства в мире.