We hate each other

Глава 34: Углеродный грех и яд в жилах

Субботнее утро в Монако взорвалось резким, почти садистским светом. Квалификация — единственный час в неделю, когда время замирает, а грань между богом и неудачником сужается до миллиметра, — наэлектризовала воздух так, что он буквально искрил. Для Оскара этот заряд не стал допингом; он лишь обострил его личную агонию до состояния хирургического скальпеля. Он сидел на прохладных металлических ступенях в задней части автодома Williams — в чужом, временном убежище, предоставленном ему благодаря спокойной, как штиль, дружбе с Логаном. Гудение генератора неподалеку служило глухой басовой нотой в симфонии его собственного внутреннего ада. Оскар бессмысленно листал ленту телефона. Это был навязчивый, мазохистский ритуал. Алгоритм, этот безжалостный палач его спокойствия, за ночь изучил его новую одержимость. Лента больше не была посвящена гонкам или телеметрии. Это была прицельная, ковровая бомбардировка. Непринужденный, залитый солнцем снимок: Ландо и Магуи заходят в загон. Её рука покоится на его локте, голова наклонена к нему с той интимной небрежностью, которая шепчет о миллионах общих секретов. Подпись под постом жгла сетчатку: «Норрис прибыл стильно. +1 к удаче?» Следом шло размытое, но полное жизни видео от фаната: Ландо указывает на одну из мегаяхт, Магуи смеется, запрокинув голову, и игриво шлёпает его по руке. Комментарии лились ядовитым потоком: «Новая девушка?», «Они охренительно смотрятся вместе», «Наконец-то Ландо выглядит по-настоящему счастливым». Каждое изображение вонзалось в Оскара осколком стекла. Каждый комментарий, даже самый невинный, ощущался как укол раскаленной иглой. В совокупности они выкачивали из него жизнь, высушивая ту хрупкую решимость, которую он по крупицам собирал после пятничного кошмара. — Так, дружище. С интернетом на сегодня завязываем. Хватит кормить своих демонов. Голос Логана, практичный и твердый, прорезал цифровую мглу. Он не стал дожидаться согласия — просто вырвал телефон из побелевших пальцев Оскара. — Ты не анализируешь ситуацию. Ты занимаешься эмоциональным селфхармом. Сегодня квалификация. Тебе нужно быть в гараже, в болиде, в своей грёбаной голове. А не тонуть в колонках сплетен об этой девчонке. Оскар посмотрел на свои пустые ладони, всё еще чувствуя фантомный жар от тех улыбок на экране. Глухая пустота в груди расширялась до размеров черной дыры. — Я не понимаю, Логан, — выдавил он. Голос был ровным, но внутри всё дрожало. — В Мельбурне... на том диване... я клянусь, что-то щёлкнуло. Это не было просто «давай не будем друг друга убивать». Это было... по-другому. А потом... — он неопределенно махнул рукой в сторону гостевой зоны McLaren, находящейся в ином измерении. — Появляется она. Из ниоткуда. Словно того рассвета в Австралии никогда не было. Словно это был просто чертов системный сбой. Логан вздохнул. Он слушал этот мучительный монолог с тех пор, как они встретились у кофемашины и его терпение начинало граничить с жалостью. — Оскар. Послушай меня внимательно, — он прислонился к перилам, глядя на него в упор. — Если ты хочешь понять, что творится в хаотичной кудрявой башке Норриса — или в его еще более запутанной личной жизни — на этой планете есть только один человек, который тебе это скажет. И ты, блять, делишь с ним один гараж. У тебя есть его номер. Используй слова, Оз. Хватит играть в молчаливого страдальца. Просто спроси его. Логика была холодной и безупречной. И именно поэтому она была для Оскара тюрьмой. Путь вперед был пугающе прост: найти Ландо и выплеснуть всё. Что это было? Кто она? Где моё место? Но одна мысль о том, чтобы встретиться с Ландо взглядом и озвучить эти кипящие, унизительные вопросы, вызывала первобытный ужас. Это означало сорвать стерильный пластырь «профессиональной дистанции» и обнажить гноящуюся, пульсирующую рану. Это означало рискнуть всем: их хрупким перемирием, атмосферой в команде или — что хуже всего — получить спокойное, окончательное подтверждение, которое убьет последнюю, самую глупую надежду. Оскар издал дрожащий вздох — молчаливое признание своей трусости. Он кивнул, не поднимая глаз. Слова были верны, но он был парализован. Он выбрал привычную агонию неизвестности вместо катастрофического шанса на правду.

***

Путь к гаражу перед третьей тренировкой напоминал марш на виселицу. Чувства Оскара были натянуты, как струны, он инстинктивно выискивал в толпе маслянисто-желтый цвет и определенный тембр смеха. Он уже почти дошел до боксов, когда реальность ударила под дых. Они сидели в узкой полоске тени у технического входа. Ландо, уже в огнеупорном белье, наклонился к Магуи, нашёптывая что-то, от чего она расцвела улыбкой. А потом — так просто, так обыденно, словно это было естественней дыхания — он обнял ее. Короткое, уютное, привычное объятие. В нем не было театральности. Это было... знакомо. В груди Оскара что-то с треском лопнуло. Ревность, которую он взращивал в себе, трансформировалась. Холодный аналитический гнев стал физическим процессом — раскаленной добела проволокой, вросшей в позвоночник. Вся его хвалёная дисциплина, все стены, которые он строил годами, испарились перед этим простым жестом. Через минуту он уже сидел в кокпите. Руль стонал под его пальцами, костяшки побелели. Двигатель взревел, но Оскар уже не слышал инженера. Он был на войне. С самим собой, с миром и с тем парнем в соседнем болиде. Сессия превратилась в кровавую баню. Оскар атаковал повороты с такой яростью, которую Монако не прощает. Он не ехал за временем — он бежал от картинки в своей голове. И тут он увидел это: заднее антикрыло McLaren номер под номером 4. Ландо шел впереди, сбрасывая скорость на круге охлаждения. Ландо, как всегда безупречно профессиональный, заметил напарника в зеркалах. Он чисто сместился с траектории на подходе к Портье, оставляя Оскару целый аэродром для обгона. Весь мир видел в этом жест коллегиальности. Но мозг Оскара больше не читал телеметрию. Он видел только то объятие. Желтое платье. Смех. Темный, собственнический импульс выключил все предохранители. Он не стал обгонять. Вместо этого он удержал свою линию, намеренно смещаясь шире, чем требовалось. Он сокращал разрыв с холодным, убийственным расчетом. Мир сузился до одного метра между их машинами. ГЛУХОЙ УДАР. Отвратительный скрежет углеволокна о металл. На скоростях Монако даже микроскопический контакт — это приговор. Машину Ландо мгновенно сорвало. Он боролся с ней секунду, от которой замирало сердце, но физика была на стороне гнева Оскара. С ужасающим хрустом болид Норриса впечатался во внешнее ограждение. Удар не был смертельным, но он был фатальным для техники. Заднее крыло разлетелось в труху, подвеска вывернулась под неестественным углом. Красные флаги взметнулись над трассой, как кровавые саваны. Кровь Оскара мгновенно превратилась в лед. Багровая мгла рассеялась, оставив его в вакууме ужасающей истины: Я это сделал. Я, блять, это сделал. Он завершил круг в полном оцепенении. Радио молчало — тишина со стороны инженеров была страшнее любого крика. Только в ушах пульсировало ошеломлённое бормотание комментаторов: «Катастрофическая ошибка Пиастри! Это выглядело... боже, это выглядело почти намеренно! Сможет ли Норрис вообще выйти на квалификацию после такого?» Сессия закончилась. Оскар загнал свою изувеченную машину в гараж. Он не мог поднять глаз на механиков — их взгляды весили тонны. Не снимая шлема, пряча свое позорное, искаженное лицо за темным визором, он выскочил из болида и, словно преступник, бегущий с места казни, скрылся в святилище своей водительской комнаты.

***

Щелчок замка позади него прозвучал как выстрел в упор — сухой, окончательный. Как лязг стальной решётки, отрезающей путь к отступлению. Оскар прижался затылком к холодной, издевательски гладкой поверхности двери и зажмурился до цветных пятен перед глазами. Будто мог выдавить, выскрести из памяти это тошнотворное размытие оранжевого и хрома, летящего в барьер на Портье. Бесполезно. Картинка не исчезала. Она крутилась по кругу, как заевшая телеметрия: угол, скорость, мгновение промедления. А потом — звук. Сухой, костяной хруст разрываемого углеволокна. Звук его собственной совести, превращающейся в пыль. — Вам понравилось шоу, Пиастри? Голос Ландо — ледяной, отполированный до зеркального блеска камень — выплыл из тени в углу комнаты. Глаза Оскара распахнулись. Стерильный мир серой плитки внезапно накренился, будто потерял баланс вместе с ним. Воздух стал плотнее. Гуще. Ландо был там. Грозный. Невозможный. Затаившийся хищник. Он прислонился к шкафчику Оскара, скрестив руки на груди — жест закрытый, выстроенный как баррикада из чистого, неразбавленного гнева. Гоночного костюма на нём уже не было; безупречная оранжевая форма McLaren резала глаз, как пятно крови на фоне серых стен. Он выглядел опасно спокойным. Не опустошённым аварией — собранным ею. Вся паника, вся трасса были спрессованы в узкий, сверлящий взгляд. Он ждал. — Ландо, я… — начал Оскар. Горло пересохло. Заученные формулировки об ошибке суждения и неверном расчёте рассыпались пеплом ещё до того, как оформились в слова. Он не успел договорить. Ландо сорвался с места. Одно хищное, плавное движение — и дистанции не осталось. Ладони ударили Оскара в плечи с такой силой, что он врезался в дверь, словно в бетонную стену. Удар выбил воздух из лёгких. По спине прошла судорожная дрожь, а из горла вырвался хриплый, унизительный звук. — В чём, блять, твоя ёбаная проблема, Оскар?! Ландо не кричал. Он рычал — низко, сдержанно, так, что воздух между ними начинал гудеть, будто перед грозой. Его лицо было слишком близко. Оскар видел всё: расширенные зрачки, напряжённую линию губ, как ходит желвак на челюсти. Он отчаянно уцепился за логику, за цифры — за единственное, что ещё казалось безопасным. — Это была ошибка… Неверное суждение. Я неправильно рассчитал коэффициент сближения, эффект слипстрима… — Заткнись. Пальцы впились в его плечи так, что ткань огнеупорки натянулась до предела. — Я говорю не о машинах. Я говорю о тебе. — Ландо резко дёрнул подбородком. — Обо всей этой ебаной херне, которую ты творишь. Ты всю жизнь бежишь, Оскар. Как только всё становится серьёзно, как только мы… сближаемся, — он выплюнул это слово, как яд, — ты исчезаешь. Имола. Мельбурн каждый раз, когда я начинаю думать, что ты наконец-то вытащил голову из задницы и мы сможем поговорить… ты делаешь это. Игноришь меня неделю, а потом пытаешься размазать меня по стене? Ярость Оскара вспыхнула в ответ — резкая, отчаянная, подпитанная виной и ущемлённым эго. — Я?! А ты? — слова вылетали быстрее, чем он успевал их фильтровать. — Весь уик-энд разгуливаешь со своей новой… подружкой? Светишь ею перед камерами, обнимаешь в гараже? После всего, что… Ландо замер. На его губах появилась странная улыбка — смесь недоверия и триумфа. — Ты это серьёзно? — выдохнул он. — Ты игнорируешь меня, портишь себе сессии, разбиваешь мою машину… из-за Магуи? Он впился взглядом в лицо Оскара, ища подтверждение. И нашёл. Вспышка стыда. Ревнивая обида. — О боже… — короткий, сухой смешок. — Ты ревнуешь. Он чуть отстранился, разглядывая Оскара как загнанную жертву. — Ты ведь ревнуешь, Оскар? — Нет, — выпалил тот слишком быстро. Румянец залил скулы и шею, выдав его полностью. Ландо не отступил. Он сократил дистанцию до предела, пока тепло его тела не стало ощущаться сквозь одежду. Одна рука поднялась — уже без грубости, но с намеренным, выбивающим из равновесия интимом. Ладонь легла на грудь Оскара, прямо поверх бешеного сердцебиения. — Чего тебе нужно, Оскар? Голос стал опасно мягким, шелковистым. Сознание Оскара распалось на белый шум. — Что ты имеешь в виду?.. — Вот это. Рука медленно скользнула вниз, оставляя за собой выжженную полосу. — Хочешь, чтобы мы сблизились? Как в Имоле? Пальцы очертили линию пояса. — Или ты хочешь меня поцеловать? Как в Майами? Мир перевернулся. — Ч-что? Ты... ты помнишь это? — слова сорвались с губ прежде, чем он успел их остановить. Хрупкие, обнаженные, жалкие. В глазах Ландо вспыхнул триумф. Победная, хищная ухмылка. — Ага! — он обвиняюще ткнул пальцем Оскару в грудь. — Значит, что-то всё-таки было той ночью! И ты скрывал это! — Мы были пьяны, — пробормотал Оскар, чувствуя, как ловушка захлопывается. — Это было ничто. Глупый поцелуй. Увлекся моментом... вот и всё. — Правда? — Ландо медленно провел большим пальцем по его тазовой кости, вызывая электрический разряд внизу живота. — И это всё? Ты уверен? Ландо сократил последние миллиметры. Оскар видел каждую его выгоревшую ресницу, крошечный шрам на лбу, каждую родинку у рта. Голос Ландо упал до хриплого шёпота, скользящего по губам Оскара: — Ты ведь не поддашься эмоциям... если я сделаю это? Его рука, до этого покоившаяся на бедре, скользнула вниз. Она нырнула под рукава расстёгнутого комбинезона, за пояс белья и замерла на натянутой ткани. Его пальцы нежно погладили резинку — жест, который кричал громче любого мотора. У Оскара произошел тотальный сбой системы. Волна жара захлестнула его, сгущаясь в члене тяжелой, пульсирующей массой. — Ландо, я... — выдавил он. Голос дрожал. Взгляд Ландо приковал его к двери. — Да? — это был вызов. И обещание. Его рука перестала дразнить и нежно, но с сокрушительной настойчивостью погладила твердеющий, горячий член, который предательски набух под тканью. Всё тело Оскара дёрнулось. Из горла вырвался тихий, непроизвольный стон. Он чувствовал, как пульсирует под ладонью Ландо, сдаваясь без боя. Биологическая капитуляция. — Ландо, это... плохая идея, — пробормотал Оскар, даже когда его бедра инстинктивно выгнулись навстречу этому восхитительному давлению. Ландо обхватил его полностью через ткань, медленно и крепко сжимая, вышибая из Оскара остатки кислорода. — Ты уверен? — прошептал он, поглаживая чувствительную головку мучительными круговыми движениями. — Твоему телу это, кажется, очень нужно. Оскар был потерян. Раздавлен собственным стыдом и этой дикой, первобытной потребностью. Разум кричал: «Остановись!», но каждое нервное окончание молило: «Ещё!». Его взгляд беспомощно опустился вниз, туда, где работала рука Ландо. Пальцы Ландо зацепили край трусов. Один короткий рывок. — Можно? Весь профессионализм, всё притворство Оскара вышло из него с содрогающимся выдохом. Он заслужил это разоблачение. И он хотел его. Боже, как же он хотел. Со стыдливым, почти незаметным кивком он закрыл глаза, сдаваясь на милость победителю. Ландо увидел зеленый свет. Его ухмылка стала зловещей. Он просунул руку внутрь. Ощущение было подобно удару молнии прямо в позвоночник. Стерильный воздух комнаты лизнул его обнаженный член, вызывая мурашки, которые тут же сгорали в обжигающем касании пальцев Ландо. Грубые, знакомые мозоли гонщика — те самые, что сжимали руль на скорости 300 км/ч — теперь сжимали саму его суть. Оскар распадался на атомы. Его голова с глухим стуком откинулась на дверь, а из легких вырвался надрывный, сорванный вздох. Этот вздох превратился в сдавленный, грязный стон, когда кулак Ландо полностью сомкнулся вокруг него. Руки Оскара взлетели вверх, впиваясь в плечи Ландо. Не оттолкнуть — удержаться. Найти опору, пока вселенная сходит с оси. Его костяшки побелели, он вцепился в Ландо как в единственный якорь в этом море наслаждения. Ландо работал с безжалостной, ледяной эффективностью. Это не была ласка — это была экзекуция удовольствием. Он точно знал, что делает: идеальный ритм, точный нажим, каждое движение вверх сопровождалось скольжением большого пальца по самой головке, заставляя Оскара содрогаться. Наслаждение внутри Оскара сжималось в тугую пружину, сверхновую, выжигающую кислород. Стыд и похоть сплелись в один расплавленный узел. Он тяжело дышал, рот был приоткрыт, а из груди вырывались отрывистые, беспомощные стоны. Каждая клетка его тела пульсировала в такт руке Ландо. Он гнался за краем пропасти. Бедра начали подрагивать в непроизвольных рывках, встречая руку Ландо в безмолвной, отчаянной мольбе. Быстрее. Глубже. Сейчас. Каждая мысль была стёрта. Он балансировал на самом краю, мышцы были напряжены до предела, от живота до кончиков пальцев ног. Весь его мир сузился до удовольствия между ног и этой безжалостной руки... И Ландо остановился. Резко. Окончательно. Его рука исчезла, оставляя Оскара мучительно, жестоко брошенным на полпути. Опустошённым. Пульсирующим от нереализованного финала. Глаза Оскара распахнулись — мутные, расфокусированные, совершенно потерянные. Горящие диким, животным возбуждением. Его тело всё еще сотрясалось от мелкой, лихорадочной дрожи. Он смотрел на Ландо, красный, растрёпанный, с застывшей мольбой на губах. Ландо смотрел на него сверху вниз с той самой победной ухмылкой. Медленно, демонстративно он вытер ладонь о свои брюки, не сводя глаз с лица Оскара. Затем снова склонился к его пылающему уху. Его голос был горячим, режущим шепотом: — Это, — выдохнул он, и каждое слово упало как каменная плита, — за то, что разбил мою машину. Ландо отступил. Холодно, решительно. Он развернулся и не оглядываясь, вышел из комнаты по-английски. Дверь захлопнулась за ним с сухим, окончательным щелчком, который прозвучал для Оскара громче чем шум собственных мыслей.