We hate each other

Инженерная комната представляла собой стерильную, клаустрофобную коробку без единого окна, насквозь пропитанную озоном, рециркулированным, мертвым воздухом кондиционеров и тем самым стойким, резким запахом, который невозможно вытравить ничем — запахом пропитанных адреналином и едким потом противопожарных костюмов. Наверху люминесцентные лампы издавали бесконечное низкочастотное жужжание, монотонное дребезжание, которое мелкими иглами впивалось в и без того расшатанные до предела нервы Оскара. Всё вокруг состояло из безжалостных, твердых поверхностей: полированного холодного металла, дешёвых пластиковых стульев и непроницаемого, неподатливого стекла телеметрических экранов, по которым бежали ядовито-зеленые кривые. Оскар сидел по одну сторону узкого, заваленного распечатками стола, до боли в суставах сжав руки между коленями. Он надеялся, что этот замок из собственных костей поможет скрыть предательскую, мелкую дрожь в пальцах, которую он никак не мог унять. Напротив него Зак Браун и Андреа Стелла склонились над раскрытым ноутбуком; их лица казались серыми, испещрёнными глубокими морщинами усталости после бесконечных выходных. И прямо рядом с ними, почти вызывающе, сидел Ландо. Ландо в этот момент был самим воплощением непринуждённой, почти животной грации и едкой, душащей надменности. Он всё еще не снял свой гоночный костюм — тот был лишь небрежно расстегнут до самого пупка, так что черная огнеупорная майка в облипку подчеркивала каждое движение его грудной клетки. Ландо выглядел опасно расслабленным, его рука по-хозяйски лежала на спинке кресла Зака, но взгляд... его взгляд был невыносимо острым. Он следил за пульсирующими линиями на экране с хищной, пугающей сосредоточенностью. — Темп был хороший, Оскар, — Андреа заговорил первым, его голос был мягким, как вата, но под этой мягкостью чувствовался твердый каркас разочарования. Он указал пальцем на прерывистую линию данных, которая для Оскара сейчас выглядела как приговор. — Но после пит-стопа разница до Ландо просто... начала расти по экспоненте. Температура в переднем левом углу упала ниже рабочего окна. Ты выглядел крайне неуверенно на участке у бассейна, машина рыскала. Можешь хоть как-то объяснить нам свои ощущения внутри болида? Что пошло не так? Оскар приоткрыл рот, судорожно втягивая сухой воздух, но в горле возникло такое чувство, будто он только что проглотил пригоршню битого стекла. Слова застревали, царапали слизистую. — Движение... трафик был тяжелым. Окон держался в плотной колонне, а синие флаги почему-то не срабатывали вовремя и я застрял... — Дело было вовсе не только в пробках, Оскар. Посмотри правде в глаза. Тихий, почти вкрадчивый и оттого по-настоящему смертоносный голос Ландо пронзил комнату, мгновенно обрывая жалкие оправдания Пиастри. Ландо даже не стал повышать тон; в этом не было никакой необходимости. В его интонациях чувствовалась та же самая ледяная, вымороженная окончательность, которой он всего пару часов назад завершил их тайное противостояние в комнате водителей. Он медленно наклонился вперед, так что стерильный свет ламп эффектно отразился в его темно-каштановых волосах и зажёг темный, издевательский блеск в глазах. — Это Монако, приятель, — продолжил Ландо, глядя Оскару прямо в зрачки, полностью и демонстративно игнорируя присутствие руководства. — Здесь стены сжимаются физически. Здесь тесно, душно, до тошноты мало места и спрятаться абсолютно негде. Некоторые люди справляются с этим давлением, с этим стеснением пространства... — Он сделал театральную паузу и на его губах появилась едва заметная, ядовитая ухмылка — их личный код, жестокое напоминание о том, как грубо он прижал Оскара к двери в раздевалке. — Другие... нет. Другие ломаются под этим весом. Последовавшая за этими словами тишина была физически удушающей, она давила на барабанные перепонки. Зак Браун медленно кивнул, явно не уловив второго, интимного дна в словах британца, но жадно впитывая профессиональную критику в адрес своего второго пилота. — Нам нужно это преимущество, Оскар. Любой ценой. Монако — это ведь игра не только физических скоростей. Психологический аспект здесь — это всё. Ты должен быть железным. — Знаю, — прошептал Оскар и это слово едва не рассыпалось прахом на губах. В этот момент он чувствовал себя унизительно маленьким. Он чувствовал себя абсолютно прозрачным, словно сделанным из дешёвого пластика. Под этим неотрывным, препарирующим взглядом Ландо у него возникло жуткое ощущение, будто с него в прямом эфире сняли гоночный костюм, содрали кожу, оставив стоять голым и беззащитным перед руководством команды. Все его страхи, все комплексы и всё его обожание к человеку, который сейчас его топил, были выставлены на всеобщее обозрение. — В общем, — Ландо резко выпрямился и повернулся к Заку с легкой, пренебрежительной улыбкой, от которой Оскара буквально передёрнуло, — я думаю, на сегодня мы получили все необходимые данные от Оскара. Ему нужно переварить это. Почему бы тебе не вернуться домой, приятель? Отдохни, тебе полезно. А я всё равно хотел еще раз подробно обсудить с Заком и Андреа время прохождения твоего 62-го круга — там есть пара интересных аномалий. Это было не просто окончание дебрифинга. Это было публичное увольнение. Циничное, извращённое понижение в должности на глазах у всех. Оскар резко встал, его стул со скрежетом проехался ножками по голому полу, разрезая тишину комнаты, как скальпелем. Он не стал оборачиваться. Не стал искать сочувствия. Он пулей вылетел из автодома, и холодный ночной воздух паддока тут же обдал его разгоряченное лицо, но это ни на йоту не охладило то жгучее, ритмичное чувство унижения, которое пульсировало в его висках тяжёлыми толчками. С ним только что «обошлись должным образом» за его успех в квалификации. Его публично, деталь за деталью, разобрали на части за то, что он посмел не остаться в тени великого Ландо Норриса. Он дошёл до своей машины, сжав челюсти с такой нечеловеческой силой, что зубы начали ныть. Это была уже не просто гонка за очки. Ландо затеял игру, где игровым полем стал весь их мир, каждый их вдох и взгляд, и Оскару до судорог, до кровавых мальчиков в глазах надоело быть единственным, кто в этой игре послушно теряет свои фигуры.

***

Тишина в квартире Оскара была не просто отсутствием звука — она была оглушительной, более тяжелой и давящей, чем яростный рёв моторов, который преследовал его на протяжении всего этого бесконечного дня. Он стянул с себя командную форму McLaren, чувствуя, как ткань липнет к коже и оставил этот скомканный ворох папайевого и черного цветов валяться прямо на холодном кафельном полу в ванной. Мерзкое напоминание о принадлежности к команде, которая только что выпотрошила его на дебрифинге. Но даже оставшись без футболки, он не мог избавиться от фантомного ощущения колючего, препарирующего взгляда Ландо, который, казалось, всё еще был устремлён ему в затылок. Он мерил шагами гостиную, не в силах остановиться. Из огромных окон от пола до потолка открывался безупречный, открыточный вид на гавань Монте-Карло. Там, внизу, роскошные яхты были залиты огнями, словно плавучие дворцы из какой-то другой, идеальной реальности. Сквозь толстое стекло до него доносился едва уловимый, но ритмичный стук басов — это гремели вечеринки после гонки. Ему следовало быть там. Ему следовало пить шампанское и праздновать свое четвертое место — чёрт возьми, четвертое место в самой сложной и престижной гонке мира! Вместо этого он чувствовал себя бесплотным призраком, который по ошибке забрел в собственную жизнь и теперь испуганно бродит по ее задворкам. Оскар взял со стола телефон. Его большой палец замер, дрожа над именем Логана в списке контактов. Господи, как же ему нужно было отвлечься. Ему нужно было услышать голос — нормальный, теплый, без этого невыносимого британского акцента или резких, насмешливых ноток, которые Ландо оттачивал до остроты бритвы. Ему нужен был голос того, кто видел в нем просто Оскара — парня, а не удобного напарника, с которым можно играть в кошки-мышки под прицелом телеметрии. Но, глядя на светящийся экран, он вдруг с отчётливой горечью понял, что не может позвонить Сарженту. Он просто не найдет слов, чтобы объяснить, почему его собственная кожа кажется ему сейчас натянутой слишком туго, до предела, или почему мимоходный комментарий Ландо о « «давлении» ощущается как настоящий физический синяк на рёбрах, который продолжает наливаться темной, пульсирующей синевой. Но хуже всего, по-настоящему невыносимо, было другое. Образ Магуи. Каждый раз, когда Оскар пытался моргнуть или закрыть глаза, эта картинка всплывала перед ним с безжалостной четкостью: Ландо, прижимающийся к ней в паддоке. То, как собственнически он обнял её после финиша, словно она была единственной константой, единственным якорем, удерживающим его на земле. Это было как внезапный удар под дых в темном переулке — осознание того, что пока Ландо был занят планомерным разрушением психики Оскара, пока он ворошил их грязное, запутанное и болезненно незавершённое прошлое в стерильном уединении моторхоума, он одновременно с этим мастерски выстраивал образ идеальной, глянцевой жизни с другой женщиной на публике. Ландо смирился. Ландо адаптировался. Он нашел себе тихую гавань, того, кого можно обнимать перед камерами, того, кто будет «хорошо к нему относиться» и заглядывать в рот, в то время как самого Оскара он держал в бесконечном, извращённом замкнутом круге из унижения, вины и тоски. И в этот момент в груди Оскара, где-то за солнечным сплетением, вспыхнул мощный, обжигающий, почти ослепляющий всплеск неповиновения. Ярость — чистая, как гоночное топливо. Он не собирался покорно сидеть в этой золотой клетке, сложив руки на коленях и быть удобной жертвой в двойной игре Норриса. Он не позволит Ландо получить всё сразу: и девушку для журналов, и высшую ступень пьедестала, и тошнотворное удовлетворение от того, что он окончательно сломил Оскара. Слишком много призов за одни выходные, Ландо. Не в эту смену. Оскар резко, до хруста в суставах, схватил ключи с тумбочки. В его движениях больше не было сомнений, только холодная, ритмичная пульсация в висках.

***

Поездка к дому Ландо пролетела как в лихорадочном тумане из неоновых огней, сливающихся в сплошные полосы и извилистых поворотов монакских улиц, которые Оскар проходил на автомате. В голове царил абсолютный, первобытный хаос — вязкий сумбур из «а что, если» и «чего ни в коем случае не следует делать», но пальцы, побелевшие от напряжения, намертво вцепились в руль. Каждая логическая клетка его мозга — та самая рациональная часть, которая сделала его пилотом мирового класса, способным сохранять ледяное спокойствие на скорости триста километров в час — сейчас вопила ему, чтобы он развернулся. Чтобы он не смел переступать черту. Но та часть его существа, которая много лет назад осталась маленьким, разбитым мальчиком, стоявшим за закрытой дверью и ужасавшимся созданной им самим оглушительной тишине, наконец-то перехватила управление. Он припарковался небрежно, бросив машину чуть ли не поперек тротуара и с мрачной, колючей решимостью прошагал мимо сонного вестибюля. К тому времени, как лифт доставил его на этаж Ландо, сердце Оскара билось так бешено и неритмично, что это причиняло физическую, режущую боль где-то под ключицами. Он не собирался стучать мягко. Он не собирался ждать вежливого, приглашающего «войдите». Он просто сжал кулак и со всей силы обрушил его на тяжёлую деревянную дверь. Глухой звук эхом разнёсся по стерильно тихому коридору, словно перчатка, брошенная в лицо врагу. Бах. Бах. Бах. Он замер, слушая, как рвётся его собственное дыхание, становясь коротким и прерывистым. В голове против воли вспыхнула мысль: где сейчас Магуи? Не собирается ли эта идеальная женщина вмешаться в их бесконечный, проклятый круг? Мысль о том, что он может застать их вместе — увидеть девушку, которая наконец-то заполучила того светлого, легкого Ландо, каким он был когда-то — вызывала у Оскара приступы ядовитой, парализующей ревности, от которой к горлу подкатывала тошнота. Замок щёлкнул. Дверь медленно распахнулась. Ландо стоял на пороге, полностью лишенный того лощёного образа звезды Формулы-1, который он старательно носил весь уикенд. Вместо того чтобы греться в лучах славы своего подиума на какой-нибудь закрытой вечеринке, он стоял в тени собственной прихожей и эта тень, казалось, поглощала его целиком. Он выглядел измотанным, почти раздавленным. Волосы напоминали птичье гнездо из запутавшихся каштановых кудрей, рубашка была измята, а в руке он сжимал хрустальный бокал с янтарным виски. Тяжелый запах дорогого алкоголя мгновенно ударил Оскару в нос — резкий, почти лекарственный и пугающе честный. Ландо прислонился плечом к дверному косяку. Его глаза казались стеклянными, подернутыми дымкой, но в них всё еще читалось опасное, горькое и насмешливое удивление. — Ну-ну, — протянул Ландо хриплым, прокуренным голосом, — кто это, если это не герой нашего дня. Пришел спросить еще парочку советов по гонкам, Оскар? Или тебе просто не понравилось, какими словами я общаюсь с прессой? Оскар не удостоил его ответом. Он не собирался доставлять Ландо удовольствие, ввязываясь в привычную словесную перепалку. Он просто шагнул вперед, жестко задев плечом плечо Ландо и буквально проломился в квартиру. — Эй!! — Ландо пошатнулся, виски плеснуло на его пальцы, едва не вылетев из стакана. Оскар резко развернулся и захлопнул за собой дверь. Звук получился оглушительным — словно выстрел в роскошной, вылизанной тишине квартиры. Он повернулся к Ландо, и его глаза, обычно холодные и расчётливые, сейчас горели неприкрытым, яростным огнем. — Где она, Ландо? Прячется в спальне? — Голос Оскара был тихим, он вибрировал от той ярости, которую он подавлял в себе годами, заталкивая поглубже под кожу. — Где твоя Магуи? Ей наконец-то надоело смотреть на твои мерзкие игры со мной, или ей просто плевать на то, что ее парень — манипулятивный, трусливый лжец? Ландо сжал хрусталь бокала так крепко, что костяшки пальцев стали белее мела. Насмешливая ухмылка тут же испарилась, так и не добравшись до глаз. — Она на гала-вечере. Хотя тебя это не касается ни единым боком. В отличие от тебя, Оскар, у нее есть жизнь, которая не зациклена на болезненной одержимости тем, что происходит в комнате для пилотов. — Одержимость? — выплюнул Оскар, сокращая дистанцию и вторгаясь в личное пространство Ландо так агрессивно, что между ними повисло плотное облако аромата виски. — Это ты не можешь перестать мусолить моё имя перед каждой камерой. Это ты прикасался ко мне, моему члену, а потом уходил с таким видом, будто это ничего не значило! Если ты так чертовски счастлив с ней, Ландо, то почему, во имя всего святого, ты не можешь просто оставить меня в покое? Маска, которую Ландо так долго выстраивал, наконец-то дала трещину и осыпалась прахом. Он с громким, резким стуком поставил стакан на столик и развернулся, оказавшись в нескольких сантиметрах от лица Оскара. — Хочешь поговорить о том, каково это — быть одному? — прошипел Ландо, тяжело и неровно дыша прямо Оскару в губы. — Это ты припёрся к моей двери среди ночи, Оскар. Это ты не в состоянии отпустить ситуацию, даже когда тебя об этом не просят. Между ними буквально искрило — наэлектризованная до предела атмосфера, наполненная запахом алкоголя и влажным, солёным воздухом Монако, проникающим сквозь открытый балкон. Ландо не отступал ни на миллиметр. Виски смыло с него всю эту глянцевую, пиар-ориентированную вежливость, оставив после себя лишь что-то первобытное, резкое и пугающе грубое. — Хочешь знать, почему я не могу оставить тебя в покое? — голос Ландо упал до опасного, дрожащего шёпота. Он подошёл еще ближе, так что его грудь почти соприкоснулась с грудью Оскара. — Потому что ты сам этого ищешь. Каждое мгновение. Каждый раз, когда мы выходим на трассу, каждый раз, когда мы сталкиваемся в гараже. Ты сидишь и ждешь, когда же я наконец закончу то, что начал в той чёртовой комнате. — Я нихуя от тебя не жду, — солгал Оскар, чувствуя, как голос его предает и дрожит, несмотря на все усилия воли. Он протянул руку, вцепившись пальцами в дорогую, измятую ткань рубашки Ландо и сминая её в кулаке. — Я пришел сюда, потому что мне по горло хватило твоих игр. Мне настоебенило, что ты используешь меня как какую-то подпитку для своего самолюбия, пока сам преспокойно уходишь домой к ней. Ландо резко вскинул руки — не для того, чтобы оттолкнуть, а чтобы с силой перехватить Оскара за предплечья, впиваясь пальцами в мышцы. — Ты думаешь, я здесь главный кукловод? Ты думаешь, мне, блядь, нравится это всё? — Лицо Ландо исказилось, вся его самоуверенность сменилась тем самым отчаянным, безумным взглядом, которого Оскар не видел с тех пор, как они были подростками. — Я просидел под твоей дверью целый час той ночью много лет назад, Оскар! Я умолял тебя! А теперь ты врываешься в мой дом и ведёшь себя так, будто это я — я! — разрушил всё, что у нас было? — Но теперь именно ТЫ разрушаешь то, что осталось! — крикнул Оскар, и сила его голоса, казалось, физически ударила в минималистичные стены. Он толкнул Ландо назад, к кухонному острову, ни на секунду не ослабляя хватки на его рубашке. — Ты одержим мной не меньше, Ландо. Это ты до боли в глазах ищешь меня в зеркалах заднего вида. Это ты должен был шептать мне гадости на ухо в прямом эфире, потому что не мог вынести мысли о том, что я буду счастлив хотя бы пять минут, не получив от тебя свою долю боли. У Ландо перехватило дыхание, из его горла вырвался резкий, прерывистый звук, похожий на подавленный всхлип. Образ сдержанного профи не просто рухнул; он превратился в пыль. Он поднял дрожащую руку, его пальцы зависли в миллиметре от шеи Оскара. — Я тебя ненавижу, — выдохнул Ландо, и эти слова прозвучали как самое интимное признание в любви, которое Оскару когда-либо доводилось слышать. — Я ненавижу то, как ты на меня смотришь. Я ненавижу то, что ты — единственный человек на планете, который точно знает, за какие ниточки дёргать, чтобы свести меня с ума. Взгляд Оскара невольно опустился на покусанные губы Ландо, а затем снова метнулся к его глазам. Гнев никуда не делся, но его неумолимо вытесняла отчаянная, сокрушительная сила притяжения, против которой у них не было иммунитета. — Тогда прекрати это, — прошептал Оскар, его собственная решимость рассыпалась в прах, когда он почувствовал исходящий от Ландо жар. — Прекрати комментарии в прессе. Прекрати этот бред про «давление». Просто... будь таким, какими мы были раньше. До того, как та дверь закрылась. До того, как всё пошло прахом. Ландо издал короткий, надрывный смех, который действительно больше походил на всхлип. Он подался вперед так, что их лбы соприкоснулись, и крепко зажмурил глаза, словно пытаясь отгородиться от реальности. — Мы больше никогда не будем прежними, Оскар. Это невозможно. Ты убил того мальчика за дверью много лет назад, а я... я окончательно похоронил его останки в двигателе этого ебаного McLaren. Эти слова ударили Оскара сильнее, чем любой занос на трассе. Это была та самая окончательность, которой он боялся больше всего на свете — подтверждение того, что мост между ними не просто сожжён, он стёрт из памяти ландшафта. Глаза мгновенно наполнились слезами, и одна-единственная, обжигающая слезинка скатилась по его щеке, разгорячённой адреналином и алкогольными парами. Он посмотрел на Ландо — по-настоящему, без фильтров — и увидел в его глазах такое же бескрайнее, опустошённое горе. Он не знал, как это исправить. Он не знал, как остановить этот кровавый беспорядок, в который они превратили свои жизни. Наконец, рука Ландо преодолела последнее расстояние. Его ладонь горячо обхватила челюсть Оскара, а большой палец с неожиданной, мучительной нежностью вытер слезу. Это прикосновение было почти невесомым, оно так резко контрастировало с жестокостью их недавних слов, что у Оскара задрожали колени. Ландо начал медленно склоняться. Его взгляд был прикован к губам Оскара с такой концентрацией, словно там был единственный источник кислорода в этой комнате. Все их «незавершенные дела», годы ледяного молчания, вся ложь пиар-служб и всё давление Монако — всё это сейчас сжалось до нескольких миллиметров воздуха между ними. Сердце Оскара бешено колотилось где-то в районе грудной клетки Ландо. Оскар зажмурился, наклоняя голову и окончательно, безвозвратно поддаваясь этому убийственному притяжению. В тот самый момент, когда их дыхание стало общим, Ландо прошептал ему прямо в губы, обжигая их: — Мы не можем вернуться назад, Оск... так что мы можем с таким же успехом вместе спуститься до самого низа. Он наклонил голову еще сильнее и его губы замерли в крошечной доле секунды от губ Оскара.