We hate each other

Это не было плавным движением, не было красивым киношным кадром с замедленной съемкой — это был резкий, почти болезненный рывок. Когда губы Ландо наконец, спустя вечность, врезались в губы Оскара, это не принесло того самого пресловутого облегчения или чувства возвращения домой, о котором пишут в дешёвых романах. Нет, это было чёртово столкновение на трассе. Лобовое, на скорости триста плюс, когда телеметрия зашкаливает, а ни один из пилотов даже не подумал коснуться педали тормоза. Вкус? Жгучий, терпкий виски, перемешанный с солью слёз Оскара и привкусом адреналина. Это была отчаянная, злая и чертовски неуклюжая попытка заткнуть глотку годам того удушающего, вязкого молчания, которое разверзлось между ними, как Большой Каньон. Ландо не просто целовал его. Он, казалось, пытался выпить Оскара целиком, поглотить его, втиснуть в этот поцелуй тысячи невысказанных слов, тысячи ночей, проведенных в профессиональном, выхолощенном, фальшивом безразличии. Его губы двигались с неистовой, почти мучительной жадностью, словно он боялся, что если прервётся хоть на секунду, Оскар снова превратится в ледяную статую. Руки Ландо — те самые руки, которые всего несколько часов назад с хирургической точностью и абсолютным спокойствием направляли болид в апексы — теперь дрожали. К черту хладнокровие. Он не просто касался Оскара, он вцеплялся в него, заявляя свои права на каждый дюйм, впиваясь пальцами в бёдра Пиастри так сильно, что к утру там стопроцентно расцветут налитые синевой отпечатки. — Наконец-то ты заткнулся, — выдохнул Ландо прямо в губы, прежде чем снова впиться в них, толкая Оскара прочь от холодного, равнодушного мрамора кухонного острова. Они двигались спотыкаясь, путаясь в собственных ногах, сцепившись так плотно, будто от этого зависела их жизнь. В этом хаосе не было ни капли нежности, ни одного мягкого приглашения. Это была острая, колючая, почти остервенелая потребность стереть, уничтожить к чертям «Звезду Формулы-1» и «Ледяного Человека». Сорвать с себя это грёбаное углеродное волокно, спонсорские логотипы и огнеупорные слои «Номекса», пока не останется ничего, кроме оголённых, пульсирующих и кровоточащих нервов тех мальчишек, которыми они были до того, как этот большой мир — и они сами — решили их сломать. Каждый раз, когда их зубы с глухим стуком соприкасались, а дыхание сбивалось, Оскару казалось, что внутри него рушится еще одна бетонная стена. Ландо мёртвой хваткой вцепился в воротник его рубашки, сминая дорогую ткань так, что она натянулась до треска и притянул Оскара к себе с такой силой, что стало невозможно разобрать, чьё сердце бьется в этой клетке из двух рёберных дуг. Они оба хрипели, их тела буквально пылали, подпитываемые годами накопленной, перебродившей обиды, которая наконец-то вырвалась наружу радиоактивным выбросом. Когда они, не разрывая контакта, двинулись в сторону коридора, воздух в квартире словно выкачали насосом. Остался только резкий запах кожи Ландо, его парфюма и это пьянящее, чертовски опасное осознание: бежать больше некуда. И, честно говоря, не очень-то и хотелось. Путь до спальни превратился в марафонскую дистанцию, пройденную в лихорадочном бреду. Воздух стал удушающим, густым от страсти. Каждый шаг — это отчаянное касание, каждый метр — попытка добраться до кожи под одеждой. Рубашка Оскара полетела на пол первой. Он стянул её через голову с таким остервенением, что по спине пробежала дрожь от внезапно ворвавшегося прохладного воздуха. Следом отправилась рубашка Ландо — Оскар буквально сорвал её с напарника, ощущая внутри такую ярость и такую жажду, о существовании которых он, со своим « спокойным имиджем, даже не догадывался. — Ты хоть представляешь, как долго я хотел тебя ударить или трахнуть? — прошипел Ландо, тяжело дыша. — Одно другому не мешает, Норрис, — огрызнулся Оскар, хватая его за плечи. Ландо замер на мгновение, протянул руку и медленно, почти благоговейно провел ладонями по груди Оскара. Его кожа была огненной, несмотря на кондиционер. Он очерчивал ребра Оскара тяжёлыми, дрожащими пальцами, будто был слепым, пытающимся запомнить очертания этого тела навсегда. Оскар прерывисто вздохнул, его самообладание треснуло окончательно. Он обхватил лицо Ландо ладонями, ведя большими пальцами по острой, идеальной линии подбородка, за которой он столько лет наблюдал через объективы камер и экраны мониторов. Они стояли, вжавшись друг в друга, кожа к коже. Эта медленная, почти мучительная ласка была интимнее любого секса. Это было немое признание всей той боли, которую они причинили друг другу и того факта, что они всё еще здесь. Всё еще живы. Но долго эта мягкость продержаться не могла — слишком много яда скопилось внутри. Годы подавленного желания взорвались. Ландо, не разрывая зрительного контакта, в котором сейчас было больше вызова, чем любви, толкнул Оскара на край матраса. Пружины жалобно скрипнули под их общим весом. Оскар рухнул на одеяло, глядя на Ландо снизу вверх. Его взгляд был тёмным, затуманенным, зрачки расширились так, что почти не было видно радужки. От образа идеального пилота не осталось и следа — перед Ландо был просто мужчина, доведенный до предела. Не говоря ни слова, Ландо рухнул на колени между раздвинутых ног Оскара. Он обхватил его бёдра руками, фиксируя, не давая ни единого шанса на отступление. Руки Ландо с резкой, почти грубой настойчивостью рванули пояс шорт Оскара. Никаких прелюдий, никаких нежных поглаживаний — только нетерпение, граничащее с безумием. Он стянул ткань с длинных ног Пиастри, оставляя того полностью обнаженным в мертвенно-бледном свете ночника. Оскар дёрнул ногами, сбрасывая остатки одежды и тут же потянулся к Ландо. Когда их кожа снова соприкоснулась, по телу словно прошел электрический разряд — 220 вольт прямо в сердце. Ландо лихорадочно избавился от своих шорт и на секунду в комнате повисла такая густая тишина, что её можно было резать ножом. Они впервые видели друг друга такими — без защиты, без карбона, без комбинезонов. У Оскара перехватило дыхание, когда Ландо наконец — спустя сотни кругов томительного ожидания — сократил это ёбаное расстояние между ними. Из горла вырвался сдавленный, низкий гортанный звук, больше похожий на хрип тонущего. Жар губ Ландо, обхвативших ноющий, твёрдый член Оскара, был внезапным, ошеломляющим, как прямой удар током. Это был обжигающий, доведенный до абсурда отголосок того незавершенного момента в комнате водителя, который преследовал их обоих. Но на этот раз Ландо не использовал своё присутствие, чтобы просто наказать или спровоцировать. Нет, сейчас он был неумолим. Он действовал так, будто от этого зависел его титул. Его язык был тёплым, влажным и дьявольски ловким, что резко контрастировало с почти грубой, первобытной силой его рук. Ландо сжимал бёдра Оскара так, что костяшки пальцев побелели. Он притянул Оскара к самому краю матраса, лишая его любой опоры, кроме своих плеч. Ландо работал с какой-то отчаянной, граничащей с безумием сосредоточенностью. Его голова двигалась ритмично, с пульсирующей интенсивностью; он заглатывал Оскара глубоко, до самого предела, а его губы, плотно сомкнутые вокруг члена, создавали такое давление, что в глазах у Оскара поплыли цветные пятна. Это была целенаправленная атака на все органы чувств сразу, выжигающая любую возможность не то что думать — просто дышать. Оскар запрокинул голову, чувствуя, как жилы на шее натягиваются до предела. Он слепо уставился в потолок, но видел лишь вспышки. Его пальцы, не находя опоры, вцепились в дорогую шёлковую простынь, сминая ткань в тугие, жалкие комки. На него обрушилась волна — нет, целое цунами ошеломляющих, головокружительных ощущений. Скольжение языка Ландо по уздечке, влажный, сводящий с ума жар его горла и сама запредельная дерзость того, что Ландо Норрис — «золотой мальчик» McLaren — наконец закончил то, чем дразнил его годами. Это была сенсорная перегрузка. Это была почти физическая боль от того, насколько это было хорошо. — Ландо… блять… — вырвалось вместе с судорожным выдохом. Оскар инстинктивно дёрнул бедрами вверх, безмолвно, почти жалко умоляя о большем и впился пятками в матрас. Он чувствовал, что вот-вот сорвётся в пропасть и это падение будет самым приятным в его жизни. Сквозь полузакрытые веки он видел, как тёмные, вечно растрёпанные кудри Ландо колышутся при каждом его движении. Это зрелище — Ландо Норрис на коленях перед ним — было слишком нереальным. Это было столкновение похоти и той самой дремавшей, ядовитой любви, которая грозила похоронить их под обломками этой кровати. — Ландо, — выдохнул Оскар надломленным шёпотом. Он потянулся вниз, зарываясь пальцами в густые каштановые волосы на затылке Ландо, и потянул его вверх. Ему мало было рта. Ему нужно было ощутить всю тяжесть Ландо, вжаться в него, стереть к чертям все те преграды, которые они возводили годами. Ландо перелез через него. Его грудь тяжело, рвано вздымалась, кожа была влажной от пота и обжигающе горячей. Они двигались в какой-то лихорадочной, почти неуклюжей спешке, окончательно избавляясь от остатков одежды. Их дыхание смешивалось, становясь одним целым в этом призрачном серо-голубом свете Монако. И как раз в тот момент, когда они были готовы переступить порог, за которым нет возврата, когда Оскар уже чувствовал готовность Ландо войти в него… воздух задрожал. Раздался резкий, механический звук. Он прорезал этот вязкий туман страсти, как пожарная сирена. В углу кровати, прямо на тумбочке, вспыхнул экран телефона Ландо. На нем — издевательски яркими, жизнерадостными буквами — высветилось имя: Магуи. Ландо застыл. Мгновенно. Он всё еще нависал над Оскаром, их возбужденные члены прижимались друг к другу, кожа к коже, но он превратился в статую. Идентификатор вызова горел как сигнальная ракета из «реального» мира. Мира контрактов, фальшивых улыбок в соцсетях и девушки, которая прямо сейчас собиралась к своему «идеальному парню» с пафосного мероприятия. Гудение продолжалось. Ритмично. Настойчиво. Напоминая, что их вакуум — это всего лишь иллюзия, которая только что лопнула с оглушительным треском. Ландо не взял трубку. Ему и не нужно было. Щит захлопнулся. Система безопасности сработала. Жар в спальне испарился так быстро, что Оскару показалось, будто его окатили ледяной водой из брандспойта. Осталась только холодная, мёртвая тишина. Ландо откатился в сторону. Матрас жалобно скрипнул, когда он отодвинулся на самый край — так далеко, будто Оскар был заражён чумой. Он сел спиной к Оскару. В лунном свете его позвоночник казался бледным, изогнутым хребтом, выросшим между ними. Дыхание Ландо выровнялось с пугающей скоростью. Теперь оно было отстранённым. Профессиональным. — Ландо? — прошептал Оскар. Голос звучал жалко, надломленно. Он протянул дрожащую руку и едва коснулся плеча Ландо. Тот вздрогнул, будто его прижгли сигаретой. Он резко вскочил, схватил с пола рубашку и начал натягивать её на себя резкими, дёргаными движениями. Маска была надета. — Тебе нужно идти, — бросил Ландо. Голос был сухим, ровным. Никакой хрипотцы. Никакой страсти. Словно он диктовал инженеру настройки дифференциала. — Что? — Оскар ошарашенно сел, простыни соскользнули, оставляя его обнаженным и уязвимым. — Ландо, посмотри на меня. Мы только что… — Я сказал: уходи, Оскар. — Ландо наконец обернулся. Его глаза были как холодный кремень. Ни капли тепла. Ни грамма сожаления. Просто голая, расчётливая решимость. Он мельком глянул на часы. — Магуи вернется через двадцать минут. Я не хочу, чтобы ты был здесь, когда она войдёт. Эти слова ударили Оскара под дых сильнее, чем любая авария на трассе. Он почувствовал, как к горлу подкатывает знакомый, разъедающий жар унижения. Даже после этого, после того как они почти вывернули души наизнанку, Ландо выбрал имидж. Выбрал комфортную ложь. — И это всё? — спросил Оскар, и его голос задрожал от ядовитой смеси ярости и отчаяния. — Ты просто вычёркиваешь меня, чтобы поправить прическу к её приходу? Ландо не ответил. Он просто подошёл к двери спальни и распахнул её, замирая в дверном проёме. Он смотрел не на Оскара, а сквозь него. Как на препятствие, которое нужно убрать с траектории. Оскар одевался в полумраке, пальцы не слушались, пуговицы рубашки никак не хотели попадать в петли. Он прошел мимо Ландо, чувствуя, как воздух между ними превращается в арктический лед. Он не обернулся. Щелчок входной двери за его спиной прозвучал окончательно. Как детонатор. Как звук рухнувшего моста, который больше никто и никогда не будет восстанавливать. Когда Оскар, пошатываясь, зашёл в свою квартиру, тишина в ней показалась ему удушающей. Адреналин, который гнал его к Ландо, превратился в чистый токсин. Он не дошёл до спальни — ноги просто отказали. Он рухнул прямо у входной двери, на холодный пол. Тяжелый щелчок его собственного замка отозвался в голове эхом того, другого щелчка. Конец света. Его накрыло. Это был не крик, не истерика — это был физический отказ организма. Оскар согнулся пополам, обхватив себя руками и его грудь сотрясли сухие, разрывающие легкие рыдания. Там, где его касались губы Ландо, кожа всё еще горела фантомным огнем. Теперь этот жар ощущался как клеймо. Как позорное тавро «второго номера». Он остервенело начал тереть свои руки, предплечья, пытаясь содрать, смыть ощущение пальцев Ландо. — Боже, Оскар, прекрати… — прохрипел он в пустоту. — Просто прекрати это. Но мозг, эта идеальная машина для анализа данных, продолжал прокручивать фрагменты в бесконечном цикле: вкус виски, колышущиеся кудри Ландо между его ног, а затем — этот чёртов, жизнерадостный рингтон. Магуи. Переход от предельной близости к статусу технической ошибки, которую нужно поскорее устранить, был слишком резким. Его самоощущение как крутого, собранного пилота рассыпалось на острые осколки, которые теперь вонзались в него изнутри. Он был дураком. Он был призраком в жизни человека, который даже не удосужился отключить телефон. Затем его взгляд упал на экран собственного смартфона, валяющегося рядом на полу. Там горело уведомление из командного календаря. Холодное, синее, бездушное: MTC — тренировка на симуляторе — четверг, 09:00. Оскар закрыл глаза и уткнулся лбом в колени. В четверг ему снова придётся смотреть Ландо в глаза. И делать вид, что они оба — просто профессионалы.

***

Оскар не полетел с командой на общем самолете. Он просто физически, на клеточном уровне, не мог заставить себя подняться по этому трапу. Сама мысль о том, чтобы застрять в герметичной, стерильной кабине, вдыхать тот же переработанный и очищенный воздух, которым дышит Ландо, была для него сродни медленному явлению яда в кровь. Он до боли отчетливо представлял, как Магуи, утомлённая светским вечером, доверчиво засыпает на плече Норриса, а тот поправляет ей плед теми самыми пальцами, которыми час назад впивался в бедра Оскара. Это воображаемое зрелище выжигало сетчатку. Вместо этого он остался в Монако еще на одну проклятую ночь. Он бродил по своей пустой квартире, как неприкаянное привидение, не находя себе места. Выходил на балкон, долго курил, глядя вниз на улицы, где рабочие с металлическим грохотом разбирали трибуны. Оскару казалось, что вместе с этими конструкциями разбирают и упаковывают в ящики его собственную жизнь, оставляя после праздника только мусор и пустые бутылки. Сон не шёл. Стоило Оскару закрыть глаза, как тьма за веками оживала. Он кожей чувствовал призрачное, тяжелое давление тела Ландо сверху, а в ушах стояло это ритмичное, издевательское, почти механическое жужжание телефона на тумбочке. Замкнутый круг, из которого нет выхода: жаркие, жадные губы Ландо, сменяющиеся внезапной, колючей холодностью его глаз, и глухой, окончательный звук закрывающейся двери. Клац. И тебя больше нет в его вселенной. Когда через два дня он приземлился в Великобритании, бесконечный серый дождь в Суррее показался ему личным, тщательно спланированным оскорблением. Гламурная, пропитанная солью и солнцем атмосфера Средиземноморья сменилась безжизненной, бетонной реальностью Уокинга. Оскар сидел на диване в своем временном жилье, глядя на так и не распакованный чемодан и в ушах у него звенела такая тишина, от которой хотелось лезть на стену. Первое сообщение он рискнул отправить во вторник утром. Сразу после того, как два часа избивал грушу в спортзале, пытаясь вытрясти из мышц память о прикосновениях Норриса. Оскар: Ландо, нам нужно поговорить о том, что произошло. Пожалуйста. Он замер, уставившись в экран. Уведомление о прочтении — эти две синие галочки, похожие на два ножа — появилось почти мгновенно. Оскар ждал. Он гипнотизировал дисплей, ожидая увидеть заветные три точки, анимацию того, что Ландо хотя бы пытается подобрать слова. Но экран оставался неподвижным. Никаких пузырьков. Никакой жизни. Только холодное цифровое подтверждение: Ландо увидел, Ландо прочитал, Ландо решил, что ты не стоишь ответа. К вечеру среды это молчание стало почти осязаемым, оно давило на грудную клетку, мешая делать полные вдохи. Оскар отправил еще одно сообщение. Его гордость, та самая знаменитая австралийская выдержка, дала трещину под весом этого пренебрежения. Оскар: Я не пытаюсь усложнить ситуацию. Я просто хочу понять. Ты не можешь просто взять и уйти после всего. Снова — мгновенное «Прочитано». И снова — оглушительная тишина в ответ. Оскар с глухим, злым стуком уронил телефон на кофейный столик. Горькое дежавю захлестнуло его: он снова чувствовал себя тем мальчишкой за закрытой дверью, как много лет назад. Только теперь роли поменялись в каком-то извращённом танце. Теперь он был тем, кто умолял хотя бы об одном слове, а Ландо просто окаменел, превратившись в монолит равнодушия. Поддавшись мазохистскому порыву, который всегда настигает в моменты самого глубокого отчаяния, он открыл соцсети. Он знал, что это плохая идея, что он делает себе только хуже, но палец сам листал ленту. Он пролистывал сухие графики McLaren с итогами гонки, пока не наткнулся на это: новый пост в личном профиле Ландо. Целая подборка фотографий. Серия «Счастливая жизнь золотого мальчика». На первом фото — размытый, живой снимок: Ландо заливисто смеётся за грубым деревянным столом в каком-то тускло освещённом деревенском пабе. На втором — две запотевшие пинты сидра и тарелка с жирными чипсами. На третьем — видео: Магуи, чьи волосы красиво развеваются на английском ветру, с широкой, сияющей улыбкой идет по полю с высокой травой. Подпись была короткой, как выстрел в упор: «Дом». Комментарии взрывались от сердечек и восторгов. Фанаты захлёбывались слюной, обсуждая, как мило, по-домашнему и идеально они смотрятся вместе. Настоящая пара, настоящая идиллия. Оскара захлестнула такая волна тошноты, что он на мгновение зажмурился. На этих снимках Ландо выглядел умиротворённым. Он выглядел... спасённым. Расслабленным, совершенно довольным собой и миром. В этом человеке в уютном худи не было и следа того безумца, который в отчаянии метался по залитой лунным светом спальне в Монако, впиваясь пальцами в кожу Оскара. Ландо не просто исчез — он методично и цинично переписывал реальность. Он нырнул в эту безопасную жизнь, которую выстроил как декорацию, используя походы в пабы и прогулки по полям как кирпичи для стены. Эта стена отделяла его от того хаоса, который они устроили вдвоём. Щит был нужен Ландо не для прессы. Он был нужен ему, чтобы защититься от самого себя. И оттуда, где сидел Оскар — в своей темной, тихой квартире, — эта стена казалась неприступной крепостью, куда его никогда, ни при каких обстоятельствах не пустят даже на порог.

***

Технологический центр McLaren в Уокинге встретил его своим привычным стерильным величием. Это было царство белого цвета: бесконечные полированные полы, прозрачное стекло, уходящее в пустоту, клиническая точность в каждой детали. Здесь все переменные были под контролем, все недостатки устранялись еще на стадии чертежей. Оскару казалось, что, идя по этому сияющему бульвару в сторону симулятора, он выглядит как системный сбой. Как грязное пятно на белом холсте. Он заметил затылок Ландо издалека. Норрис стоял рядом с экспозицией исторических болидов. На нем было безупречное командное поло, каждая прядь волос лежала идеально, и он искренне смеялся над какой-то шуткой своего тренера Джона. Он был точь-в-точь как на тех фотографиях: неприкасаемый, успешный, сияющий и абсолютно, пугающе невозмутимый. В груди Оскара вспыхнула искра раскалённого добела гнева. Это было слишком. Эта маска была слишком плотной. Он не стал ждать, не стал планировать разговор. Он просто ускорил шаг, и звук его кроссовок эхом разнёсся по полированному залу, как серия выстрелов. — Джон, можешь оставить нас на минуту? — голос Оскара прозвучал как лезвие, резко обрывающее смех Ландо. Тренер перевел взгляд с одного пилота на другого, мгновенно считав тяжёлое, как перед грозой, напряжение в воздухе и молча кивнул, уходя в сторону кафе. Ландо не обернулся сразу. Он демонстративно, медленно отпил из своей бутылки с водой, и Оскар увидел, как напряглись его плечи под тонкой тканью поло. Он знал. Он всё прекрасно знал. Когда Норрис наконец повернулся, его лицо было чистым листом. Профессиональная маска номер один. — Оскар. Готов к работе? Нам сегодня нужно прогнать скоростной въезд в первый поворот Барселоны. Данные телеметрии показывают, что... — Завали ебало, — выдохнул Оскар, подходя почти вплотную, пока ряд витрин с трофеями не отрезал их от остального зала. В стеклянных шкафах, забитых золотом и серебром, отражались их искаженные, как в кривом зеркале, лица. — Не смей говорить со мной о Барселоне. И не притворяйся, что ты не игнорировал мои сообщения четыре дня подряд. Ландо вздохнул. Это был вздох глубочайшей, смертельной скуки, от которой Оскару захотелось вцепиться ему в горло. — Я был занят, Оскар. Реальная жизнь, знаешь ли. Отдыхал, восстанавливался, снимался для соцсетей с Магуи. Я не проверяю телефон каждую секунду, когда я дома. — Ты прочитал их, Ландо. Каждое из них. Через секунды после отправки, — Оскар сделал еще шаг, вторгаясь в личное пространство Норриса, буквально прижимая его спиной к прохладному стеклу витрины с кубками. — В Монако ты сказал, что мы идём до конца. Ты стоял на коленях, Ландо. Тебя трясло так, что я думал, ты сейчас рассыплешься. А потом ты просто... просто вернулся к своей картинной жизни? Сделал вид, что это была техническая ошибка? Ландо наконец поднял глаза на Оскара. И там, за этой бесстрастной маской первого пилота, сверкнули острые, злые искры. — Это было в Монако, Оскар. Гормоны, адреналин после гонки, слишком много виски и паршивое настроение. Люди творят хуйню, когда срываются. Вот и всё. Это была минутная слабость. — Слабость? — голос Оскара дрогнул, в нём прорезались горькие, надломленные нотки. — Ты смотрел мне в глаза и говорил, что похоронил того мальчика, которого я знал, прямо в двигателе болида. Ты плакал, Ландо. Это тоже была часть твоей минутной ошибки? — Да! — прошипел Ландо хриплым, ядовитым шёпотом. Он лихорадочно оглянулся по сторонам, проверяя, не слышит ли их кто из персонала, а затем подался вперед, к самому лицу Оскара. Его черты исказились от какой-то отчаянной, затравленной жестокости. — Я притворяюсь с той самой ночи, когда ты остался за дверью много лет назад, Оскар! Каждая моя улыбка на камеру, каждая дружеская реплика для интервью — это чёртова игра. И, как видишь, я становлюсь в ней всё лучше и лучше. Он резко оттолкнулся от витрины, выходя из тени под яркий, безжалостный свет ламп MTC. — Ты получил в той спальне то, что хотел, — бросил Ландо, и его голос снова стал плоским, профессиональным. — Гештальт закрыт. Незавершенное дело осталось в прошлом. А теперь просто оставь это. Живи дальше. — Ландо... ты же врёшь. Сам себе врёшь. — У меня своя жизнь, Оскар, — перебил его Норрис, неопределенно махнув рукой в сторону стеклянного фасада, за которым остался мир Магуи, уютных пабов и его «дома». — Настоящая жизнь. С нормальными людьми, которые не заставляют меня чувствовать себя так, будто я сейчас сдохну или сломаюсь, стоит им войти в комнату. Монако было ошибкой. Огромной, тупой ошибкой. Больше такого не повторится. Ландо не стал дожидаться ответа. Он привычным жестом поправил воротничок поло, пригладил кудри и уверенной, легкой походкой направился к комнате симуляторов. Со стороны он выглядел как идеальный актив команды. Лицо бренда. Герой нации. Оскар застыл на месте, окружённый холодным сиянием трофеев. Он смотрел на своё отражение в стекле, обрамленное золотыми кубками, которые Ландо выигрывал еще тогда, когда Оскара и близко не было в команде. И в этот момент до него дошло. Ландо не просто убегал. Он был в ужасе. Он до смерти боялся той версии себя, которая дала трещину в Монако. Той версии, которая всё еще любила Оскара, всё еще ненавидела его и всё еще задыхалась без него. Он был готов похоронить себя заживо в этой глянцевой лжи, лишь бы снова почувствовать себя в безопасности. Для Ландо Оскар перестал быть напарником. Он стал опасностью. Единственным человеком в мире, который мог потянуть за тонкую ниточку и обрушить весь этот картонный замок успешной звезды. Оскар смотрел, как за Ландо закрывается тяжёлая дверь в симуляторный зал. На него снова навалилась тишина — та самая, тяжёлая, как надгробная плита. Он стоял один в комнате, полной золота и понимал одну простую вещь: как бы быстро он ни ехал на трассе, сколько бы подиумов ни отвоёвывал у судьбы, ему никогда не обогнать тот призрак человека, которым Ландо Норрис так отчаянно притворялся.