We hate each other

Трасса имени Жиля Вильнёва стала настоящим взрывом ощущений. Пятничное утро в Монреале било по натянутым нервам с той же безжалостной беспощадностью, с какой агрессивные местные поребрики били по жесткой подвеске болидов. Воздух над паддоком гудел и мелко дрожал от удушающей жары, оглушительного шума прогреваемых двигателей и бесконечного, хаотичного броуновского движения людей. Кто-то в панике бежал с открытым ноутбуком под мышкой, кто-то надрываясь тащил блестящий комплект свежих шин через весь пит-лейн, механики ожесточенно перекрикивались между собой на трёх языках одновременно, а над всем этим безумием висел плотный, характерный запах высокооктанового топлива, плавящейся горячей резины и крепкого эспрессо, которым здесь, кажется, всем поголовно заменяли кровь. Первая свободная практика закончилась всего несколько минут назад, и если раскаленная трасса успела хоть немного успокоиться, то интернет — наоборот. Он буквально взорвался. Куда бы Оскар ни посмотрел, в какую бы соцсеть ни зашел, везде были эти чёртовы, проклятые фотографии. Teammate Twister. Пиар-отдел McLaren каким-то совершенно дьявольским образом умудрился превратить их тотальное публичное унижение в абсолютный маркетинговый шедевр. Ландо, тесно прижатый к нему. Ландо, запрокинувший голову и смеющийся ему прямо в шею. Ландо, нелепо лежащий поперёк него на уродливом цветном коврике. Ландо. Везде был исключительно Ландо. Телефон Оскара стремительно превращался в инструмент изощренной персональной пытки. Стоило только разблокировать экран, как услужливые алгоритмы тут же радостно подсовывали очередную вирусную подборку снимков, замедленных гифок, сомнительных мемов, фанартов и абсолютно безумных теорий заговора. Особенно теорий. Господи, фанаты буквально под лупой разбирали каждый миллисекундный кадр. Оскар наткнулся на видео, где какой-то восторженный пользователь двадцать гребаных минут на полном серьезе анализировал угол наклона и положение их коленей. Коленей! Двадцать. Минут. Австралиец честно не знал, восхищаться ли этой маниакальной преданностью или бояться её до дрожи, но, судя по затравленному выражению лица Ландо, сидевшего неподалеку, тот явно склонялся ко второму варианту. Однако настоящая проблема крылась вовсе не в пикселях на экране. Настоящая, катастрофическая проблема плотно засела у Оскара в голове и носила имя Логан. Ты сделал это, потому что влюблен в него. Эта безжалостная фраза всплывала в памяти снова и снова, крутясь на репите, как назойливая песня, которую физически невозможно выбросить из мыслей. Оскар мог отчаянно пытаться сосредоточиться на сложной телеметрии, на тонких настройках машины, на графиках деградации шин или капризной канадской погоде — на чём угодно. Но в какой-то момент его предательский мозг всё равно услужливо возвращался к этим обжигающим словам. Чёрт бы побрал Логана Сарджента. И его внезапную наблюдательность. И его снайперскую способность бить прямо в самое больное, незащищенное место. Особенно тяжело это давалось именно сейчас, потому что новая инициатива команды под тошнотворно-пафосным кодовым названием «братство напарников» превратила и без того сложный рабочий день Оскара в персональное испытание на прочность нервной системы. Инженеры были в диком восторге, маркетологи бились в экстазе, а вот психика Оскара медленно, но верно покидала чат. Во время практики им в уши постоянно скармливали данные друг друга, активно поощряя обмен информацией. Руководство буквально требовало изучать стиль пилотирования напарника под микроскопом: маниакально сравнивать траектории, анализировать точки торможения до миллиметра, обсуждать настройки аэродинамики. В идеальной корпоративной теории всё это выглядело как эталонная командная работа. На суровой практике Оскару хотелось прямо на ходу вылезти из кокпита, перемахнуть через барьеры и навсегда убежать в густые канадские леса. — Оскар, Ландо отыгрывает десятую на входе в десятый поворот за счёт более широкого апекса. Посмотри наложение данных, — раздался в наушниках спокойный, деловой голос Тома. Оскар до побеления костяшек сжал руль. Перед ним стремительно разматывалась длинная задняя прямая: серый зернистый асфальт, маячащая впереди грозная Стена чемпионов. Всё было максимально просто, предсказуемо, понятно и безопасно. — Понял, — ровно ответил он, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Сейчас посмотрю. Посмотрю. Ну конечно. Ключевая проблема заключалась в том, что каждый раз, когда гоночный инженер просил его посмотреть на данные Ландо, воспаленный мозг Оскара почему-то выбирал совершенно неправильные, категорически не относящиеся к Формуле-1 данные. Перед глазами всплывали не графики точек торможения, не угол поворота руля на апексе и уж тем более не резкая работа педали газа. Нет. Его память моментально и услужливо подкидывала фантомное тепло чужого узкого запястья в полумраке самолёта. Вечно растрепанные кудри, которые хотелось перебирать пальцами. Яркую, слепящую улыбку. Дурацкий, проклятый коврик для твистера. И совершенно бесполезную, слишком интимную информацию вроде того факта, что Ландо в моменты пиковой концентрации неосознанно прикусывает внутреннюю сторону щеки. Зачем Оскару вообще знать такую вещь? Почему он это знает? И почему, ради всего святого, его память хранит эту деталь с той же феноменальной тщательностью, что и важнейшие данные телеметрии? Почему... — Скажите Оскару, что второй сектор у него просто сумасшедший. Пусть продолжает в том же духе. Голос Ландо внезапно, словно удар молнии, прорезал радиоэфир. Всего одна короткая фраза. Обычная, сухая рабочая обратная связь. Стандартная командная коммуникация, в которой не было абсолютно ничего особенного. Только вот почему-то именно после неё биометрия Оскара решила устроить локальный бунт, выдав такой скачок пульса, что позже Том с легкой тревогой в голосе действительно спросил, всё ли в порядке с системой охлаждения в кокпите. Это было очень профессионально со стороны инженера и просто невыносимо унизительно для самого Оскара. Он хрипло соврал, что ему просто жарко. Технически, если придраться, это даже не было ложью: ему действительно было чертовски жарко. И преимущественно эта жара была вызвана фактом существования одного конкретного британца. И вот теперь этот самый британец сидел всего через несколько метров от него, спрятавшись в прохладной глубине гаража. Живой. Настоящий. Слишком близкий, слишком заметный и просто... слишком родной. Оскар изо всех сил, с каменным лицом делал вид, что максимально поглощён изучением чего-то невероятно важного в телефоне. Телефон, в свою очередь, старательно делал вид, что не показывает ему очередной завирусившийся мем про Teammate Twister с пририсованными сердечками. Оба справлялись с этой задачей весьма посредственно. Именно в этот момент над головами, словно стервятник, материализовалась их неутомимая пиарщица. На её лице сияла та самая ослепительная, пугающая улыбка, которую обычно имеют люди, твердо намеренные испортить тебе остаток дня максимально позитивным и креативным способом. — Отличная работа в практике, ребята! — звонко прощебетала она, хлопая в ладоши. — И, честно говоря, показатели твистера просто невероятные. Интернет буквально сходит с ума! Поэтому мы решили использовать этот импульс сразу после второй практики. Оскар моментально почувствовал надвигающуюся опасность. Ландо тоже её почувствовал — это было предельно ясно по тому, как британец с тяжелым, обреченным вздохом медленно закрыл глаза, став похожим на человека, который окончательно смирился со своей трагической судьбой. — У нас будет ещё один челлендж в VIP-зоне! — радостно, не замечая их гробового молчания, продолжила девушка. — Игра «Угадай трассу Формулы-1 по звуку» с завязанными глазами! В гараже повисла тяжелая, плотная тишина. — Нам нужно как можно больше шуток, подколов и взаимодействия между вами. Люди это обожают! — добавила она, добивая их окончательно. Ландо моргнул. Один раз. Потом второй. Потом медленно, словно у него защемило шею, посмотрел в темный потолок гаража, видимо, всерьез надеясь обнаружить там скрытый люк аварийного выхода. Оскар, собрав в кулак всю свою выдержку, выдал фирменный, деревянный кивок человека, который внутренне уже давно умер, но внешне всё ещё продолжает соблюдать строгую корпоративную этику. — Замечательно, — ровным, ничего не выражающим голосом произнес он. — Правда? — искренне обрадовалась девушка. — Нет. — Отлично! Тогда увидимся после клетчатого флага! — Она развернулась на каблуках и практически улетела в сторону суетящейся съёмочной группы. Ландо дождался, пока её спина скроется из виду, и только убедившись, что она отошла достаточно далеко, издал звук. Это был очень долгий, очень трагический звук — что-то среднее между болезненным стоном, предсмертным вздохом и последним криком измученной души. Он безвольно откинул кудрявую голову на жесткую стопку запасных носовых обтекателей. — Игра с завязанными глазами, — глухо констатировал он. Повисло молчание, прерываемое лишь гулом гаража. — С завязанными. — Ещё несколько секунд тишины. — Глазами. — Да, Ландо, я уловил концепцию, — невозмутимо отозвался Пиастри. — Они буквально хотят завязать нам глаза перед камерами ради развлечения миллионов людей. — Впервые в истории маркетинга, — иронично хмыкнул Оскар. — Я не могу больше. — Можешь. — Нет, не могу. — Можешь. — У меня болит голова, — заныл Норрис. — Угу. — Болят рёбра. — Угу. — Болит шея. — Очень жаль. — Болит душа! — возмущенно воскликнул Ландо, глядя на напарника с такой вселенской скорбью, что Оскар не выдержал и всё-таки фыркнул. Ландо немедленно оскорбленно выпрямился и ткнул в него пальцем. — Вот. Ты смеёшься над чужими страданиями. — Это не страдания. — Это самые настоящие страдания. — Ты профессиональный спортсмен, Ландо. — Именно. Я тренировался для побед в гонках. А не для того, чтобы с завязанными глазами угадывать трассы под восторженный визг тиктока. Оскар медленно покачал головой, пряча легкую улыбку, и впервые за всё это бесконечное утро почувствовал, как сдавленная грудная клетка расслабляется, а внутри становится чуточку легче. Потому что перед ним сидел Ландо. Настоящий, живой, невероятно нелепый, раздражающий, смешной. Тот самый человек, который мог заставить его задыхаться от нервов одним лишь случайным взглядом, а всего через пять минут уже спорить о том, является ли участие в корпоративном челлендже прямым нарушением прав человека. И, к его огромному, горькому сожалению, именно эта многогранность делала ситуацию Оскара настолько абсолютно и бесповоротно безнадёжной. — Нам просто нужно это пережить, Ландо. Это займёт максимум двадцать минут. Если мы быстро справимся, пиар-команда отстанет от нас до конца вечера. Ландо поднял голову. Несколько секунд он молчал, будто действительно обдумывал предложение. Потом его взгляд изменился. Усталость никуда не делась, но под ней вдруг мелькнуло что-то знакомое и очень нехорошее. Именно такое выражение появлялось у него перед особенно сомнительными решениями, после которых обычно приходилось либо извиняться перед командой, либо писать объяснительные пресс-службе. — Или, — медленно протянул он, — мы просто этого не сделаем. Оскар нахмурился. — Что значит «не сделаем»? — Мне кажется, я сформулировал довольно понятно. — Нет, ты сформулировал это как человек, которого через пару часов будут искать по всему паддоку. Уголок рта Ландо дрогнул. — Видишь? Ты уже мыслишь в правильном направлении. Оскар уставился на него ещё внимательнее. Вот теперь ему это совсем не нравилось. Потому что Ландо выглядел слишком довольным для человека, который пять минут назад собирался трагически утопиться в реке Святого Лаврентия из-за очередного медийного челленджа. Безрассудная усталость, которой он только что размахивал как флагом, куда-то исчезла. Вместо неё появилась странная собранность. Ландо оттолкнулся от стопки носовых обтекателей, провёл рукой по волосам и посмотрел на Оскара так, будто уже принял какое-то решение и теперь наслаждался тем, что знает о происходящем немного больше остальных. — Не переживай, — сказал он тихо. — Просто сосредоточься на своих длинных сериях во второй практике. — Ландо. — Оскар. — Что ты задумал? — Ничего. — Это ложь. — Очень грубо с твоей стороны. — Я знаю тебя пятнадцать лет. — Именно поэтому должен доверять мне больше. — Именно поэтому не доверяю тебе вообще. Ландо тихо рассмеялся, и от этого почему-то стало только хуже. Он не ответил. Просто застегнул куртку до подбородка и направился через гараж к своему физиотерапевту. Даже не оглянулся. И именно это окончательно убедило Оскара, что дело дрянь. Потому что обычно Ландо обязательно оглядывался. Обязательно бросал напоследок какую-нибудь глупость. Обязательно пытался оставить за собой последнее слово. А сейчас он ушёл слишком спокойно. Оскар проводил его взглядом и почувствовал, как внутри начинает медленно нарастать знакомое раздражение. Раздражение, которое появлялось всякий раз, когда Ландо что-то скрывал. Или собирался сделать какую-нибудь невероятную глупость. Или, что было гораздо опаснее, совмещал оба этих занятия одновременно.

***

Вместо того чтобы послушно тащиться к физиотерапевту на плановый осмотр, Ландо резко свернул к неприметной боковой двери гаража и, будем честны, почти сбежал, сверкая пятками. Он краем уха уловил, как кто-то окликнул его по имени — голос потонул в реве прогреваемого двигателя соседней команды, — но даже не подумал обернуться. Если это был кто-то из механиков со срочным вопросом по настройкам — переживет, не развалится. Если вездесущий пиарщик с очередной гениальной идеей для тиктока — тем более переживет, Ландо сейчас был совершенно не в том состоянии, чтобы генерировать контент. Если это был сам Зак... ну, возможно, Зак не переживет такого вопиющего игнорирования субординации, но в данный момент Ландо было абсолютно, кристально плевать на любые последствия. Дверь маленькой водительской комнаты захлопнулась за его спиной с таким оглушительным облегчением, словно он только что успел забаррикадироваться в бункере от надвигающегося цунами. Шум огромного гаража, конечно, не исчез полностью: где-то прямо за тонкой перегородкой продолжали истерично визжать пневматические гайковерты, по оставленной на столе рации кто-то быстро, глотая окончания слов, тараторил про изменение угла атаки антикрыла перед второй практикой. Но после последних безумных суток, полных направленных на него объективов и липких, выискивающих подвох взглядов, даже эта техническая, приглушенная стенами какофония казалась Ландо почти уютной и безопасной. Сдернув с головы командную кепку так резко, что выдрал пару кудрей, Ландо с размаху швырнул её в сторону небольшого дивана. Не попал. Ярко-оранжевая ткань жалким комком шлепнулась на пол рядом с ножкой журнального столика. — Отлично. Просто, блядь, замечательно, история моей жизни в одной картинке, — пробормотал он себе под нос, в два шага преодолевая расстояние, рывком поднимая кепку и снова швыряя её на диван. Снова мимо — на этот раз снаряд срикошетил от спинки и улетел куда-то под стол. — Да вы издеваетесь надо мной сегодня. На этот раз он упер руки в бока и решил оставить несчастный головной убор валяться там, где он приземлился, мысленно засчитав это как свою маленькую, извращенную победу над обстоятельствами. В его нынешнем, расшатанном до основания состоянии любая крошечная победа заслуживала немедленного празднования. Телефон оказался в руке гораздо раньше, чем паникующий мозг успел сформулировать осознанную мысль о том, кому вообще можно сейчас позвонить. Менеджеру звонить категорически не хотелось — начнутся длинные лекции про имидж. Пиарщикам — тем более, потому что если Ландо услышит сегодня ещё хоть раз тошнотворное словосочетание «органическое вовлечение аудитории», он не ручается за себя и, вероятно, совершит тяжкое преступление прямо на глазах у стюардов. Поэтому пальцы на автомате набрали номер единственного человека во всем этом цирке, который мог молча выслушать весь чисто ландовский поток бреда и не начать в ответ душнить про стратегию правильной коммуникации бренда. Макс Фьютрелл ответил после второго гудка, и на фоне у него подозрительно громко клацали кнопки геймпада. — Ну что, приятель? — раздался в динамике бодрый, чуть насмешливый голос. — Я только что листал ленту и видел свежие фотографии с вашей игры в твистер. Мои искренние поздравления, интернет официально постановил, что вы с Пиастри либо уже давно и счастливо женаты, либо собираетесь публично объявить о помолвке сразу после субботней квалификации. Ландо со стоном закрыл глаза, прижался затылком к прохладной поверхности двери и медленно, позорно сполз по ней на пол, подтянув колени к груди. — Макс, ради всего святого, просто заткнись, — простонал он в трубку, массируя свободной рукой пульсирующие виски. — Я и так нахожусь в одном крошечном шаге от полноценного нервного срыва с истерикой и битьем посуды. — А, ну значит, всё как обычно, расписание не поменялось, — хмыкнул Макс, не прерывая ожесточенного клацанья по кнопкам. — Нет, Макс, не как обычно. Сегодня всё в тысячу раз хуже, — огрызнулся Ландо, с силой жмурясь, словно это могло стереть из сетчатки кадры их сегодняшнего утреннего позора. — Очень интересно. Обычно ты звонишь мне только в трёх конкретных случаях: либо ты намотал машину на барьер и тебе нужно поныть, либо вчистую проиграл мне в фифу, либо у тебя очередная эпическая эмоциональная катастрофа. Судя по тону твоего голоса и времени до второй практики, машина цела. — К моему огромному сожалению, да, — мрачно подтвердил Ландо. — Тогда у нас методом исключения остаются варианты два и три, — резюмировал Фьютрелл и клацанье на мгновение затихло. — Макс. — Всё, понял, молчу. — Пауза длилась от силы полторы секунды, прежде чем голландец не выдержал: — Хотя серьёзно, Ландо, на том цветном коврике вы выглядели подозрительно уютно, прямо созданы друг для друга. — Господи, дай мне сил не придушить тебя при следующей встрече, — пробормотал Ландо, утыкаясь затылком в дверь и переводя взгляд на потолок. Белые, идеально ровные панели казались сейчас удивительно интересными и глубокомысленными — вероятно, просто потому, что смотреть на реальность вокруг и анализировать масштаб надвигающейся катастрофы категорически не хотелось. — Здесь творится какой-то гребаный цирк. Самый настоящий, с шапито и попкорном. Причём я в нём даже не клоун, Макс. Я один из тех несчастных, затравленных тигров, которых злобный дрессировщик заставляет прыгать через горящий обруч на потеху публике. Голос Фьютрелла в динамике мгновенно растерял всю насмешливость и стал предельно серьёзным и собранным. — Что случилось? Вся эта мутная история с отелем всё ещё не сдохла? Ландо издал нервный, лающий смешок, отталкиваясь от двери и поднимаясь на ноги. Сидеть на месте было физически невозможно, гудящая внутри энергия требовала выхода. — Лучше бы она умерла и была похоронена в безымянной могиле где-нибудь в пустыне, — он начал нервно мерить шагами небольшую комнату, двигаясь по проторенному маршруту: от заваленного телеметрией стола к маленькому окну и обратно, будто можно было физически убежать от собственных паникующих мыслей, если двигаться достаточно быстро. — Это звучит весьма тревожно, — заметил Макс. — Зак лично собрал нас на срочное совещание. — О. — Вот именно, что «о», Макс. — И? — подтолкнул его Фьютрелл. — И мы, как два идиота, шли туда с железобетонной уверенностью, что нас сейчас либо оштрафуют на пару миллионов до конца нашей никчемной карьеры, либо заставят кровью подписывать какие-нибудь новые жесткие контракты о неразглашении и соблюдении дистанции в десять метров. Макс коротко хмыкнул, явно понимая расклад: — Звучит как совершенно стандартный вторник в Формуле-1, ничего нового. — Вот только в реальности всё оказалось гораздо, гораздо хуже, — Ландо резко остановился у стола, нервно барабаня пальцами по гладкой столешнице. — Меня сильно пугает тот факт, что ты продолжаешь с такой настойчивостью использовать это слово применительно к вашей ситуации. — Их хваленые пиар-аналитики посмотрели цифры, — выпалил Ландо, возобновляя свое хаотичное движение по комнате. — Никогда, слышишь, никогда не доверяй людям, которые на полном серьезе называют себя аналитиками социальных сетей, — авторитетно заявил Макс. — Полностью с тобой согласен. — И что же сказали ваши великие пророки статистики и вовлеченности? — Что интернету это понравилось. На том конце провода повисла тяжелая тишина, прежде чем Макс обреченно застонал: — Нет. — Да. — Только не говори мне... нет. — Да, Макс. — Ёбаный пиздец. — Именно так. — Ландо раздраженно ткнул свободным пальцем в воздух, словно Макс мог видеть его ожесточенную жестикуляцию через телефонную линию. — Они, блядь, посмотрели на эти безумные охваты, на графики вовлечённости, подсчитали репосты, проанализировали комментарии с сердечками и коллегиально решили, что этот пиздец — вовсе не кризис репутации. — Ну конечно, — ядовито протянул Макс. — Это блестящая возможность. — Кто бы сомневался. — Это передовой маркетинг. — Естественно. — Это, Макс, я сейчас цитирую дословно, чтобы ты оценил весь масштаб трагедии: «редкая, уникальная демонстрация абсолютно искренней командной химии, которую нужно масштабировать». В трубке раздался такой громкий и искренний взрыв смеха, что Ландо на секунду захотелось с размаху впечатать телефон в ближайшую бетонную стену. — Не смей ржать надо мной, Фьютрелл! — гаркнул он, чувствуя, как от возмущения горят уши. — Я очень стараюсь, правда, — выдавил Макс сквозь смех. — Пиздишь. Как дышишь. — Очень сильно стараюсь, Ландо, но это просто гениально. Ландо тяжело, словно ему внезапно прибавили пару десятков лет и навесили на плечи свинцовый жилет, опустился на край стола, ссутулившись и свесив голову к груди. — Так что теперь они с удвоенной силой продвигают нашу великую, нерушимую братскую связь, — мрачно подытожил он, ковыряя ногтем какую-то царапину на столе. — Вашу что… прости? — Братскую. Связь. — Господи всемогущий. — Да. — Вы же буквально пожираете друг друга взглядами при любой возможности, какая к черту братская связь? — Да! Я о том же! Стой, Оскар тоже… — Они действительно сказали это вслух? — Хуже, Макс. Намного хуже. Они, мать их, сделали целую презентацию. — Ландо с силой потер лицо свободной рукой, словно пытаясь стереть из памяти этот корпоративный ад. Фьютрелл на секунду натурально захлебнулся воздухом. — Нет. Скажи, что ты шутишь. — Нихуя не шучу. — Целую презентацию? Прямо как в школе? — Со слайдами, Макс. Со сраными красивыми слайдами. — Перестань, мне физически больно это слушать. — С подробной статистикой и тепловыми картами наших взаимодействий. — Перестань немедленно, это жестоко. — И с цветными графиками роста аудитории! — Ландо, прекрати, это уже квалифицируется как психологическое насилие. Несмотря на весь этот давящий абсурд и кипящую внутри панику, Ландо не выдержал и коротко, нервно фыркнул, чувствуя, как отпускает спазм в горле. — Они теперь бронируют нам абсолютно одинаковые рейсы, чтобы мы летели кресло к креслу. Пихают нас в совместные интервью при каждом удобном случае. Придумывают совместные дебильные активности и съёмки на каждом этапе. Вот сейчас, Макс, сразу после второй практики, эти извращенцы хотят отправить нас в вип-зону угадывать трассы по звуку моторов с плотно завязанными глазами. — Слушай, чувак, — голос Макса звучал подозрительно ровно, — Это звучит как прописанное в контракте свидание вслепую. — Огромное спасибо, Макс, именно этого проницательного комментария мне сейчас отчаянно не хватало для полного счастья, — огрызнулся Ландо. Но вымученная, нервная улыбка исчезла с его лица почти сразу, безжалостно стертая холодным, липким осознанием. Потому что сквозь всю эту шелуху с глупыми пиар-играми, менеджерами и поддерживающими шутками Макса в голове неотвратимо, как надвигающийся айсберг, всплыло совсем другое воспоминание. Его квартира. Тяжелый, свинцовый разговор в прихожей, от которого до сих пор звенело в ушах. Искаженное обидой и холодной, расчетливой злостью лицо Магуи. Ландо замолчал, проваливаясь в это воспоминание. Тишина затянулась на несколько долгих секунд дольше их обычного, комфортного минимума — достаточно долго, чтобы Макс на том конце провода мгновенно насторожился, безошибочно считывая резкую смену настроения. — Что ещё, Норрис? Выкладывай давай. Ландо судорожно провел вспотевшей ладонью по лицу, глубоко вдыхая кондиционированный воздух комнаты. — Магуи всё знает, Макс. Игровой геймпад на фоне звонко стукнулся об стол — видимо, Фьютрелл отложил его в сторону, потеряв интерес к экрану. Смех и легкая ирония исчезли из его голоса моментально, уступив место предельной, жесткой серьезности. — Насколько много она знает? — Дохуя. Практически от и до, — Ландо перевел пустой, невидящий взгляд на окно. Где-то там, далеко внизу, по залитому ярким солнцем асфальту механики неспешно толкали тяжелую тележку с запасным оборудованием, кто-то громко смеялся, обсуждая телеметрию. Жизнь за пределами этой душной комнатушки продолжалась своим чередом, люди работали, пили кофе, готовились к заездам. Всё вокруг выглядело удивительно, издевательски нормальным. Почти оскорбительно нормальным на фоне его личного, тихого конца света. — Чёрт, — емко выдохнул Макс. — Да. — Как она узнала? — Оскар случайно проговорился, — Ландо зажмурился, чувствуя, как ноют виски от напряжения. — Он, видимо, искренне, в своей рациональной манере решил, что она уже давно в курсе всего нашего с ним взаимодействия, и ляпнул лишнего. А она ни сном ни духом не знала. До того самого момента, пока Оскар не пропизделся. — И теперь она всё знает. — И теперь она всё знает. — Чёрт, — повторил Макс с ещё большим чувством. — Ты уже говорил это слово десять секунд назад. — Потому что ваша дерьмовая ситуация всё ещё заслуживает этого слова, Ландо. Ландо издал сухой, абсолютно невеселый смешок, больше похожий на кашель курильщика. — Справедливо. Не поспоришь. — И чего конкретно она хочет? Устраивать публичные скандалы прессе? — Чтобы я официально, черным по белому, через соцсети, подтвердил наши с ней отношения. Прямо, без всяких намеков и увиливаний. — С ней? — С ней. Как нормальный, любящий, гетеросексуальный парень. — Прямо сейчас, в разгар гоночного уик-энда? В соцсетях? — Сегодня, Макс. Она поставила мне прямой ультиматум. Макс долго, мучительно долго молчал, переваривая эту информацию, и Ландо почти физически слышал, как крутятся шестеренки в голове у лучшего друга. — Ландо... Это очень плохо. Это просто пиздец как плохо. — Большое человеческое спасибо за глубокий, профессиональный экспертный анализ, — съязвил Ландо, хотя внутри всё сжималось от липкого, холодного страха перед неизбежным. — Всегда к твоим услугам. Ландо снова попытался сесть на жесткий стул, но мышцы сводило от перенапряжения. Он тут же вскочил на ноги и снова начал ходить по маршруту от стола к окну, пнув по пути какую-то скомканную бумажку. Сидеть спокойно оказалось физически невыполнимой задачей, потому что стоило ему замереть хотя бы на долю секунды, как мысли, словно стая голодных, агрессивных собак, тут же набрасывались на него и возвращались к Оскару. К чертовому Пиастри. К душному салону частного самолёта, где они сидели непростительно, убийственно близко. К тяжелому, обжигающему теплу австралийской руки на его собственном, пульсирующем запястье. К тому, как Оскар смотрел на него сегодня утром в гараже — темным, вязким, нечитаемым взглядом, от которого перехватывало дыхание и подкашивались ноги. К тому, что Ландо, как конченый мазохист, замечал каждое микро-движение, каждый отведенный взгляд, каждый напряженный мускул на шее напарника, даже тогда, когда отчаянно не хотел ничего этого замечать. Особенно сейчас. — А как Оскар на всё это реагирует? — этот вопрос Макса, как снайперская пуля, попал точно в самую болезненную, ничем не защищенную цель. Ландо тихо, хрипло рассмеялся, останавливаясь у окна и прижимаясь горячим, влажным лбом к прохладному стеклу. — Пытается быть максимально разумным и хладнокровным. — Шокирующая, сенсационная новость. Кто бы мог подумать. — Говорит ровным, идеальным голосом, что нам просто нужно стиснуть зубы и переждать это всё, не делая никаких резких движений, пока волна сама не спадет. — Очень по-оскаровски. Он буквально учебник по выживанию в кризисных ситуациях. — Говорит, что нужно просто следовать корпоративному сценарию, играть в хороших мальчиков и улыбаться на камеру. — Ещё более по-оскаровски, — подтвердил Макс. Ландо медленно покачал головой, закрывая глаза. — И самое ужасное во всем этом дерьме, Макс, то, что какая-то маленькая, рациональная часть меня прекрасно понимает, что он абсолютно, на сто процентов прав. Это единственный логичный и безопасный выход для нас обоих. — А другая часть? — тихо, без малейшей тени усмешки спросил Фьютрелл. Ландо открыл глаза и бросил короткий взгляд на светящиеся красным электронные часы над дверью. До старта второй свободной практики и зажжения зеленого сигнала на выезде с пит-лейна оставалось меньше десяти минут. Механики за стеной уже начали с характерным грохотом выкатывать машины из боксов. В груди Ландо медленно, но верно начала распрямляться тугая пружина, и безумная, безрассудная идея, которая мимолетно родилась в его воспаленном мозгу ещё там, возле стопки носовых обтекателей в гараже. На этот раз — окончательно оформившись в ясный, пугающий своей дерзостью порыв. — А другая часть меня, Макс, прямо сейчас отчаянно хочет пойти и сделать что-нибудь очень, невероятно глупое. — Ландо... — тон Фьютрелла резко сменился с дружеского на предостерегающий. — Не волнуйся. — Вот теперь я волнуюсь в десять раз сильнее, чем минуту назад. — Справедливо. — На губах Ландо сама собой, помимо его воли, начала расцветать улыбка. Совершенно не вымученная, нервная гримаса, что была раньше. Опасная. Острая. Одна из тех улыбок, после которых обычно начинаются самые масштабные проблемы в его жизни, летят штрафы от ФИА и прибавляется седых волос у руководства команды. — Мне пора идти, Макс. Труба зовет, работа не ждет. — Ландо. Не делай херни. — Да? — Что ты задумал? Признавайся сейчас же, я всё равно узнаю. Он плавным, внезапно успокоившимся движением подхватил со стола свой яркий, расписанный карбоновый шлем, чувствуя его привычную, заземляющую тяжесть в руке. — Пока не решил, — легко и почти весело бросил он. — Ты врёшь мне в лицо через телефон. — Ну, может, совсем немного. — Ландо. — Ладно. Сильно вру. Много вру. — Ландо, твою мать! Но Норрис уже нажал кнопку сброса вызова, небрежно бросая телефон на диван рядом с валяющейся там толстовкой. Зелёный свет на выезде с пит-лейна загорится совсем скоро, десятки камер снова включатся, и миллионы глаз со всего мира будут жадно прикованы к их гаражу. И впервые за весь этот бесконечный, выматывающий душу, безумный день в голове Ландо был кристально четкий, абсолютно суицидальный план.

***

Клетчатый флаг взмахнул над финишной прямой автодрома имени Жиля Вильнёва, и вместе с этим финальным взмахом привычная, тщательно выстроенная иллюзия порядка в боксах McLaren с треском рассыпалась на тысячи хаотично движущихся деталей. Механики в тяжелых комбинезонах уже облепляли остывающие машины плотным, суетливым кольцом, кто-то надрывно выкрикивал цифры и показатели через пронзительный свист воздушных компрессоров, на огромных подвесных мониторах одна за другой бешено бежали ядовито-зеленые строчки телеметрии, а над всем этим индустриальным безумием плотным облаком висел знакомый, едкий запах перегретых карбоновых тормозов, паленой резины и густой человеческой усталости. Ландо выбрался из тесного кокпита заметно медленнее, чем делал это обычно после рядовых сессий. Одной рукой он со второй попытки отстегнул тугие пятиточечные ремни безопасности, другой нащупал крепление тяжелой системы защиты шеи и каждое движение выходило слишком осторожным, избыточно выверенным, словно его собственное тело заранее, предупреждающим уколом боли в затекших плечах, сигнализировало о том, где именно будет ломить после безумных перегрузок канадской трассы. Он кое-как передал поцарапанный шлем подошедшему тренеру, на автопилоте заторможенно кивнул своему гоночному инженеру, который уже увлеченно тараторил что-то важное про критическую деградацию задних шин на длинной серии кругов, и только после этого позволил себе наконец поднять отяжелевший взгляд от руля. Среди сотен людей, заполнявших пространство гаража, он выцепил силуэт Оскара почти мгновенно, без малейшей задержки, и это автоматическое действие уже начинало его не на шутку раздражать. В паддоке Монреаля в этот момент могли находиться тысячи человек — механики в одинаковой форме, сосредоточенные инженеры, наглые журналисты с диктофонами, фотографы с огромными объективами, важные представители FIA и случайные сотрудники других команд, чьи лица Ландо никогда даже не пытался запомнить. Но его собственное зрение каким-то унизительным, пугающе надёжным способом выискивало одного конкретного долговязого австралийца быстрее, чем мозг успевал сообразить, где находится ближайший свободный стул или бутылка с изотоником. Оскар как раз в этот момент плавно вылезал из своего болида, привычным движением стягивая огнеупорную перчатку зубами и обнажая бледное запястье; он небрежно провел свободной рукой по влажным от пота, взъерошенным волосам и что-то негромко, с абсолютно непроницаемым лицом ответил своему инженеру, склонившемуся над понтоном машины. Ландо поймал себя на том, что завороженно наблюдает за этой будничной сценой уже несколько секунд, и внутри него шевельнулось глухое, злое раздражение на самого себя. Чёрт, это нужно было прекращать прямо сейчас. Он коротко, едва заметно дёрнул головой в сторону дальнего, полутемного выхода из гаража, ведущего к технической зоне паддока — это не был полноценный жест, не было явное приглашение или, упаси бог, приказ, а просто крошечное, импульсивное движение подбородка, которое посторонний человек ни за что бы не связал с Пиастри. Но Оскар, черт бы его побрал, заметил этот мимолетный намек сразу, даже не повернув головы в его сторону, лишь на долю секунды зафиксировав взгляд на Ландо. Норрис не стал дожидаться хоть какой-то внятной ответной реакции; он прекрасно понимал, что если задержится в боксах ещё хоть на одно мгновение, к нему тут же подскочит кто-нибудь из команды и обязательно попытается вручить ему планшет с графиками, бутылку воды или озадачит очередной унылой корпоративной обязанностью. Поэтому он просто резко развернулся на пятках и быстро пошел прочь, точнее, искренне попытался сделать вид, что идет по очень важному делу. — Ландо! — звонкий, не терпящий возражений голос пиар-менеджера настиг его почти у самой границы гостевой зоны; девушка решительно приближалась к нему с планшетом наперевес и таким суровым выражением лица, словно собиралась лично арестовать его от имени всего высшего руководства McLaren. Норрис только сильнее прибавил шаг, судорожно соображая на ходу, какую бы глупость выдать, чтобы от него отстали. — Ландо, стой, нам нужно срочно обсудить расписание медиа-активностей и те съемки для спонсоров, про которые говорил Зак— — Не могу, я умираю, — бросил он через плечо, даже не замедляясь и лавируя между тележками с резиной. — Что? — пиарщица опешила, но продолжила упорно следовать за ним по пятам. — Очень срочно и мучительно умираю, прямо сейчас, — с абсолютно серьезным видом соврал Ландо, уводя её подальше от линии боксов. — Возможно, у меня началось скрытое внутреннее кровотечение от перегрузок. — Ты только что совершенно нормально вышел из машины, Норрис, не паясничай! — возмутилась она, пытаясь заглянуть ему в лицо. — Именно так, симптомы развились мгновенно и коварно, это медицинский факт, — отчеканил он, шмыгнув в узкий проход между контейнерами. Она что-то крайне возмущённое и нецензурное крикнула ему вслед, обещая пожаловаться менеджменту, но её голос быстро потонул в общем шуме паддока, а сам Ландо уже благополучно свернул за угол, скрываясь из виду. Через несколько секунд за его спиной послышались характерные, быстрые и размеренные шаги, которые Ландо узнал бы теперь из тысячи. Оскар догнал его возле закрытой технической зоны, где рядами стояли контейнеры с шинами и топливными бочками. Ландо даже не обернулся, продолжая упорно смотреть вперед, хотя напряжение в плечах выдавало его с головой. — Ты только что демонстративно сбежал с обязательного послесессионного дебрифинга, — ровным, констатирующим факты тоном заметил Оскар, пристраиваясь рядом и подстраиваясь под его рваный шаг. — Абсолютная неправда и наглая ложь, — фыркнул Ландо, ковыряя пальцем застежку на своем огнеупорном комбинезоне. — Я просто стратегически перераспределил своё драгоценное время в пользу сохранения остатков ментального здоровья. — В официальных отчетах команды это обычно называется лаконичным словом «побег», — парировал Пиастри. — Это называется правильные жизненные приоритеты, Оскар, тебе стоит у меня поучиться, — Ландо крутанул головой, выискивая место потише. — И от кого конкретно ты так отчаянно сейчас убегаешь, если не секрет? — От всех, — ответ прозвучал слишком резко, слишком быстро и беззащитно, сорвавшись с губ раньше, чем Ландо успел включить свою привычную саркастичную броню. Он тут же недовольно поморщился, мысленно выругав себя за минутную слабость, а Оскар, разумеется, прекрасно это заметил — его аналитический мозг мгновенно зафиксировал нетипичную интонацию, взвесил её, но развивать тему вслух австралиец пока не стал. Они молча прошли по узкому, душному коридору между двумя огромными, футуристичными моторхоумами топовых команд, внезапно оказавшись в узкой полосе спасительной прохладной тени. Где-то вдалеке, за пределами паддока, глухо слышался визгливый рёв моторов младших серий, над раскаленным полуденным асфальтом дрожал тяжелый горячий воздух, а вокруг них то и дело деловито сновали сотрудники с рациями, пропусками на шеях и раскрытыми ноутбуками. Никто из этой вечно спешащей толпы не обращал на двух гонщиков McLaren ни малейшего внимания — или, по крайней мере, Ландо очень хотелось в это верить, пока они быстрыми шагами пересекали открытое пространство. Норрис резко свернул вправо, где перед ними выросла ничем не примечательная, глухая алюминиевая дверь одного из многочисленных вспомогательных инженерных трейлеров, которые обычно использовались для хранения кабелей или удаленной телеметрии. Он без надежды дёрнул металлическую ручку вниз — дверь неожиданно поддалась, открываясь внутрь с легким шипением пневматического уплотнителя. Слава богу, хоть в чём-то ему сегодня повезло. — Быстро сюда, — скомандовал Ландо, проскальзывая в образовавшуюся щель. — Почему мы вообще должны прятаться в каком-то... — начал было Оскар, но Ландо бесцеремонно втянул его за рукав комбинезона внутрь. — Потому что если я проведу ещё хотя бы пять минут среди людей, которые смотрят на меня как на экспонат в зоопарке, мне срочно понадобится либо дипломатический иммунитет, либо пожизненная психотерапия за счет папочки Зака, — отрезал Ландо, отпуская его ткань. Оскар послушно вошел следом, и тяжелая дверь захлопнулась за их спинами с глухим, солидным металлическим щелчком, разом отрезая их от внешнего мира. Многоголосый, давящий шум паддока исчез почти полностью, сменившись едва слышным, ровным гулом работающей вентиляции. После удушливой канадской жары и липкого пота под комбинезонами прохладный, сухой воздух мощного кондиционера ощущался кожей как нечто почти нереальное и благословенное. Несколько долгих секунд оба гонщика просто стояли неподвижно у самого входа, молча привыкая к глубокому полумраку помещения после слепящего уличного солнца. Трейлер оказался абсолютно пустым, лишенным каких-либо признаков жизни: длинные ряды строгих рабочих столов, ряды погашенных черных мониторов, аккуратные стопки распечатанных документов с техническими графиками, пара чьих-то забытых недопитых кружек с засохшим кофейным ободком и чья-то темная куртка с ярким логотипом McLaren, небрежно брошенная на спинку вращающегося стула. Это было самое обычное, утилитарное рабочее пространство команды, лишенное малейшего намека на романтику или излишнюю драматичность, и именно по этой причине оно вдруг показалось Оскару куда более опасным и непредсказуемым, чем любой уединенный номер в роскошном пятизвездочном отеле. Ландо первым нарушил затянувшееся оцепенение и начал беспокойно двигаться по комнате, просто чтобы занять чем-то руки и тело. Он медленно прошёлся между столами, мимоходом заглянул за тонкую пластиковую перегородку, открыл и тут же закрыл какую-то узкую дверь, ведущую в крошечную кладовую с запасными деталями, и, окончательно убедившись, что внутри трейлера действительно никого нет, вернулся обратно к Оскару. — Хорошо, чистая зона, — выдохнул он, слегка расслабляя плечи. — Что именно хорошо, Ландо? — Оскар остался стоять у двери, скрестив руки на груди и внимательно наблюдая за каждым хаотичным перемещением напарника. — Ты сейчас ведешь себя как преступник, объявленный в международный розыск. — Ну, если подумать, возможно, в каком-то смысле я и есть человек в розыске, — Ландо криво усмехнулся, уходя от прямого взгляда. — Насколько мне известно, тебя пока ищет только наш несчастный отдел пиара, — резонно заметил Пиастри, чуть приподняв одну бровь. — Вот видишь! А они гораздо страшнее любой полиции мира, — Норрис с размаху плюхнулся на край ближайшего стола, едва не смахнув стопку бумаг, и потянулся к недопитой пластиковой бутылке воды, явно оставленной кем-то из инженеров утренней смены. Он торопливо открутил прозрачную крышку, сделал один большой, жадный глоток, но тут же недовольно поморщился и едва не выплюнул жидкость обратно. — Черт, она теплая как помои. — Какая невыносимая жизненная трагедия для твоей разбалованной задницы, — без малейшего сочувствия в голосе отозвался Оскар, хотя сам прошел чуть глубже в комнату и оперся бедром о соседний стол, сокращая между ними расстояние. — Я серьезно, Оскар, Монреаль вообще крайне враждебный и недружелюбный к людям город, я всегда это знал, — Ландо раздраженно закрутил крышку обратно, продолжая нервно вертеть бутылку в ладонях, изучая пальцами пластиковые грани. — И почему же он враждебный? Только потому, что температура питьевой воды в случайном трейлере не соответствует твоим высоким королевским стандартам? — Нет, умник. Потому что абсолютно все в этом чертовом городе, начиная от Зака и заканчивая последней пиар-ассистенткой, изо всех сил пытаются заставить меня участвовать в дебильной угадайке гоночных трасс по звуку моторов с плотно завязанными глазами. И обязательно в паре с тобой, под соусом нашей невероятной командной химии. Оскар против своей воли тихо, коротко фыркнул, не сумев сдержать мимолетное веселье от тирады Ландо. Звук получился совсем негромким, почти беззвучным в пространстве пустого трейлера, но Ландо услышал его моментально — разумеется, услышал, его обострившийся слух сейчас ловил любые вибрации, исходящие от австралийца. — О, отлично, ты ещё и смеёшься надо мной, — Ландо обиженно вскинул голову, уставившись на Оскара своими огромными, залегшими тенями от усталости глазами. — У меня, между прочим, сейчас идет один из самых тяжелых и кризисных периодов в моей сознательной жизни. — Да, судя по всему, невероятно тяжёлый и полный лишений период, — согласно кивнул Оскар, но его голос слегка потеплел, теряя привычную монотонность. — Спасибо за твою неоценимую дружескую поддержку, Пиастри, я обязательно внесу это в твое личное дело, — Ландо картинно прижал руку к сердцу, пытаясь вернуть беседе привычный, безопасный тон легкого пикирования. И на какие-то пару коротких секунд в помещении действительно стало как будто легче, спокойнее, почти нормально — точно так же, как это бывало между ними ещё пару недель назад, до того, как всё покатилось к чертям. Но именно мимолетное ощущение прежней нормальности почему-то оказалось сейчас хуже и болезненнее всего. Потому что Оскар, чей взгляд непрерывно сканировал лицо напарника, сразу заметил, как резко и безвозвратно изменилось выражение глаз Ландо, стоило тому замолчать и перестать натужно шутить. Защитная маска сарказма сползла, обнажая скопившуюся на дне глухую, изматывающую тревогу. И потому что Ландо тоже мгновенно понял, что его раскусили, и ни один из них больше физически не умел делать вид, будто между ними абсолютно ничего не происходит. Ландо медленно, с каким-то методичным упорством покрутил бутылку в руках, переводя взгляд с этикетки на гладкую поверхность стола, затем на погасший экран монитора — куда угодно, цепляясь глазами за любые неодушевленные предметы интерьера, лишь бы только не встречаться с прямым, выискивающим взглядом Оскара. — Я тут разговаривал с Фьютреллом перед практикой, — как бы между прочим обронил он, хотя голос прозвучал слегка глухо. Конечно. Оскар внутренне ожидал именно этого признания, ничуть не удивившись. Если в этом безумном мире и существовал хотя бы один человек, которому Ландо без оглядки доверял и рассказывал абсолютно всё, до мельчайших подробностей, то этим человеком всегда был Макс. — И? О чем вы говорили? — Оскар слегка наклонил голову, изучая носки своих гоночных ботинок. — И Макс со всей авторитетностью считает, что высшее руководство нашей прекрасной команды окончательно и бесповоротно сошло с ума. — Честно говоря, в этом утверждении нет абсолютно ничего нового или революционного, мы знали это и без Макса, — Оскар снова едва заметно, одними уголками губ улыбнулся, вспоминая их утренний брифинг. Ландо поймал эту мимолетную, мягкую улыбку самым краем глаза и внезапно ощутил внутри острое, совершенно ненужное и неуместное сейчас желание смотреть на нее как можно дольше, впитывая это редкое проявление чужих эмоций. Именно поэтому он тут же демонстративно отвернулся в сторону окна, завешенного плотными жалюзи. Это была потрясающе взрослая, глубоко продуманная стратегия поведения, невероятно эффективная и, главное, совершенно не жалкая. — Он сказал тебе что-нибудь действительно полезное? — спросил Оскар, нарушая тишину и делая небольшой шаг вперед, так что теперь он стоял почти вплотную к столу Ландо. — Нет, ничего из того, что можно применить в реальности, — Ландо шумно выдохнул, отставляя бутылку в сторону. — Тогда зачем ты вообще ему звонил в такое время? — Потому что в некоторые моменты, Оскар, бывает чертовски полезно услышать от кого-то адекватного со стороны, что твоя личная катастрофа — это действительно масштабная, объективная катастрофа, а не просто плод твоего поехавшего воображения, — Ландо наконец поднял на него глаза, и в их глубине Оскар увидел опасный, лихорадочный блеск. — Понятно, — негромко отозвался австралиец, чувствуя, как внутри начинает нарастать странное беспокойство. — И ещё потому, что я сам, кажется, начинаю медленно и уверенно сходить с ума во всей этой истории с ультиматумами и презентациями. — А вот это, — протянул Ландо, медленно соскальзывая со своего насиженного обратно на жесткий линолеум пола и оказываясь лицом к лицу с Оскаром на расстоянии какого-то полуметра, почти на дистанции короткого удара, — это на самом деле очень хороший и правильный вопрос, Оскар. Он замолчал всего на пару секунд, но этого короткого, смазанного отрезка времени хватило, чтобы Оскар почувствовал, как внутри него, где-то под ребрами, начинает медленно, с едва слышным сухим гулом натягиваться невидимая струна, грозящая лопнуть от любого неосторожного звука. Ландо явно собирался что-то сказать, нужные слова уже крутились где-то совсем рядом, буквально за его зубами, выдавая себя напряженной, побелевшей линией челюсти и нервно подрагивающими пальцами, которые он никак не мог пристроить на швах своего комбинезона. Но признание почему-то застревало в горле, не выходя наружу, и Ландо, не выдержав статичного давления, резко отвёл взгляд в сторону, порывисто провел пятерней по отросшим кудрям, безжалостно портя укладку, и коротко, рвано выдохнул через нос, словно пытаясь вытолкнуть скопившийся в легких душный воздух трейлера. — Потому что… Фраза оборвалась, не успев толком начаться, и Ландо снова резко замолчал, а его взгляд затравленно метнулся сначала к тяжелой ручке двери, затем к стене, за которой простирался весь огромный, живущий по строгому расписанию моторхоум, и только потом вернулся обратно к Оскару. Словно только сейчас, посреди незаконченного предложения, до него в полной мере дошло, где именно они умудрились спрятаться. Трейлер внезапно показался ему слишком открытым, слишком аквариумным и доступным для любого случайного свидетеля, которому вздумается пройти мимо с планшетом или чашкой паршивого паддокового чая. По ту сторону стен продолжала кипеть привычная, рутинная жизнь: люди ходили, шурша подошвами командных кроссовок, где-то на заднем плане негромко бубнили экраны с трансляцией прошлых сессий, слышался смех механиков из соседнего бокса, и кто-то из пресс-службы вполне мог появиться здесь через минуту, через тридцать секунд или прямо сейчас, просто чтобы забрать забытый кликер для презентаций. Оскар с какой-то отрешенной, почти хирургической точностью подметил, как судорожно напряглись плечи Ландо, как его пальцы беспокойно сжались в кулаки, пряча влажные ладони, и как взгляд снова, уже почти панически, скользнул к сверкающему железу двери. И только тогда Оскар понял, что напарник его больше не слушает — Ландо судорожно вслушивался в окружающее пространство, превратившись в загнанного зверя, который внезапно осознал, что его укрытие состоит из дерьма и палок. — Чёрт, — это прозвучало едва слышно, почти на границе выдоха, и Ландо дернул головой, вступая в безмолвный, яростный спор с самим собой, после чего отрывисто отрезал: — Нет. Не здесь. Точно не тут. — Ландо… — Оскар попытался перехватить его инициативу, сделать шаг назад, чтобы вернуть их обоих в русло хоть какого-то подобия здравого смысла, но тот уже не стоял на месте. В его движениях сейчас читалось не просто привычное раздражение на затянувшийся медиа-день или усталость от бесконечных разборов, а какой-то глубинный, почти животный инстинкт самосохранения, причудливо смешанный с истеричным, чисто гоночным азартом. Будто одного укрытия — этого пустого трейлера с его стерильными столами и брошенными блокнотами — Ландо было катастрофически недостаточно, будто сама мысль о том, что в любую секунду петля на двери может скрипнуть, и кто-то из пиар-отдела обнаружит их здесь, среди грязных чашек кофе, недоеденных протеиновых батончиков и погасших мониторов, казалась ему физически невыносимой, граничащей с острой болью в затылке. Он вдруг резко, без предупреждения схватил Оскара за предплечье — пальцы сорвались по гладкой поверхности, но тут же мертвой хваткой впились в плотную ткань комбинезона с неожиданной, почти пугающей силой — и дернул за собой дальше, увлекая вглубь технического отсека, туда, где за рядами серверов и ящиков с инструментами царили спасительный полумрак и привычный хаос. Это движение вышло настолько быстрым, импульсивным и до жути естественным, что Оскар даже не успел возмутиться, затормозить или хотя бы просчитать траекторию падения, если они зацепят какой-нибудь кабель. Он просто подчинился чужой инерции, послушно переставляя ноги и следуя за Ландо в темноту, как послушная тень, в очередной раз с глухим раздражением отмечая про себя, что именно в его бездумной, почти слепой готовности идти за Норрисом куда угодно — на сомнительные обгоны, в закрытые зоны или в глухое техническое подсобное помещение — и заключалась добрая половина всех его жизненных проблем, если не считать их все разом. — Ты хотя бы примерно понимаешь, куда именно нас сейчас тащишь, или мы просто совершаем инвентаризацию всех углов в этом трейлере? — вполголоса спросил Оскар, едва успевая уворачиваться от висящего провода. — Нет, понятия не имею, — бросил Ландо, не оборачиваясь и почти врезаясь в стопку коробок. — Отлично, великолепный план, просто блеск, — прокомментировал Оскар, закатывая глаза так сильно, что на секунду стало темно. — Зато звучит очень многообещающе, согласись? — Ландо ухмыльнулся, нащупывая впереди дверную ручку. — Это вообще не ответ, Ландо, это констатация нашей общей неадекватности. — Это лучший ответ, который у меня есть на данный момент, смирись уже, — отрезал он, с силой толкая дверь вперед. Наконец они выбрались в небольшое, почти складское помещение, запрятанное в самой глубине трейлера, где практически не было света, если не считать тусклого отблеска индикаторов в щелях дверей. Высокие, до самого потолка, стопки шинных одеял, сложенные небрежными пирамидами, образовывали здесь целые лабиринты, узкие проходы между которыми казались входами в пещеры. Воздух здесь был совсем другим: густым, тяжелым, пропитанным едким запахом новой резины, старой пыли и ледяным дыханием мощных кондиционеров, работавших на полную мощность. Ландо, как заправский партизан, нырнул за одну из этих импровизированных баррикад, свернулся калачиком и только там наконец позволил себе остановиться, издав тяжелый выдох. Оскар, не ожидавший такой резкой остановки, едва не впечатался лбом в его спину, чудом удержав равновесие. — Господи, ты чуть не отправил меня в нокаут, — выдохнул Оскар, стараясь выровнять дыхание. — Спокойно, мы живы, и это главное, — Ландо выглядел так, будто только что выиграл поул-позицию в Монако. — Мы спрятались в пыльной кладовке, заваленной чехлами для колес, — Оскар огляделся, чувствуя себя полным идиотом, но не в силах скрыть легкую улыбку. — Именно, здесь нас точно никто не достанет, это наша крепость. — Ты сейчас звучишь так, будто мы только что провернули ограбление века, а не сбежали от девчонки с планшетом, — Оскар с интересом наблюдал за тем, как Ландо пытается устроиться поудобнее среди коробок. — В каком-то смысле так оно и есть, Оскар. Моя свобода — это самый ценный банк в мире, — Ландо нервно передернул плечами. — Ландо, это всего лишь видео. — Они хотели заставить нас угадывать трассы по звуку двигателя, понимаешь? — Ландо посмотрел на него с таким выражением вселенской скорби, что Оскар не сдержался. — Это не преступление против человечности, это просто маркетинг, — Оскар попытался сохранить серьезность, но уголки губ предательски дрогнули. — Для меня — да, это самая настоящая пытка, и я скорее соглашусь на допрос с пристрастием, чем буду делать вид, что наслаждаюсь этим, — Ландо окончательно сдался и тихо, хрипло рассмеялся, привалившись плечом к стене из одеял. Тихий, почти неслышный смех вырвался из груди Оскара прежде, чем он успел его остановить или подавить логическим анализом ситуации. Ландо тут же, моментально переключившись, посмотрел на него с каким-то ошалелым, почти победным блеском в глазах. — Вот, — торжествующе прошептал он, подавшись вперед. — Что «вот»? — Оскар поспешно отвел взгляд, рассматривая текстуру картона. — Ты смеёшься. Я заставил тебя смеяться, — Ландо буквально светился от этой маленькой победы. — Нет, тебе показалось, это была гримаса... — Да, да, конечно, — Ландо не сводил с него глаз, и его прямолинейность вдруг показалась Оскару пугающе интимной. — Я только что видел это собственными глазами, так что не пытайся меня обмануть. — У тебя серьезные зрительные галлюцинации, Ландо, сходи к окулисту, — Оскар почувствовал, как к щекам приливает кровь. — Очень милые галлюцинации, я бы посмотрел на них ещё пару часов, — пробормотал Ландо, совершенно не заботясь о том, как двусмысленно это звучит. — Замолчи уже, пожалуйста, — пробурчал Оскар, стараясь скрыть смущение за показным раздражением. — Не могу, у меня острый приступ стресса, мне нужно говорить, иначе я взорвусь, — Ландо, окончательно перестав притворяться, сполз спиной по металлической стенке и сел прямо на бетонный пол, подтянув колени к подбородку. Его волосы, еще несколько минут назад спрятанные под шлемом, теперь торчали в разные стороны в совершенно катастрофическом, почти комичном беспорядке, а на щеке красовалось пятнышко от какой-то технической смазки. Оскар внезапно поймал себя на том, что смотрит на него слишком долго, слишком внимательно, игнорируя все свои внутренние установки. Он смотрел не на лицо, а на детали, которые мозг почему-то хранил с отвратительной, пугающей точностью: на то, как нелепо сбилась молния на его комбинезоне, на покрасневшие от жары и нервного возбуждения уши, на крошечную, уже почти зажившую ссадину возле большого пальца, которую Ландо, по своей дурной привычке, снова начал задумчиво расковыривать. Снаружи, где-то в коридоре, снова послышался приглушённый, раздраженный голос пиар-менеджера, которая явно была на грани того, чтобы объявить в паддоке официальный поиск пропавших гонщиков. — Ландо? Оскар? Вы где, черт возьми? — её голос прозвучал совсем рядом, за дверью трейлера. Где-то хлопнула дверь, послышались чьи-то недоуменные ответы, что их никто не видел уже минут десять. Ландо моментально зажал себе рот ладонью, подавляя готовый вырваться нервный смешок, и его глаза, расширенные от азарта, встретились с глазами Оскара. Оскар почувствовал, как его собственные плечи начинают мелко дрожать от сдерживаемого смеха, который уже не имел ничего общего с рациональностью. Ситуация была абсолютно, клинически идиотской: два взрослых мужика, пилоты самой элитной гоночной серии в мире, сейчас, в эту самую минуту, сжимались в пыльном углу склада, прячась от девушки с планшетом, как проштрафившиеся школьники. — Мы ужасные люди, — пробормотал Оскар, чувствуя, как внутри разливается странное тепло. — Нет, мы не ужасные, — Ландо убрал руку от лица, и в его глазах плясали смешинки. — А какие? — Мы жертвы жестокой корпоративной системы, — заявил Ландо с таким пафосом, что Оскар снова прыснул. — Конечно, жертвы обстоятельств, — Оскар покачал головой, чувствуя, как напряжение, копившееся весь день, наконец-то отступает, оставляя место чему-то совсем другому. На секунду всё в этом пыльном полумраке стало до боли знакомым, до дрожи похожим на те далекие времена, когда мир ещё не превратил их жизни в товар и не пытался продавать каждый их жест или улыбку как выгодный маркетинговый продукт. Когда можно было просто исчезнуть, раствориться, спрятаться от всех и всего, побыть собой хотя бы жалкие полчаса, не оглядываясь на объективы камер и реакцию спонсоров. Мир до Формулы-1, до того, как всё между ними накрылось пиздой. Ландо, видимо, тоже почувствовал это — он вдруг затих, перестал елозить по полу, и его взгляд, еще секунду назад живой и насмешливый, внезапно застыл, остановившись на старых коробках, будто он видел перед собой совсем другое время и совсем другие декорации. — Помнишь Сильверстоун? — внезапно, почти шепотом спросил он, не глядя на Оскара. — Какой именно из них? Мы там были раз сто, — Оскар нахмурился, пытаясь перестроиться на воспоминания. — Тот самый, картинг, когда мне было тринадцать, и у нас отобрали лицензии на день? Оскар нахмурился, и в памяти всплыла картинка: холодный английский дождь, запах бензина и дикая, почти безумная гонка на прокатных картах. — А, это тот случай с тем чересчур серьезным маршалом, который пытался нас вытащить из болидов за шиворот? — Именно с тем самым маршалом, который орал на нас так, будто мы совершили теракт, — Ландо широко улыбнулся, и на его лице проступило выражение, которое Оскар не видел уже очень давно. — Мы тогда спрятались под трибунами, в грязной канаве, чтобы нас не нашли до вечера, — Оскар рассмеялся, вспоминая их чумазые лица. — Потому что нас должны были волочь на встречу с какими-то спонсорами, а я тогда сказал, что лучше сломаю себе обе ноги, чем буду пожимать руки этим скучным дядькам в костюмах. — И ведь ты действительно был готов это сделать, я помню, как ты угрожал спрыгнуть с лестницы, — Оскар качнул головой, поражаясь упрямству того Ландо. — И я ни о чем не жалею до сих пор, это было лучшее время, — Ландо посмотрел на него, и в этот момент, среди пыльных коробок и шинных одеял, он выглядел почти точно так же, как тогда, десять лет назад. Не пилот топовой команды, не человек, за которым круглосуточно охотятся папарацци, а просто Ландо. Тот самый Ландо, в которого когда-то, очень давно, Оскар едва заметно и очень осторожно влюбился, даже не осознавая, к чему это приведет. И от этого осознания, вспыхнувшего в тишине склада, смотреть ему прямо в глаза стало вдруг пугающе трудно.

***

Постепенно, по мере того как далекие, раздраженно-деловые голоса за стенами трейлера окончательно отдалялись и растворялись в гулком, неугомонном шуме паддока, суматошный смех между ними тоже начал стихать. Он не оборвался резко, не разбился о какую-то неловкую паузу, а просто иссяк сам собой, тихо выветрился, будто выполнил свою защитную функцию, отыграл положенную роль и больше не был нужен. Всего несколько минут назад они забились в этот пыльный угол среди коробок и шинных одеял, как два неисправимых идиота, сбежавших с нудных уроков, но сейчас воздух вокруг них словно незаметно изменил свою плотность, стал вязким и наэлектризованным. Тишина внутри склада становилась всё глубже, превращаясь в плотную, осязаемую материю, в которой каждый их вздох звучал как громкий удар пульса. Оскар сидел напротив, привалившись плечом к жесткой стойке, и смотрел на Ландо. Не украдкой, как делал это обычно, не мельком, вылавливая его лицо в толпе инженеров, и уж точно не так, как он смотрел последние месяцы, постоянно отворачиваясь, лихорадочно переключаясь на что угодно — на светящийся экран телефона, на отчеты инженеров, на бесконечные строки телеметрии, на свои собственные, бесконечно зацикленные мысли. Он просто смотрел. В узкое, загроможденное оборудование помещение проникала тонкая, почти острая полоска света; она пересекала склад наискосок, цеплялась за острые края картонных коробок, пылинки в ней медленно танцевали, и свет скользил по плечу Ландо, оставляя на его сосредоточенном лице мягкие, подрагивающие блики. Странно, сколько мелких, почти интимных деталей способен заметить человек, когда наконец перестаёт от них прятаться, когда снимает защитный шлем и позволяет себе просто видеть. Глубокая тень усталости под глазами, которую не скрыть никаким тональным средством. Небольшая, почти неуловимая складка между бровей, неизменно появлявшаяся всякий раз, когда Ландо слишком долго не спал, переваривая в голове тысячи сценариев. Тонкий, едва заметный след от плотной набивки шлема на виске. Даже едва заметная краснота на переносице от палящего солнца и постоянного напряжения. Оскар знал каждый дюйм этого лица до мельчайших подробностей, знал настолько давно, что уже перестал осознавать, насколько ненормально, насколько глубоко и болезненно хранить в голове такие вещи, как будто это самая важная информация в его жизни. Ландо всё ещё сидел на бетонном полу, его колени были подтянуты к груди, образуя защитный кокон. Его пальцы, длинные и нервные, лениво крутили пластиковую крышку от бутылки воды, найденной где-то за чехлами. Он тоже больше не шутил, не пытался ввернуть очередную саркастичную реплику, чтобы заполнить вакуум, и эта тишина, исходящая от него, ощущалась гораздо откровеннее, честнее и интимнее любых слов, которые они могли бы произнести вслух. За тонкими стенами продолжала лихорадочно жить своей жизнью трасса, где-то далеко гудели моторы, в коридорах кто-то с грохотом хлопнул дверью, проскочил по рации обрывок чьего-то сообщения, но здесь, среди оборудования и забытых коробок, всё это звучало так приглушённо и нереально, будто происходило в совершенно другом, чужом мире. Оскар вдруг поймал себя на поразительной мысли, что впервые за очень долгие месяцы его голова наконец-то молчит. Она не ищет отчаянно решение, не просчитывает наперед последствия каждого движения, не строит хитроумные схемы, не перебирает варианты развития событий, не пытается убедить его, что нужно подождать ещё немного — еще один день, еще одну неделю, еще сезон, еще несколько лет, пока все само собой не рассосется. Он смертельно устал от этого бесконечного, изматывающего внутреннего диалога. Устал от вечных попыток превратить очевидное, как дважды два, чувство в сложную математическую задачу с множеством неизвестных. Устал смотреть на Ландо так, будто между ними существует непреодолимая стена, формула, которую необходимо решить, прежде чем позволить себе сделать хоть один шаг навстречу. А на самом деле никакой сложной формулы не было. Были только они. И это осознание пришло к нему неожиданно спокойно, мягко, без искр и фейерверков, без ожидаемой катастрофы или громогласных откровений. Словно правда всё это время тихо сидела рядом с ним в паддоке, в самолете, в моторхоуме, терпеливо дожидаясь, когда он наконец перестанет делать вид, что не замечает её присутствия. Ландо медленно поднял взгляд, и их глаза встретились — в упор, без тени сомнения. Никто из них не отвел взгляд первым, никто не попытался лихорадочно разрядить наэлектризованную обстановку очередной дежурной шуткой. В этот раз даже Ландо не стал прятаться за привычной, лукавой улыбкой. Он просто смотрел: открыто, уставший после практики, растрёпанный, настоящий до самой глубины души, такой знакомый, что от этой близости становилось почти физически больно. Оскар не смог бы в точности назвать тот момент, когда начал двигаться, когда само тело решило за него. Расстояние между ними и без того было ничтожным — всего несколько десятков сантиметров, — но в этот момент они показались ему огромными, бездонными, будто все последние годы их сближения и отдаления уместились именно в этом пространстве. Его рука поднялась сама собой, без спешки, без малейшей тени резкости. Пальцы Оскара коснулись линии челюсти Ландо, скользнули чуть выше к скуле, чувствуя под кожей знакомое, бешеное тепло. Ландо замер лишь на долю секунды, не от испуга, не от протеста, а от глубокого, тихого удивления, которое накрывает человека, когда что-то невозможное, выстраданное, вдруг оказывается осязаемой реальностью. Его густые ресницы дрогнули, взгляд, еще секунду назад напряженный, стал мягким и почти беззащитным, будто внутри него тоже что-то сломалось, перестало сопротивляться течению. Оскар почувствовал, как большой палец невольно, почти благоговейно задержался на щеке Ландо, вырисовывая контур. Сколько раз он рисовал этот момент в своих снах, сколько раз запрещал себе даже думать об этом, убеждал себя, что сможет прожить, подавить, вырезать эту часть себя? Ответы уже не имели никакого значения, превратились в пыль. Впервые за долгое время ничего не требовало мучительного анализа, не требовало оправданий перед самим собой, не требовало расчетов. Существовал только Ландо. Только этот тихий, пыльный полумрак трейлера. Только ощущение чужого, живого присутствия рядом, настолько близкого, что игнорировать его стало бы актом саморазрушения. Оскар медленно наклонился вперед, сокращая последнюю преграду, и когда их губы наконец встретились — робко, неуверенно, но с невероятной силой, — в этом поцелуе не было ни поспешности, ни отчаяния, только простая, обезоруживающая правда. Этот поцелуй не был грубым или требовательным. Он не походил на резкое столкновение, на потерю всякого контроля, на безрассудный, ослепляющий выброс адреналина, который однажды уже смёл их обоих, оставив после себя лишь горькую боль и невозможность смотреть друг другу в глаза следующие несколько дней. Нет, этот поцелуй оказался совершенно иным. Тихим. Настолько пугающе тихим, что Оскар физически ощущал, как его собственное сердце сбивается с ритма, выстукивая что-то неровное, лихорадочное. Ландо едва заметно подался навстречу, отвечая на прикосновение губ с такой готовностью, что Оскара на секунду прошибло холодом. Не от неожиданности, не от растерянности, а от осознания того, что Ландо ждал. Боже, он ждал. Эта мысль ударила по Оскару тяжелее любого осознанного решения. Не сам поцелуй, не физическая близость, которая сейчас казалась почти невозможной в этом тесном пространстве, а именно тихая, смиренная готовность. Осознание того, что Ландо не отшатнулся, не застыл, не попытался выставить привычный защитный барьер, а будто выдохнул в него весь спертый, тяжелый воздух, который скапливался между ними годами. Пальцы Оскара на его щеке дрогнули, превращаясь в неуверенный жест. Большой палец медленно, почти благоговейно скользил вдоль скулы, ощущая под кожей тёплую влажность и едва уловимую, почти болезненную дрожь мышц. Ландо закрыл глаза, и в этот момент что-то внутри Оскара, что-то, что он годами держал на жестком поводке рациональности, окончательно перестало сопротивляться. Он столько лет пытался всё это объяснить, разложить по полочкам, найти верное определение, которое успокоило бы его вечно беспокойный мозг. Привязанность? Привычка? Синдром зависимости? Общее прошлое, ставшее клеткой? Слишком близкая дружба? Любая из этих версий была удобнее, безопаснее и рациональнее, чем чертова правда. Но сейчас, когда Ландо целовал Оскара и его пальцы с отчаянной, почти судорожной силой впились в ткань его комбинезона, будто отпускать Оскара было опасно для жизни, все эти объяснения показались не просто смешными — жалкими. Потому что никакая, даже самая близкая дружба, не заставляет человека помнить каждую деталь чужой улыбки четыре года подряд. Никакая привязанность не заставляет искать одного конкретного человека взглядом в любой толпе, стоит только войти в помещение. Никакая привычка не превращает звук чужого смеха в единственное, ради чего хочется просыпаться в этот мир. Оскар чуть глубже наклонился вперёд, сокращая последние дюймы расстояния. Неторопливо, почти осторожно, словно боясь спугнуть этот хрупкий момент, как бабочку, которая вот-вот упорхнет. Поцелуй оставался мягким, тягучим, лишенным спешки и животной жадности, которую они оба так боялись выпустить наружу. Они словно заново учились дышать в одном пространстве, без защитных щитов, без ироничных шуток, без заранее отрепетированных сценариев поведения. Ландо издал тихий, глубокий вдох, и этот звук прошелся по нервам Оскара сильнее любого признания, потому что он был настоящим, лишенным всякой фальши. Оскар чувствовал, как плечи Ландо — вечно напряженные, готовые к прыжку — постепенно обмякают, оседают под его руками. Как из него медленно, по капле, уходит то нервное напряжение, которое в последние недели поселилось в нем, кажется, намертво. Тот человек, который был вынужден круглосуточно улыбаться камерам, сглаживать острые углы в интервью и скрывать свою настоящую жизнь за фасадом веселого парня, наконец-то позволил себе перестать держаться. Хотя бы на несколько секунд. И именно это осознание едва не разорвало Оскару сердце. Не страсть, не голое желание, а огромная, почти невыносимая нежность. Такая мощная, что внутри хотелось одновременно смеяться от облегчения и плакать от того, как долго он запирал это в себе, делая вид, что справляется. Когда поцелуй наконец начал медленно, нехотя растворяться, оставляя после себя фантомное тепло, Оскар не смог сразу отстраниться. Даже на дюйм. Лоб прижался ко лбу Ландо, и они остались сидеть так, тяжело дыша, смешивая воздух, который уже принадлежал им обоим. Ландо открыл глаза не сразу, словно возвращение в реальность, где за дверью всё ещё существовал мир Формулы-1, было для него болезненным. А когда он всё-таки поднял взгляд, в нем смешалось столько эмоций, что Оскар едва не рассмеялся от абсурдности ситуации. Именно так, наверное, выглядит человек, который одновременно нашел святой Грааль, совершил самую большую глупость в жизни и готов повторить её прямо сейчас. — Ух ты, — наконец выдохнул Ландо, и его голос сорвался на хрип. Пальцы на комбинезоне Оскара даже не подумали разжаться, наоборот — сжали ткань еще крепче. — Этого... определенно не было в брифе по связям с общественностью, а, Оскар? Несколько секунд Оскар просто смотрел на него, впитывая этот взгляд и нелепую, растрепанную искренность. А потом неожиданно, с искренним, немного нервным облегчением, тихо рассмеялся. Потому что, конечно. Конечно, именно это Ландо должен был сказать после самого важного момента в их жизнях. И, вопреки всякой логике, от этого идиотского комментария внутри становилось только теплее и спокойнее.