We hate each other

Журнальный столик вибрировал с какой-то бешеной, агрессивной, жужжащей частотой, от которой стеклянная столешница мелко подпрыгивала, грозя сдвинуть с места и без того сиротливо замершие стаканы. Ландо завороженно, словно загипнотизированный, уставился на свой телефон. Светящиеся буквы имени Зака Брауна разрезали полумрак комнаты, пульсируя, как сигнальная ракета, запущенная с тонущего корабля прямо в его личное пространство. Пальцы предательски дрожали — мелкая, противная дрожь никак не хотела униматься, пока он тянулся к экрану. Смазав движение, он со второй попытки нажал «ответить» и тут же, словно отбрасывая гранату, ткнул на громкую связь. — Ландо. Оскар. Скажите мне, черт возьми, что вы оба сейчас находитесь в одной комнате, — голос Зака не просто прозвучал, он буквально грохнул из динамика, тяжелый, резкий, лишенный даже намека на привычную, мягкую корпоративную теплоту, которой он обычно окутывал всех, кто переступал порог паддока. Прежде чем парни успели хотя бы вдохнуть воздуха, чтобы выдать хоть какое-то подобие связного ответа, Зак, не делая пауз, обрушил на них лавину слов: — Интернет в полном хаосе, парни. Абсолютный, кромешный пиздец. Мои пиар-менеджеры уже не просто паникуют, они рыдают в туалетах. Спонсоры обрывают линии, требуя внятных и, желательно, трезвых объяснений, почему это Оскар пробирается в чужие гостиничные номера ровно в полночь. По всему миру сейчас такой всплеск фанатских теорий, что серверы трещат по швам! Ландо судорожно откашлялся, чувствуя, как в горле моментально пересохло. Он нервно, сглатывая подступивший ком, взглянул на Оскара. Тот сидел на самом краю дивана — абсолютно неподвижный, словно высеченный из мрамора, застывший в какой-то неестественной, натянутой позе, будто ожидал удара под дых. — Зак, слушай, это… это совсем не то, что кажется со стороны, честное слово, — Ландо попытался перехватить инициативу, хотя собственный голос казался ему чужим и на удивление писклявым. — Оскар просто… он просто пришел, потому что… — Да мне глубоко плевать, как это выглядит на самом деле, Ландо! Мне важно только одно — как мы, черт возьми, будем с этим справляться и выгребать! — бесцеремонно перебил Зак, и его голос на секунду отдалился. Последовала короткая, но удушающая пауза. На другом конце провода послышался отчетливый, сухой шелест бумаг, какой-то невнятный шорох одежды и приглушенный ладонью звук микрофона — Зак явно на ходу советовался со своей акулий стаей из команды по связям с общественностью McLaren. Когда он снова заговорил прямо в трубку, его тон разительно изменился. Ярость испарилась, уступив место холодному, расчетливому, чисто американскому бизнес-анализу. — Послушайте меня сюда оба. Изначально мы, конечно, собирались выступить с жестким, категорическим опровержением со стороны всей компании. Сказать, что это бред, ошибка, случайность. Но наша команда по работе с данными прямо сейчас, в эту самую секунду, отслеживает показатели вовлеченности в соцсетях. И знаете что? Вовлеченность зашкаливает так, как не зашкаливала со времен нашего последнего дубля. Люди просто без ума от вас двоих. Они буквально одержимы. Оскар моргнул. Его ресницы дрогнули, и он, кажется, наконец-то обрел способность дышать и говорить, хотя голос прозвучал глухо и растерянно: — Одержимы? В каком смысле? — Ваша связь внезапно стала вообще главной темой во всем этом гребаном автоспорте, — Зак выделил слово «связь» так, что у Ландо всё сжалось от двусмысленности, но в голосе босса уже вовсю сквозила та самая, неистребимая нотка корпоративного оппортунизма, готового продать даже воздух. — Поэтому мы резко меняем курс. Мы не собираемся отрицать этот ночной визит в отель. К черту оправдания. Мы преподнесем это как нерушимое, железобетонное мужское братство. Высшая степень преданности товарищам по команде, понимаете? Вас не волновали глупые обязанности перед медиа, вам было плевать на расписание перелетов, вас в тот момент волновало только одно — как там дела у брата, у напарника после жуткой аварии. Это создает идеальный, просто чертовски красивый образ тотального единства команды. Это делает вас обоих не просто гонщиками, а невероятно популярными, живыми героями. Ландо медленно, с каким-то хрипом выдохнул воздух, который, казалось, застрял у него в груди мертвым грузом с той самой секунды, как за Оскаром закрылась входная дверь. Сердце сделало тяжелый, болезненный толчок в ребра. — Значит… у нас… у нас нет проблем? — Вы в самом центре внимания, Ландо, — жестко, не терпящим возражений тоном поправил его Зак. — А это, мой дорогой, означает только одно: когда мы приедем в Монреаль, вы двое будете буквально неразлучными. Мы забронируем вам один и тот же частный транспорт, у вас будет абсолютно одинаковое, совместное время для общения со всеми СМИ, каждый шаг будет просчитан, всё должно выглядеть идеально. Раз уж этот безумный мир так сильно хочет увидеть вашу связь, мы, так и быть, предоставим им самую синхронизированную пару на всей стартовой решетке. И упаси вас бог заставить меня пожалеть об этом решении. Увидимся в Канаде, мальчики. Короткий, резкий гудок. Связь оборвалась так же внезапно, как и началась. Зак все-таки был невероятно интересным, если не сказать пугающим персонажем — эта мысль одновременно и с одинаковым налетом истерического смешка промелькнула в головах у обоих. В квартире тут же воцарилась тишина. На этот раз она была еще более тяжелой, густой и липкой, чем до этого дурацкого звонка. Воздух словно засахарился, мешая сделать нормальный вдох. Оскар упорно, с каким-то болезненным упрямством продолжал смотреть исключительно на свои собственные руки. Его пальцы судорожно сжимали несчастный, нетронутый стакан с водой, и костяшки побелели настолько, что кожа на них казалась прозрачной. Он сидел, не шевелясь, будто если он сейчас двинется, то весь этот хрупкий мир вокруг них окончательно разлетится на мелкие осколки. — Итак, — нарушил удушливую тишину Оскар, его голос, на удивление, звучал ровно, почти бесцветно. Он отчаянно, цепляясь за остатки привычного самообладания, пытался принудительно вернуть себя к холодному аналитическому мышлению, к спасительным цифрам и стратегиям, — братство. Крепкое, брутальное, мать его, мужское братство. Вот, значит, наш новый официальный сценарий. Ландо с глухим стоном обессиленно откинулся назад, практически затылком впечатываясь в мягкие подушки. Он выглядел не просто уставшим — он казался абсолютно, ментально и физически измотанным, выжатым до капли этим безумным днем. — Полагаю, это всё-таки на капельку лучше, чем быть с позором уволенным из Формулы-1 и строчить резюме в Макдоналдс, — выдавил он из себя слабую, горькую усмешку. Но стоило этим ироничным словам слететь с его пересохших губ, как в сознании, перекрывая весь оставшийся воздух, яростным, визгливым эхом отозвался резкий, требовательный голос Магуи, звучавший здесь всего несколько мгновений назад. Телефонный разговор уже завершился, но ее слова до сих пор физически резали барабанные перепонки: Зато теперь у тебя появился просто идеальный, железобетонный повод официально объявить о наших отношениях во всех социальных сетях! Прямо сейчас, сегодня же! Ни одна живая душа в паддоке не должна даже заподозрить, что ты тайно спишь со своим напарником, Ландо! Иначе нашим репутациям придёт пиздец! Его накрыла ледяная, парализующая волна суровой реальности, от которой по спине пробежал омерзительный хладнокровный трепет. Это была уже далеко не просто обычная пиар-катастрофа, которую можно замять парой скучных пресс-релизов. Переключившись на чертову тему «крепкой братской связи», McLaren своими же руками, сам того не ведая, вытолкнул их с Оскаром на самую середину ярко освещенной сцены, прямо под безжалостные софиты. В самый центр всемирного, нездорового внимания. Теперь каждое их совместное рукопожатие в паддоке, каждый случайный, мимолетный смех на заднем плане во время интервью, каждое прикосновение плечом к плечу будут анализироваться миллионами фанатов и журналистов под гигантским, безжалостным микроскопом. И если кто-нибудь — хоть одна живая душа — копнет чуть-чуть глубже, если кто-то узнает, что на самом деле происходило между ними, то последствия окажутся не просто очередным громким скандалом в желтой прессе. Это в один миг, со свистом разрушит карьеры обоих. В мелкую крошку, без шанса на восстановление. Они играли с открытым огнем, стоя на бочке с порохом, а сценарий, который Зак только что с такой радостью им вручил, был насквозь, до самой последней строчки пропитан высокооктановым бензином. Ситуация становилась бесконечно, пугающе сложнее с каждой секундой, петля затягивалась на шее, а они ведь еще даже не вышли из этой проклятой квартиры на улицу. Ландо медленно повернул голову и посмотрел на Оскара. Весь его колючий, защитный корпоративный шум внутри внезапно затих, осыпался пеплом, уступая место какой-то острой, почти физической, защитной боли за парня, сидящего рядом. Выражение лица Ландо невольно смягчилось, взгляд стал беззащитным и теплым. — Эй... Оск, — тихо, ломая голос на полуслове, позвал он. — То, что ты сказал мне чуть раньше... Ну, про Магуи... Про то, что она требует... Оскар мгновенно напрягся всем телом, словно его ударило током. Его плечи качнулись назад. Он с точностью до доли секунды знал, что сейчас произойдет, понимал, куда ведет этот разговор, и эта интимность пугала его до дрожи в коленях. Он резко, слишком порывисто поднялся с дивана, едва не опрокинув многострадальный стакан, и принялся судорожно, чисто механическими движениями поправлять несуществующие складки на одежде, лишь бы занять чем-то дрожащие пальцы. — Это абсолютно неважно, Ландо. Забудь. Я был в полном замешательстве, когда говорил это. Я просто... я не владел всей информацией, действовал на эмоциях, — отрывисто, слишком быстро затараторил он, пытаясь выстроить между ними привычную стену из холодной вежливости. Хотя внутри всё буквально выло от желания остаться, шагнуть ближе, коснуться. — Оскар, да подожди ты, блин, послушай меня... — Ландо тоже дернулся было вперед, приподнимаясь, протягивая руку, готовый вцепиться в ткань его одежды, остановить, удержать любой ценой, потому что внутри все сжималось от предчувствия, что если Оскар сейчас уйдет, между ними вырастет пропасть. — Мне пора идти, Ландо, — негромко, но с какой-то отчаянной, звенящей финальностью перебил его Оскар. Он упорно, из последних сил избегал смотреть Ландо прямо в глаза, потому что знал: если он сейчас встретится с ним взглядом, то растеряет всю свою хваленую австралийскую невозмутимость, сломается и никуда не уйдет. Его взгляд блуждал где-то в районе воротника чужой худи, фиксируя то, как бешено бьется пульс на шее Ландо. — Нам предстоит чертовски долгий перелет в Монреаль. Давай просто... давай просто...попробуем отдохнуть друг от друга. Нам это нужно. Ландо застыл, безмолвно смотря на то, как Оскар делает тяжелый, неловкий шаг по направлению к входной двери. Внутри него все кричало, требовало броситься наперерез, запереть эту чертову дверь на все замки, схватить за плечи и заставить договорить. Он приоткрыл рот, судорожно втягивая воздух, безумно желая высказать всё, что жгло легкие, но дикая, свинцовая усталость вперемешку с тяжелым, удушающим грузом предупреждения от Магуи каменной плитой придавили его к месту. — Хорошо, — Ландо с трудом, через силу сглотнул горький, стоящий в горле ком, так и не решившись сократить эти несчастные два метра между ними. — Хорошо, Оск. Увидимся...в аэропорту.

***

Предоставленный компанией McLaren частный джет был роскошным до тошноты — дорогая кожа, мягкая рассеянная подсветка, запах элитного парфюма и дорогущего кофе, — но Оскару этот просторный салон бизнес-класса сейчас казался меньше, теснее и душнее, чем какая-нибудь спасательная капсула, летящая в открытый космос. Из-за нового, абсолютно не подлежащего обсуждению распоряжения пиар-команды и лично Зака Брауна они были вынуждены сидеть прямо друг напротив друга, зажатые в эти чертовы кресла. Их разделял лишь узкий, лакированный столик из полированного дорогого дерева, о который Оскар то и дело едва не бился коленями, бережно и трусливо пряча свои длинные ноги вглубь, чтобы случайно, упаси бог, не задеть Ландо. Ландо явно, слишком очевидно все еще сильно страдал от болезненных последствий недавней аварии. Это было заметно по каждой его ломаной позе, по тому, как он дышал — как-то слишком бережно, поверхностно. Каждый раз, когда тяжелый самолет попадал в очередную, даже самую незначительную воздушную яму и салон едва заметно вздрагивал, челюсть Ландо мгновенно каменела, зубы сжимались до скрипа, а рука инстинктивно, на чистом рефлексе самосохранения дергалась вверх, пытаясь прикрыть, защитить туго перевязанные ребра и глубокие ушибы. При этом он изо всех сил старался корчить из себя невозмутимого профи, делать вид, что он в полном порядке, и упрямо пытался просматривать графики телеметрии на командном планшете. Но его пальцы то топорщились, то слишком сильно давили на экран, а движения оставались скованными, дергаными, какими-то зажатыми и мучительными. В какой-то момент Ландо, тихонько зарычав от досады под нос, потянулся через узкий деревянный столик вперед, намереваясь достать пластиковую бутылку воды из специального углубления-держателя. В ту самую секунду, когда его рука вытянулась на максимум, туловище неизбежно, слегка неестественно вывернулось вбок. И тут же из его плотно сжатых губ вырвался резкий, рваный, совершенно отчетливый стон боли. Ландо мгновенно замер, застыл на полувздохе, его пальцы зависли в каких-то жалких паре сантиметров от бутылки, а дыхание намертво перехватило от внезапной, острой вспышки, прошившей ребра раскаленной иглой. Оскар даже не успел подумать. У него в голове не щелкнуло ни одной связной мысли, когда его собственная рука — просто, на каком-то подсознательном, первобытном уровне — оказалась точно там, где нужно. Его длинные пальцы уверенно, но мягко скользнули прямо под запястье Ландо, перехватывая его движение, аккуратно вытащили прохладную пластиковую бутылку из держателя и осторожно вложили ее прямо в чужую, подрагивающую ладонь. Изначально это был абсолютно практичный, сухой, инстинктивный жест элементарной человеческой помощи. Чистое товарищество, ничего лишнего. Но стоило только горячей, слегка шероховатой коже Оскара соприкоснуться с этой невероятно нежной, тонкой и влажной точкой пульсации на внутренней стороне запястья Ландо, как вся атмосфера в замкнутом салоне самолета мгновенно, со щелчком изменилась. Воздух между ними будто наэлектризовался, превратившись в чистый озон. После всех неловких, рваных, полусумасшедших признаний, которые они наговорили друг другу в Монако, это простое, случайное прикосновение ощущалось как мощнейший электрический разряд, прошивший их обоих насквозь — от кончиков пальцев прямо под ребра, к самому сердцу. Ток ударил так сильно, что во рту появился металлический привкус. Они оба замерли, перестав дышать. На эту мучительную, бесконечно долгую, тяжелую долю секунды ни один из них не сделал даже малейшей попытки отстраниться или убрать руку. Оскар медленно, словно преодолевая бешеное сопротивление, поднял свой потемневший взгляд, и его глаза намертво встретились с глазами Ландо. Дыхание Норриса было рваным, прерывистым, его зрачки расширились почти на всю радужку, а взгляд был полностью, без остатка прикован к губам и лицу Оскара. Пальцы Ландо под чужой ладонью едва заметно, мелко подергивались, словно он хотел переплести их, сжать в замок, но отчаянно боялся сделать этот шаг. Наконец, осознав, что именно он сейчас делает и как долго длится их интимная, пугающая пауза, Оскар резко, почти испуганно отдернул свою руку обратно, пряча ее под стол. Он громко, неестественно откашлялся, пытаясь прочистить внезапно пересохшее горло, и поспешно уставился в иллюминатор — туда, где за толстым стеклом расстилалось бескрайнее, безразличное море серых облаков. — Тебе определенно стоит попросить у физиотерапевта еще льда, как только мы приземлимся в Канаде, — пробормотал он слишком глухим, хрипловатым от нахлынувшего напряжения голосом, судорожно сжимая собственные пальцы на коленях, на которых все еще горел чужой пульс. — Да, — едва различимо прошептал в ответ Ландо, и его тихий, сорванный голос едва-едва смог перекричать ровный, глухой гул реактивных двигателей, несущих их к Монреалю. — Возможно, ты прав. Надо будет попросить. В салоне частного джета заметно потемнело — автоматика плавно приглушила основное освещение, погружая пространство в интимные, густые синеватые сумерки. Остальные члены немногочисленного экипажа и пара пиарщиков McLaren давно ушли отдыхать в носовую часть самолета, оставив их двоих в этой изоляции. И вынужденная, искусственная близость на расстоянии вытянутой руки уже просто сводила их обоих с ума, выкручивая нервы до предела. Тишина между ними окончательно перестала быть хоть какой-то защитой или безопасным буфером — теперь она превратилась в гигантское, безжалостное увеличительное стекло, под которым каждая невысказанная мысль, каждый тяжелый вздох становились оглушительными. Ландо, превозмогая тупую боль в боку, медленно подвинулся ближе к самому краю своего кожаного кресла. Он тяжело опустил предплечья на лакированную поверхность стола, подаваясь всем телом вперед, к Оскару. Он сидел так, замерев, и упрямо, гипнотизируя взглядом, ждал, пока Пиастри наконец не выдержит этого давления и не поднимет свои глаза от экрана телефона. — Ты правда... ты правда думал, что я ей изменяю? — очень тихо, почти беззвучно спросил Ландо. В его голосе вопреки всему не было ни капли злости, наезда или обиды. Вместо этого в нем сквозило какое-то детское, искреннее, глубоко уязвимое и мучительное любопытство человека, которого несправедливо лишили права объясниться. Оскар не выдержал этого тона. Он медленно опустил мобильный экраном вниз прямо на колени и перевел потемневший взгляд на свои руки, принимаясь с каким-то зацикленным, навязчивым упорством проводить указательным пальцем по плотному шву на колене командных брюк. Взад и вперед. По идеальной строчке. Словно от этого зависела его жизнь. Он сделал глубокий, невероятно усталый вздох, от которого плечи на секунду приподнялись. — Я просто не знал, что мне думать, Ландо, — глухо, безэмоционально ответил Оскар, но пальцы на брюках задвигались быстрее. — Ты же сам порой несешь какую-то полную, несвязную чушь, из которой ничего невозможно понять. В одну минуту мы с тобой... черт знает что творим в твоей квартире, а в следующую секунду твоя бывшая или нынешняя — я уже запутался — навзрыд плачет у твоей двери. И вы в деталях обсуждаете твой контракт, пиар и ваши официальные отношения. Я не умею и, если честно, вообще не хочу играть в такие сложные, грязные игры. Мне это чуждо. Ландо, поймав волну чужого раздражения, наклонился через стол еще чуть-чуть ближе. Расстояние между их лицами сократилось до какого-то критического минимума, пока Оскар физически, кожей не почувствовал невидимое, но мощное притяжение, исходящее от Ландо — тепло его дыхания, запах его парфюма с нотками мяты. — Я никогда не притворялся перед тобой, Оск. Ни единой секунды, — едва слышно прошептал Ландо. Его взгляд в этом тусклом, неоновом свете полутемного салона был настолько пронзительно, пугающе честным, что у Оскара мгновенно пересохло в горле, а сердце пропустило тяжелый удар. Это, конечно, еще не было полноценным, красивым признанием в любви с голливудской музыкой на фоне — ни один из них сейчас не был достаточно смелым, глупым или отчаянным для таких громких слов. Но это определенно было тем самым признанием, которое с оглушительным треском разрушило между ними гигантскую, годами выстраиваемую стену ледяного молчания. Это было прямое, голое признание того факта, что они оба уже по самые уши погрязли в глубокой, темной и смертельно опасной воде, и спасательного круга им никто не забросит. — Отлично. Просто блеск, — Оскар попытался резко выдохнуть, но получилось как-то нервно, рвано. В его словах тут же включилась привычная, чисто австралийская защитная ирония — его вечный щит, которым он судорожно попытался разрядить внезапно вспыхнувшую, слишком интимную и накаленную докрасна обстановку. — Значит, план капкан. Теперь нам обоим просто нужно сыграть в максимально неловкую, идиотскую игру, притворяясь счастливыми тиммейтами перед толпой визжащих фанатов и объективами камер. И делать это до тех пор, пока мы сами, в своих умных головах, наконец-то не разберемся, что за хрень вообще между нами происходит. Ландо на секунду замер, а затем тихонько, хрипло рассмеялся. Этот смех заставил его поморщиться — ушибленные ребра тут же отозвались острой болью, заставив его судорожно вздохнуть, но он лишь слабо покачал головой, не сводя с Оскара блестящих глаз. — Неловкая игра на публику под прицелом миллионов камер... Ну да. Ну конечно. Мы же с тобой в этом деле просто признанные, мать его, мировые эксперты. Справимся на ура.

***

Команда по связям с общественностью McLaren, которая после того памятного звонка Зака Брауна окончательно и бесповоротно погрузилась в агрессивную медиа-стратегию под кодовым названием «братская связь», решила не откладывать дело в долгий ящик. Прямо в паддоке автодрома имени Вильнёва в Монреале они организовали совместный день для создания эксклюзивного контента. Комната, выделенная под съемки, была залита безжалостным, бьющим по глазам светом софитов. Она была буквально до потолка забита профессиональными камерами, нависшими, словно черные цапли, микрофонами на длинных штангах и — как вишенка на этом торте пиар-абсурда — огромным, вызывающе ярким виниловым ковриком, расстеленным прямо посередине пола. — Ну что ж, парни! — фальшиво-весело, на грани ультразвука прощебетала штатная создательница контента, лучась профессиональным энтузиазмом. — Миллионы фанатов по всему миру прямо сейчас мечтают увидеть, как идеально вы умеете работать вместе в условиях жесткого стресса и под диким давлением! Поэтому сегодня мы играем в... твистер Оскар замер, уставившись на этот пестрый кусок винила у своих ног. Его лицо в этот миг выражало настолько абсолютный, кристально чистый экзистенциальный ужас, что его можно было вставлять в рамку. Ландо выглядел не менее напуганным. Его округлившиеся глаза тут же панически метнулись к личному пиар-менеджеру, стоявшему в тени за осветительными приборами. Но тот в ответ лишь безжалостно и ободряюще продемонстрировал ему большой палец вверх прямо из-за объектива главной камеры. — Левая рука на синий! — задорно крикнул ведущий, крутанув картонную стрелку. Уже через три раунда эта безобидная детская забава предсказуемо переросла в абсолютную, физически осязаемую и мучительную близость. Из-за тугой повязки на ребрах Ландо не мог нормально сгибаться и группироваться, его движения были скованы болью. Оскару, который это прекрасно видел, приходилось изгибаться в самых немыслимых, неуклюжих позах, буквально обвиваясь всем своим телом вокруг напарника, чтобы и игру продолжить, и не позволить Ландо сделать лишнее резкое движение. — Правая нога на желтый круг! — прилетела новая беспощадная команда. Чтобы дотянуться до нужной точки, Оскару пришлось просунуть свою ногу глубоко, без зазоров, прямо между ног Ландо. Их бедра соприкоснулись так плотно, что сквозь тонкую ткань командных брюк можно было почувствовать жар чужого тела. Обе руки Норриса в этот момент намертво вцепились в красные круги на полу, и его лицо оказалось в каких-то жалких, критических сантиметрах от груди Оскара. Каждый раз, когда Ландо делал очередной рваный, прерывистый вдох, Оскар кожей чувствовал горячий, щекочущий воздух, проникающий сквозь тонкую синтетику его фирменной футболки McLaren. — Осторожно, блин, ребра... — едва слышно, одними губами пробормотал Оскар себе под нос. Его руки уже слегка подрагивали от колоссального напряжения — ему приходилось из последних сил удерживать вес своего тела в статичной позе планки прямо над Ландо, балансируя на грани фола, чтобы не рухнуть на него всей своей массой. — Я в полном порядке, — на выдохе выдавил из себя Ландо. Его щеки густо раскраснелись, то ли от физической нагрузки, то ли от невыносимой близости, когда он снизу вверх посмотрел прямо в потемневшие глаза Оскара. Пытаясь хоть немного уменьшить ноющее давление на травмированный бок, Ландо осторожно перенес вес тела, и в это мгновение его плечо плотно, со скольжением прижалось к туловищу Оскара. По телу обоих синхронно пробежал короткий, судорожный разряд. Физическое и ментальное напряжение было уже просто чрезмерным, оно выходило за рамки дозволенного. Для объективов камер, которые непрерывно щелкали затворами со всех сторон, они были просто двумя отличными, веселыми товарищами по команде, которые дурачились, шумно смеялись и в итоге неуклюже, со смехом рухнули на детский игровой коврик. Но за этим громким, наигранным смехом скрывалось настоящее, удушающее, липкое напряжение. Каждое случайное прикосновение плечом, каждый общий, прерывистый вздох в замкнутом пространстве и каждое крепкое, судорожное сжатие чужих пальцев, сделанное лишь для того, чтобы удержать равновесие и не упасть, здесь и сейчас ощущались в десять раз сильнее, глубже и болезненнее. Когда они, окончательно потеряв баланс, с коротким командным воплем все-таки рухнули на жесткий виниловый настил, тяжело задыхаясь от напускного и одновременно истерического смеха, их ладони на какую-то секунду задержались на полу. Пальцы случайно переплелись, соединившись вместе на слишком долгую, непозволительную долю секунды, обжигая друг друга острой химией, после чего они поспешно, будто обжегшись, резко отряпнули в разные стороны. — Боже, фанаты будут в абсолютном восторге! Из этого выйдет лучший шортс года! — восторженно воскликнула пиарщица, непрерывно фотографируя их на телефон прямо в этой неловкой, распластанной позе. Кое-как поднявшись на ноги и спешно отряхивая одежду, Оскар и Ландо одновременно посмотрели друг другу в глаза. В этом долгом, тяжелом взгляде без слов читалось одно и то же разделенное на двоих, пугающее выражение: «К какой же катастрофе нас всех это ведет…».

***

Вечером, когда бесконечные, изматывающие душу обязательства перед назойливыми представителями СМИ наконец-то подошли к концу, Оскар поспешил скрыться от чужих глаз. Он буквально сбежал в тихое, уединенное убежище, о существовании которого мало кто догадывался — в закрытую VIP-ложу Williams. Логан Сарджент лениво сидел на невысокой тренировочной скамье для растяжки, бесцельно листая что-то в своем телефоне. На его губах играла легкая, расслабленная улыбка, когда он поднял голову и увидел вошедшего Оскара. — Эй, чувак, я тут успел заценить в соцсетях свежий ролик про ваш командный твистер, — искренне рассмеялся Логан, качая головой. — Слушай, у тебя там на повторе было такое выражение лица, будто ты прямо на коврике мечтал скоропостижно умереть или провалиться сквозь землю. Оскар даже не улыбнулся в ответ на дружескую подначку. Вместо этого он молча шагнул вглубь комнаты, плотно притянул за собой тяжелую дверь и с резким, металлическим щелчком запер ее на внутренний замок. После чего обессиленно, как подкошенный, опустился на стоящий рядом жесткий высокий табурет и просто уткнулся лицом в свои холодные ладони, шумно и тяжело вдыхая скопившийся в комнате воздух. Беззаботная улыбка Логана мгновенно испарилась, сменившись искренним беспокойством. — Оскар? Эй, ты чего? Что случилось? Какие-то проблемы из-за той дурацкой слитой записи из отеля, да? — Логан, — глухо, едва различимо пробормотал Оскар, его голос прозвучал приглушенно из-за плотно прижатых к лицу ладоней, прежде чем он все-таки нашел в себе силы отдернуть руки. Он посмотрел на своего лучшего друга долгим, абсолютно потерянным взглядом. Дикая, неподъемная тяжесть скопившихся за месяцы секретов наконец-то окончательно сломила его хваленую стоическую сдержанность и железный самоконтроль. — Мне нужно рассказать тебе чистую правду. Обо всем дерьме. Вообще обо всем. Логан тут же внутренне подобрался, выпрямил спину и, не глядя, отложил свой мобильный телефон на скамью экраном вниз, демонстрируя полную готовность слушать. — Хорошо, Оскар. Давай. Поговори со мной, я внимательно слушаю. — Это видео из отеля... понимаешь, это не совсем то, о чем сейчас думают все эти сумасшедшие люди в интернете, но одновременно с этим... это именно то, что они думают, — лихорадочно признался Оскар, чувствуя, как его сердце начинает бешено, до боли колотиться о ребра, разгоняя по венам адреналин. — Мы с Ландо... мы… между нами произошло гораздо больше. Намного больше, понимаешь? И это началось уже давно. Глаза Логана от удивления округлились, хотя где-то глубоко в подсознании, судя по его мгновенно изменившемуся лицу, он всегда догадывался, что рано или поздно этот нарыв между напарниками должен был взорваться. — Да, бляяяядь... — мучительно простонал Оскар, с силой потирая пальцами побелевшие виски, пытаясь физически унять подступающую мигрень. — Я приперся к нему из-за видео из гостиницы. Просто хотел поговорить, лицом к лицу, понять, что нам вообще теперь делать. Я поднимаюсь, открываю дверь — а там Магуи. И у меня в секунду просто предохранители сорвало. Я был уверен, абсолютно блядски уверен, что раз она там, значит, она уже всё знает про нас и приехала устраивать разборки. У меня началась паника, я вообще перестал соображать. С порога начал лепетать, тараторить… Господи, я сам, своими руками выдал нас с потрохами. Начал нести какую-то чушь про измену, оправдываться перед ней, потому что свято верил, что мы уже пойманы. Я просто… я сам всё окончательно испортил. — О боже мой... — тихо выдохнул Логан, в потрясении прикрывая рот ладонью и не веря своим ушам. — И что? Что она сделала? Устроила грандиозный скандал? Пообещала разрушить его жизнь? — Да в том-то и дело, что абсолютно ничего! — Оскар издал короткий, нервный, похожий на глухой лакмусовый смешок звук, в котором сквозило чистое раздражение. — Потому что все их хваленые, красивые отношения — это сплошная, чистокровная ложь от начала и до конца. Обычный пиар-контракт для поддержания нужного имиджа. Ей было глубоко плевать на то, что ее парень делает минет мужчине, ее волновало только то, что этот грязный скандал в один миг разрушит идеальную картинку их фальшивого романа. В итоге она в ярости ушла, а нам тут же позвонил разъяренный Зак, и теперь McLaren в приказном порядке заставляет нас круглосуточно изображать неразлучных лучших друзей, хотя на самом деле мы... Оскар внезапно замолчал на полуслове, так и не сумев подобрать правильное, безопасное слово, чтобы описать то безумие, которое связывало его с Норрисом. Логан довольно долго сидел в абсолютном молчании, переводя дыхание, пытаясь уложить в своей голове весь масштабный, безумный папайский хаос. — Мдаааа...Пиастри, ну это, конечно, самый настоящий пиздец. Но... ответь мне честно на один вопрос. Что ты сам обо всем этом думаешь? Забудь ты сейчас про контракты, спонсоров и требования Брауна. Что ты чувствуешь к Ландо на самом деле? Что ты о нем думаешь? Оскар заторможенно опустил взгляд в пол, рассматривая стыки на полу. Горькая, слишком долго подавляемая правда сейчас физически, осязаемо давила ему на грудь, мешая сделать нормальный, полноценный вдох. — Об этом слишком опасно думать, Логан. Чертовски опасно для нас обоих. Каждый раз, когда он оказывается где-то поблизости, когда я чувствую его запах или просто слышу голос, у меня в голове предохранители вышибает, я физически не могу ясно мыслить. И самое ужасное во всей этой истории то, что теперь нам приходится умышленно притворяться близкими людьми ради камер, но каждый раз, когда мы случайно соприкасаемся кожей... это совсем, понимаешь, ни капли не похоже на актерскую игру, с обеих сторон. Логан тяжело, сочувственно вздохнул, и наэлектризованная атмосфера в тихой комнате начала постепенно, капля за каплей оседать. Он медленно соскользнул со своей тренировочной скамьи, подошел к невысокой стойке в углу, взял оттуда запечатанную бутылку прохладной воды, а затем притащил простой пластиковый стул и сел на него прямо напротив Оскара. Поставив воду на край стола, он наклонился вперед, надежно уперевшись локтями в собственные колени. — Эй, — негромко сказал Логан, намеренно понизив свой голос до спокойного, ровного и непоколебимого тона, который всегда, в любые моменты кризиса, возвращал Оскара на землю, не позволяя ему окончательно потеряться в открытом космосе собственных мыслей. — Во-первых, сделай глубокий вдох и выдохни. Ты не имеешь права рассыпаться. Я тебе этого просто физически не позволю, понял? Оскар послушно выпустил из легких прерывистый, рваный воздух и наконец-то медленно поднял свою отяжелевшую голову. — Это какой-то тотальный, кромешный ебанизм, Логан, — едва слышно пробормотал он, чувствуя, как его выверенное самообладание окончательно разлетается на мелкие куски. — Моя безумная команда со своими планами, вездесущие объективы камер, Магуи... всё это несется на меня с какой-то космической скоростью, слишком быстро, а я... я просто изо всех сил пытаюсь не захлебнуться и удержаться на плаву. Логан протянул руку вперед и крепко, ощутимо сжал плечо Оскара, делясь своим теплом и заземляя его. — Я знаю, чувак. Прекрасно знаю. И если честно? То, что сейчас вытворяет верхушка McLaren — это полное, чистой воды безумие. Эти идиоты пытаются упаковать действующую ядерную бомбу в красивую маркетинговую стратегию для привлечения фанаток. Так что ты имеешь полное, абсолютное право чувствовать, что у тебя мозг плавится от давления. Он ненадолго замолчал, давая Оскару возможность впитать эти слова и немного успокоиться, после чего выражение лица Логана стало максимально серьезным, а его прямой взгляд намертво зафиксировался на лице друга. — Но нам в любом случае нужно прямо сейчас поговорить о том, что ты только что произнес вслух. Оскар защитно, испуганно моргнул, подсознательно пытаясь сжаться. — О какой именно части? — О той самой части, где ты открыто признал, что не можешь ясно мыслить, когда Ландо находится рядом. И о том, что ваши прикосновения не похожи на фальшивку и актерскую игру, — безжалостно отчеканил Логан, полностью лишая Оскара малейшей возможности привычно уклониться от неудобного ответа за маской цинизма. — Оскар... ты... на самом деле ты от него без ума, верно? Оскар поспешно отвел глаза в сторону, его челюсть болезненно напряглась, а желваки заходили ходуном, пока он упорно разглядывал противоположную голую стену ложи. — Это серьезное усложнение моей текущей карьеры. — Нет, Оскар, это ни разу не рабочее усложнение. Это, мать твою, самые настоящие чувства, — прямо, без прикрас заявил Логан, хотя его голос при этом оставался удивительно мягким и лишенным осуждения. — У тебя к нему сильные, глубокие чувства. Настоящие. И ты просто до усрачки боишься их признать. — Да я не... — Вот только не надо мне сейчас пиздеть, Пиастри, — бесцеремонно перебил его Логан, и на его серьезном лице на секунду промелькнула легкая, понимающая и немного грустная ухмылка. — Ты ради него полностью пропустил официальную, обязательную пресс-конференцию в Барселоне. Ты сознательно рисковал своим местом в топ-команде и добровольно прыгнул с головой в бушующий пиар-водоворот, лишь бы лично примчаться к нему в больницу и убедиться, что он живой и с ним всё в порядке после аварии. Слышишь меня? Так никогда в жизни не поступают ради обычного товарища по команде. Так не делают даже ради очень хорошего друга. Ты совершил всё это только по одной причине — потому что ты в него влюблен. И судя по всему, влюблен очень, очень давно, просто успешно пиздишь самому себе. В этот момент Оскару показалось, что голос Логана никуда не исчез. Он продолжал звучать где-то на задворках сознания — тихо, спокойно, почти буднично. И именно поэтому от него не получалось отмахнуться. По привычке, на чистом автоматизме, он попытался включить свой аналитический ум — внутреннюю систему, которая выручала его всю жизнь. Разобрать ситуацию на составляющие. Найти ошибку. Подобрать объяснение. Выстроить ряд аргументов, достаточно убедительных, чтобы опровергнуть слова Логана хотя бы для самого себя. Но стоило потянуться к привычным оправданиям, как они начали рассыпаться одно за другим. Это просто дружба. Привязанность. Общее прошлое. Привычка быть рядом. Он столько лет повторял себе эти формулировки, что давно перестал замечать, насколько они удобны. Насколько хорошо помогают не смотреть глубже. И сейчас они вдруг перестали работать. Оскар медленно втянул воздух. Боже. Ведь всё началось не вчера. Не тогда, когда они стали напарниками. Не четыре года назад. Даже не после того поцелуя. Гораздо раньше. Перед глазами всплыло детство — яркое, шумное, пропахшее бензином и летней пылью. Время, когда Ландо присутствовал в его жизни настолько естественно, что Оскар никогда не задумывался, сколько места тот на самом деле занимает. Одна школа. Одни и те же друзья. Секреты на задних партах. Чипсы на двоих. Ночные побеги через окна, когда оба были уверены, что взрослые никогда ничего не узнают. Старый гараж, на крыше которого они проводили половину лета, разговаривая обо всём и одновременно ни о чём. Соревнования. Картодромы. Долгие переезды. Дешёвые гостиницы. Соседние кровати. Оскар вдруг понял, что практически каждое счастливое воспоминание его детства так или иначе связано с Ландо. Тот был рядом всегда. Не эпизодически. Не временами. Постоянно. Настолько постоянно, что Оскар перестал замечать этот факт. Как перестают замечать собственное дыхание. Он помнил, как первым искал Ландо взглядом после заездов. Как радовался его сообщениям сильнее, чем должен был. Как автоматически откладывал всё ради встречи с ним. Как раздражался, если тот исчезал надолго. Как ловил себя на ревности, которую тут же объяснял чем угодно, кроме правды. Все эти вещи существовали по отдельности. Никогда не складывались в единую картину. До сегодняшнего дня. А потом был поцелуй. И вот здесь Оскар уже не мог врать самому себе. Он понял всё ещё тогда. Не сейчас. Не сегодня. Тогда. Четыре года назад. Понял и испугался. Не Ландо. Себя. Собственной реакции. Того, насколько правильно всё ощущалось. Насколько сильно ему этого хотелось. Насколько легко он был готов забыть обо всём остальном ради нескольких секунд рядом с ним. Поэтому он сбежал. Сделал то, что делал всегда, когда сталкивался с чем-то слишком большим. Спрятал проблему. Сделал вид, что её не существует. Только сейчас стало очевидно, насколько провальной оказалась эта стратегия. Он не забыл ничего. Вообще ничего. Ни самого поцелуя. Ни ощущения чужих губ. Ни того, как потом годами прокручивал этот момент в голове. Словно боялся потерять хоть одну деталь. Четыре года. Четыре.грёбаных.года. Любой другой человек давно бы отпустил это воспоминание. Оскар же пронёс его через всё. Через новые команды. Через новые города. Через свои отношения. Лили. Мысль о ней заставила его болезненно зажмуриться. Пожалуй, это воспоминание было одним из самых неприятных. Потому что он действительно пытался. Пытался быть хорошим парнем. Пытался построить нормальные отношения. Пытался двигаться дальше. Но часть его всё равно оставалась где-то в другом месте. С другим человеком. С его Ландо. Любимым Ландо. Он уходил в ванную посреди ночи, включал воду и ненавидел себя за то, что даже тогда мысли неизменно возвращались к одним и тем же кудрям, к дурацкой улыбке с щербинкой, к хейзел глазам, к воспоминанию о чужих руках, пока он кончал, задыхаясь в агонии. Каждый раз после этого становилось стыдно. Каждый раз он обещал себе, что больше не повторится. И каждый раз повторялось снова. Не потому, что он был слабым. Потому что за годы, проведенные в тотальном игноре ничего не изменилось. Вообще ничего. И тут следом пришла ещё одна мысль. McLaren. Оскар прикрыл глаза. Карьерный рост. Перспективы. Лучшая машина. Лучшие возможности. Он повторял эти аргументы сотни раз. Для журналистов. Для руководителей. Для друзей и самого себя. И все они были правдой. Но не всей правдой. Потому что сейчас, под тяжёлым взглядом Логана, он впервые позволил себе задать вопрос, который старательно обходил стороной. Если бы Ландо не было в McLaren, сделал бы он тот же выбор? Ответ появился мгновенно. Настолько быстро, что от него стало не по себе. Он поставил на кон карьеру. Сжёг мосты. Поссорился с людьми, от которых зависело его будущее. Рискнул практически всем. И всё это время убеждал себя, что действует исключительно рационально. Хотя на самом деле причина была до смешного простой. Ему нужно было быть рядом с Ландо. В одном боксе. На соседней стороне гаража. Слышать его голос каждый день. Видеть растрёпанные кудри после снятого шлема. Ловить его улыбку через весь паддок. Знать, что тот находится где-то поблизости. И именно тогда Оскар наконец понял то, от чего убегал столько лет. Не сами чувства. О них он знал давно. Наверное, всегда. Он понял другое. Именно Ландо был причиной слишком многих решений в его жизни. Слишком многих мыслей. Слишком многих воспоминаний. Слишком многих надежд. В какой-то момент этот человек перестал быть просто частью его мира. Он стал его неотъемлемой частью. Настолько привычной, что Оскар перестал замечать её присутствие. До сегодняшнего дня. И теперь, когда вся картина наконец собралась воедино, стало страшно. Потому что впервые за много лет он посмотрел на правду целиком. И понял, насколько глубоко увяз. Насколько давно всё началось. И насколько невозможно оказалось представить свою жизнь без Ландо Норриса. Оскар посмотрел на Логана — единственного человека во всем этом безумном паддоке Формулы-1, который знал его достаточно хорошо и долго, чтобы видеть всю его душу насквозь, — и окончательно понял, что больше не может и не хочет врать. — Если я это сейчас открыто признаю... — тихо, практически беззвучно прошептал Оскар, и его обычно твердый, контролируемый голос впервые в жизни настолько отчетливо дрогнул, когда пугающая, монументальная правда наконец-то сорвалась с его губ, — тогда абсолютно всё вокруг нас изменится. Перед ним я... я совершенно бессилен. У меня нет против него защиты. Я не знаю как справляться со всем этим дерьмом и что оно значит.... — Это означает лишь то, что ты, Оскар, наконец-то стал живым человеком, а не бездушной машиной, — очень мягко поправил его Логан, плавно откидываясь назад на спинку своего пластикового стула. — Ты физически не можешь контролировать сумасшедшие контракты McLaren, и уж точно никак не способен контролировать всё безумство интернета. Но ты прямо сейчас должен раз и навсегда перестать притворяться перед самим собой, будто Ландо — всего лишь глупая, навязанная игра, в которую тебя насильно заставляют играть злые пиарщики. Потому что Норрис, если ты еще не заметил, тоже ни капли не притворяется, Оскар. Любой человек в этом паддоке, у которого есть хотя бы один зрячий глаз, видит, как он на тебя смотрит. Оскар тяжело, с трудом сглотнул вязкую слюну. В комнату снова вернулась тишина, но на этот раз она уже не казалась такой удушающей и липкой — она стала как будто немного легче, чище. Окружающая их реальность по-прежнему оставалась пугающей, сложной и взрывоопасной, но теперь, по крайней мере, она стала кристально очевидной. — И что... что мне теперь со всем этим делать? — тихо, с непривычной для себя беспомощностью спросил Оскар, глядя на друга. Логан тепло, понимающе улыбнулся и аккуратно пододвинул пластиковую бутылку с водой еще ближе к его руке. — А прямо сейчас? Для начала просто выпей этой чертовой воды. Переживи эти безумные выходные. Максимально сосредоточься на своей гонке, на трассе. А вот потом, как только почувствуешь, что окончательно готов... просто перестань от него убегать, Оскар. Подойди и нормально поговори с ним. Без ваших дурацких, детских пиздастраданий и корпоративных масок. Расскажи всё как есть.

***

Вечером накануне свободной практики отель при трассе казался непривычно, почти зловеще тихим. Густая, ватная тишина после рева моторов и бесконечного галдежа в паддоке всегда била по ушам, заставляя вслушиваться в собственное пульсирующее сердцебиение. Большая часть персонала уже давно разбежалась по своим норам, инженеры наконец-то отпустили гонщиков после выматывающих душу брифингов с их графиками и телеметрией, а команды расползлись по этажам, словно контуженные муравьи, чтобы урвать хотя бы несколько часов беспокойного сна до начала очередного безумного дня. Коридор был длинным, извилистым и до тошноты безликим: ряд абсолютно одинаковых, тяжелых деревянных дверей, тусклый, раздражающе-мягкий свет настенных ламп, отбрасывающий желтоватые тени, и толстый ковёр уродливого узора, глушивший шаги настолько хорошо, что создавалось физически ощутимое чувство, будто весь этот этаж существует в каком-то изолированном вакууме. Вдали от камер, вдали от вездесущих журналистов и вообще вдали от реальности. Ландо и Оскар шли рядом от лифта совершенно без спешки. Их плечи покачивались в такт, почти соприкасаясь при каждом шаге, но каждый раз в миллиметре от ткани чужой командной футболки они отшатывались, словно от удара током. Им не было необходимости что-то говорить, пока их кроссовки бесшумно сминали ворс ковра. За последние несколько дней они провели вместе дохуя времени, дышали одним воздухом в переговорных и моторхоуме, что молчание давно перестало быть неловким, обросло кожей и стало чем-то совершенно своим, почти комфортным, как разношенные кроссовки. Почти. Потому что после того чертового перелёта, где они сидели слишком близко, спали слишком рядом и дышали в унисон, это самое «почти» ощущалось особенно остро, царапая горло наждачкой. Слишком многое изменилось, сделав воздух между ними густым и искрящимся, как перед грозой. Слишком многое осталось невысказанным, оседая тяжелым камнем где-то под ребрами. И самое отвратительное, самое сводящее с ума заключалось в том, что теперь оба об этом знали, и неозвученная правда пульсировала между ними неоновой вывеской. Они добрались до своих номеров, которые располагались — конечно же — прямо напротив друг друга. Дверь в дверь. Буквально нос к носу. Это был ещё один гениальный, заслуживающий гребаной премии стратегический ход руководства McLaren: раз уж два молодых гонщика проводят вместе по четырнадцать часов в сутки, доводя друг друга до нервного тика, почему бы не поселить их ещё и через три метра друг от друга? Чтобы они могли слышать, как хлопают двери и льется вода в душе напротив. Наверняка Зак лично аплодировал этому совершенно «безопасному» решению, абсолютно не способному привести к тотальной эмоциональной катастрофе и срыву всех возможных тормозов. Оскар выудил из кармана пластиковую карточку, привычно прокрутил её между длинными пальцами — микродвижение, за которым Ландо, к своему стыду, проследил с маниакальным вниманием, — и вставил её в щель электронного замка. Раздался тихий писк, и индикатор издевательски мигнул зелёным. — Что ж, — устало произнёс Оскар. Его голос прозвучал чуть ниже обычного, с легкой хрипотцой, от которой у Ландо по спине пробежал табун мурашек. Пиастри тяжело положил руку на металлическую дверную ручку. — Завтра подъём в какую-то нечеловеческую рань. Увидимся на техническом инструктаже. Он уже начал поворачиваться к двери, всем своим видом демонстрируя готовность отрубиться прямо в коридоре, когда спинным мозгом понял, что Ландо не двинулся с места. Вообще. За спиной не было ни звука шагов, ни писка чужого замка. Оскар затормозил и медленно поднял взгляд от блестящей ручки, поворачивая голову. Ландо стоял ровно посреди коридора, неподвижно, как статуя или олень в свете фар, засунув руки так глубоко в карманы спортивных штанов, что ткань натянулась на бедрах. Он вцепился в подкладку побелевшими пальцами, словно это было единственное, что удерживало его от того, чтобы не наброситься на напарника прямо здесь, и просто смотрел на него. Не тем привычным, искрящимся весельем взглядом, за которым всегда следовала какая-нибудь идиотская шутка про гольф или очередная драматичная жалоба на трафик, а темным, тяжелым, липким взглядом, который буквально раздевал, сканировал и впитывал каждую деталь. И смотрел он слишком долго: тайминг для дружеского прощания вышел секунды три назад, превращая момент во что-то опасно-интимное. — Оскар, — имя сорвалось с губ Ландо неожиданно тихо и сдавленно, будто ему не хватало воздуха в этом помещении. Пальцы Оскара на ручке двери дрогнули. — М? — только и смог выдавить он, чувствуя, как пульс внезапно ускорился, ударив в виски. Ландо вытащил руки из карманов и сделал медленный шаг вперёд, затем ещё один. Расстояние между ними сократилось настолько плавно и неотвратимо, что это даже не выглядело осознанным движением, будто его тело просто подчинилось гравитации, приняв решение гораздо раньше, чем паникующий мозг успел сказать «какого хрена ты творишь, Норрис». Теперь между ними оставалось меньше метра — совершенно безопасное, абсолютно дружеское расстояние, от которого Оскару немедленно захотелось закатить глаза самому себе и заодно провалиться сквозь этот уродливый ковер на этаж ниже. Он слишком остро, почти болезненно ощущал присутствие Ландо рядом. От него исходил жар перегретого двигателя, запах его ахуенного масла для тела смешивался с отельным мылом и едва уловимым солоноватым запахом пота после долгого дня. Оскар видел каждую линию усталости на его лице, тени под глазами и несколько непослушных, влажных кудрей, небрежно упавших на лоб, которые так и хотелось откинуть назад. Херова, невыносимая привычка британца вторгаться в чужое личное пространство ровно настолько, чтобы юридически никто не мог предъявить претензий, заставляла всё внутри сворачиваться в тугой узел. При этом Ландо ничего не делал: не тянулся руками, не пытался прикоснуться, не предлагал тактильных объятий. Они оба до тошноты идеально понимали правила игры в этом цирке под названием Формула-1. Где-то внизу, в лобби, вполне мог сидеть особо упертый фанат с камерой наготове, кто-то из персонала мог в любую секунду выйти за льдом, и любая щель в двери способна была превратить одну секунду слабости в недельный таблоидный заголовок, хоронящий их карьеры. Поэтому Ландо просто стоял рядом, тяжело дыша, глядя в упор и этого каким-то необъяснимым чудом было более чем достаточно, чтобы у Оскара окончательно пересохло в горле. Тишина растянулась между ними. Оскар вдруг поймал себя на мысли, что его взгляд, словно намагниченный, сполз вниз, на чуть приоткрытые, искусанные и блестящие губы Ландо. Он тут же моргнул, с раздражением на собственную потерю контроля переводя взгляд прямо в глаза британцу, и понял, что совершил огромную, фатальную мать вашу ошибку. Потому что Ландо в этот самый момент делал ровно то же самое. Его потемневший, почти черный в полумраке коридора взгляд опустился от глаз Оскара к губам, задержался на мучительно долгую секунду, а затем так же медленно, впитывая каждую деталь, поднялся обратно, встречаясь с расширенными зрачками напарника. Оскар почувствовал, как в районе желудка горячо скрутился узел, а тепло скопилось внизу живота, тяжелое и навязчивое. Они буквально просто стояли в коридоре отеля в одежде, не совершая ни единого касания, и всё же это ощущалось куда опаснее и интимнее большинства вещей, которые происходили между ними за последние месяцы. Здесь не было камер от Netflix, вылизанных пресс-релизов и суетящихся пиарщиков — только они и раздувшаяся до размеров слона правда, которую оба слишком долго и безуспешно игнорировали. Ландо тяжело сглотнул, дернув кадыком. На его лице промелькнула странная, болезненная гримаса — дикая смесь отчаянного желания и всепоглощающей паники. Будто он собирался сказать что-то невероятно важное, что навсегда перечеркнуло бы пути к отступлению, а потом в самый последний, трусливый момент передумал. Это было до смешного в его стиле: Ландо Норрис мог без подготовки выступать перед стотысячной толпой, нестись по мокрой трассе на сликах и огрызаться со стервятниками из прессы, но стоило делу коснуться его чувств к напарнику — система давала критическую ошибку, а Винда 95 в его голове выдавала синий экран смерти. Оскар почти физически видел, как внутри кудрявой головы с громким скрежещущим звуком ломающегося металла в панике крутятся шестерёнки. Наконец Ландо судорожно выдохнул, словно вынырнул из-под воды, его плечи чуть опустились, и он тихо, почти шепотом выдавил: — Увидимся завтра... товарищ по команде. От этих слов Оскару захотелось одновременно истерически рассмеяться на весь этаж и с размаху удариться головой о ближайшую стену. Товарищ по команде — серьёзно? После перелёта, где они делили одно дыхание на двоих, и этих липких, раздевающих взглядов прямо сейчас? Ландо, кажется, в ту же секунду понял масштаб своего идиотизма, потому что уголок его рта нервно дёрнулся, а глаза расширились в ужасе от того, насколько фальшиво и жалко прозвучала эта фраза. Но отступать было поздно. Он лишь коротко, дергано кивнул, словно болванчик, резко развернулся на пятках, едва не запутавшись в собственных ногах, и впечатал карточку в замок так, словно хотел её сломать. Распахнув дверь, он на мгновение замер на пороге, вцепившись рукой в косяк, будто боролся с непреодолимым желанием плюнуть на всё и вжать Оскара в дверь напротив, но так и не обернулся. Он шагнул в темноту комнаты и исчез внутри, а дверь с издевательским щелчком закрылась. Оскар остался один посреди пустого коридора. Несколько долгих, оглушительных секунд он просто тупо смотрел на матовую деревянную поверхность напротив, туда, где только что стоял Ландо с растерянными глазами и невыносимо манящими губами. Затем он прерывисто выдохнул, чувствуя, как мелко дрожат колени, провёл широкой ладонью по лицу, стирая несуществующую паутину напряжения, и с силой запустил пальцы в волосы, оттягивая их у корней. — Да, отлично. Просто товарищи по команде. Идеально, блядь, сказано, Ландо, — пробормотал он себе под нос с горькой, саркастичной усмешкой, обращаясь к уродливому ковру. Ему захотелось либо истерически засмеяться, либо сползти по двери и заплакать от бессилия. Так до конца и не определившись, что именно он чувствует сильнее — стояк, злость или отчаяние, — Оскар просто открыл дверь своего номера, шагнул в прохладу комнаты и закрылся изнутри, кристально ясно понимая, что уснуть этой ночью будет гораздо сложнее, чем пережить завтрашнюю практику.