Имитация

Габриэль медленно, почти через силу, подошел к скамейке. Его плечи все еще подрагивали от пережитого приступа рыданий, лицо было бледным и мокрым, а глаза — покрасневшими и совершенно пустыми. Он не мог поднять на нее взгляд. Великий Сайлар, человек, который когда-то смотрел на мир как на чертеж, теперь стоял перед ней, уставившись в гравий аллеи, словно груда битого стекла, которую некому собрать. Питер подошел следом. Он шел медленно, как человек, только что вышедший из эпицентра взрыва. Он встал рядом с Габриэлем, не касаясь его, но обозначая свое присутствие, создавая ту самую невидимую линию обороны, которую они держали десятилетиями. Клэр долго смотрела на Габриэля. В её взгляде не было нежности, не было того всепрощения, которое он нашел у Дженис. Она видела перед собой человека, который убил её отца, который годами был её личным кошмаром. Но она также видела то, что с ним сделал Мэтт. Она методично дожевала последний кусок яблока, вытерла пальцы о платок и, не меняя позы, негромко произнесла: — Поздравляю, ты теперь настоящий мальчик, Пиноккио. В этой фразе было всё: и её вечная обида, и жестокая ирония, и признание того, что магия Паркмана сработала. Габриэль вздрогнул, словно от удара хлыстом. Это не было комплиментом. Это был приговор. Пиноккио в сказке получал жизнь, но вместе с ней он получал страх, боль, совесть и осознание того, что он больше не защищен деревом. Габриэль наконец поднял на нее глаза. В них не было прежнего льда. В них было смирение. — Спасибо, Клэр, — хрипло ответил он. Это «спасибо» прозвучало жалко и по-настоящему. Он все же поднял на нее глаза и устало, почти болезненно улыбнулся. В этой улыбке не было прежнего превосходства, только бесконечное изнурение человека, который только что пробежал марафон длиною в жизнь. — Должно быть, ад на самом деле замерз, — тихо добавил он, — раз Клэр Беннет отвешивает мне такие комплименты. Клэр остановилась. Она не обернулась, но её плечи напряглись под тонкой тканью пальто. Она замерла на мгновение, впитывая его слова, а потом медленно повернулась, глядя на него с той самой непреклонностью, которая когда-то делала её «той самой неубиваемой девчонкой». — Он замерз много десятков лет назад, Габриэль, — отчеканила она. — Когда ты перестал вскрывать черепа налево и направо. Когда вместо того, чтобы оставлять вокруг себя горы трупов, ты пришел к Паркману. Она сделала шаг к нему, сокращая дистанцию, которую он так старательно выдерживал. — Ты пришел к нему, чтобы он отнял твои способности. А вместо этого он запер тебя в твоем худшем кошмаре — в одиночестве, где не было ни единой живой души. И ты не сошел с ума, не выжег себе мозг гневом. Ты использовал это время, чтобы снова попытаться стать человеком. Клэр замолчала, изучая его лицо — теперь уже не как карту для удара, а как непостижимый ребус. — Это необычное поведение для классического злодея, Габриэль. Оно всё еще ставит меня в тупик. Даже спустя полвека. Я смотрю на тебя и жду, когда ты сорвешься, когда этот «мальчик» снова превратится в монстра. Но вместо этого я вижу, как ты стоишь здесь и рыдаешь по человеку, который мучил тебя пять лет в пустоте. Она глубоко вздохнула, и облачко пара растаяло в холодном воздухе. — Мэтт поставил тебе «пятерку» не за то, что ты стал хорошим. А за то, что ты оказался достаточно упрямым, чтобы выбрать этот ад вместо своего прежнего "рая". Живи с этим. Она развернулась и на этот раз ушла окончательно, её каблуки четко выстукивали ритм по асфальту, пока она не скрылась за поворотом аллеи. Габриэль остался стоять, глядя ей вслед. Питер положил руку ему на плечо — не для того, чтобы поддержать, а просто чтобы напомнить: он всё ещё здесь. Он свидетель. — Она права, — тихо сказал Питер. — Ты — самый странный случай в истории этого мира. Габриэль кивнул. Он чувствовал, как внутри него что-то окончательно успокаивается. Холод из его головы ушел, оставив место для тяжелой, земной тишины. — Идем, Питер, — сказал Габриэль, поправляя шляпу. — У меня в мастерской стоят часы, которые должны пойти к утру. Время не ждет. Даже тех, у кого его в избытке. Они пошли в сторону выхода из парка, два человека, переживших свою эпоху, оставляя позади могилы, призраков и старые кошмары. Над Нью-Йорком начинались сумерки, и в окнах домов один за другим зажигались огни — маленькие маяки в мире, который они когда-то едва не разрушили, но в котором теперь просто учились жить.