Взглянуть во тьму

В день, когда солнце зашло днем, и в полдень настала полная темнота разродился один омега. Тьма длилась всего десять минут, но именно они решили судьбу будущего народа их империи. Омега прижимал кричащего младенца к своей груди и плакал от долгожданного счастья. Единственный из всего гарема именно он смог забеременеть, выносить и родить крепкого и здорового альфу – будущего императора всего Тирьянина. Кихён, действующий император, взяв кричащего сына на руки сильно нахмурился. Малыш мгновенно замолчал, забыв про собственный страх или голод – кто знает, что он хотел в тот момент. Кихён смотрел на ребенка долго, уже лекари успели закончить свое дело и покинуть комнаты, а разродившийся омега наконец пришёл в себя. — Кихён, что-то не так? — спросил омега, забыв про рамки приличия и уважение к своему императору. Сейчас он был обеспокоен тем, что с его сыном может быть что-то не так. Амин был совсем юным, в этот день ему было всего пятнадцать. Ребенка в своем животе он воспринимал, как средство достижения цели. Теперь, даже если он разонравится императору, у него будет лучшее место, как у папы первого наследника трона. Однажды его сын станет императором, а Амин самым близким к нему человеком. Он никогда не будет нуждаться в деньгах, в еде и шелках, будет купаться в любви и золоте. Но, взяв впервые сына на руки, Амин плюнул на все. Ему было важно лишь благополучие его ребенка. Амин пообещал себе стать лучшим папой и воспитать в своем ребенке лишь самые правильные качества. Кихёну же уже было за сорок. Альфа и не надеялся на продолжения рода. Все его дети умирали при родах или ещё в утробе, омеги не донашивали. Единственными выжившими были двойняшки-омеги, которые погибли через полгода во время вспышки оспы. Первая мысль Кихёна была о том, что и этот малыш не выживет. Но увидев его, Кихён понял – вот он, следующий император. — Его глаза... — Кихён садится на кровать и показывает омеге сына, будто тот и не видел, — Они черные. Люди с такими глазами – большая редкость, если они вообще существуют... — омега тянет руки к малышу, чтобы укрыть сына от своего императора. Кихён не отличался уравновешенностью, принимал решения с горяча, одним махом. Вдруг из-за такого цвета глаз альфа решит избавится от урода, — Нет, не бойся, — Кихён передает сына омеге и ласково гладит наложника по щеке тыльной стороной ладони, а после мягко целует в лоб. Будто в этот самый миг в императоре собралось все спокойствие мира, он стал чересчур умиротворенным, словно с рождением сына все проблемы исчезли, — Это будущий император. Его будут звать Чонгук. — Чонгук, — омега смакует это имя и целует младенца в лоб. Малыш разглядывает папу большими черными глазами, и у Амина проскальзывает мысль о том, что его сын вообще может не видеть. Кихён отдал приказ, что в честь его наследника будут гулянья неделю. До этого так не праздновали рождение малышей, но в этот раз все иначе. Чонгук точно станет следующим императором. Воспитанием Чонгука занялись плотно с трёх лет. С малых лет Кихён мучал ребенка постоянными занятиями с саблей, тренировками рукопашного боя, наукой и искусством. Как только Чонгук смог удержаться в седле – по три часа в день тренировался верховой езде. Кихён всегда говорил, что его сын должен быть осведомлен во всех сферах. С восьми лет Чонгук посещал собрания с отцом, слушал политические стратегии и пробовал строить свои. Амин же, сына видел редко, чаще всего он уже спал. Омега по несколько часов сидел в комнате своего ребенка и поглаживал его по темным шелковистым волосам.  Амина беспокоило, что Кихён совсем не давал Чонгуку время на детство, но тот не позволял говорить ни слова. Чонгук рос быстро. Изнуренное вечными тренировками его тело крепко и росло. Он сильно отличался от своих ровесников. Чонгук быстрее взрослел. В десять лет он рассуждал также, как сорокалетний мужчина. Чонгук все вечера проводил за книгами, пока не пришел гон. Чон и в этом смысле повзрослел значительно раньше. Ему едва исполнилось двенадцать, когда альфья сущность взяла верх и потребовала омегу. В тот же день Чонгук стал полноценным мужчиной, а на следующий день Амин собрал ему собственный гарем, лично отбирая каждого наложника по каким-то собственным критериям. В тринадцать лет Чон Чонгук отправился с отцом в поход к новым землям, а вернулся один. С первой победой он открыл себе дорогу на трон. Его короновали в тот же день. Амин по Кихёну не плакал. Через два года после рождения Чонгука – Кихён перестал звать его к себе. Он сосредоточился на воспитании сына и изредка звал к себе кого-то из гарема. Кихён не был ласковым альфой, а Амину и не нужно было – всю ласку дарил сын. Чонгук вырос жёстким. Но в отличии от отца, все его решения были хорошо обдуманы. Однако с предателями альфа не церемонился. Чонгук почти не разговаривал без необходимости и продолжал проводить вечера за книгами, лишь по необходимости приглашая к себе одного из омег гарема. Чонгук был ласков только с любимым папой, слушал его почти во всем и редко мог сказать что-то против. А дружбу водил лишь с Хосоком, который защитил Чонгука ещё при первом походе. ~~~ Чонгуку двадцать семь лет, и он уже устал. Управлять огромной империей в течение пятнадцати лет с юного возраста оказалось слишком тяжело. Альфа перебирает очередные письма, сосредоточенно читая каждую новость. Чонгук хмурит брови, читая новости из Руиса и недовольно поглядывая на другие такие же. — Надо отправиться в Руис. Джамиль воду мутит, — тихо произносит альфа, а Хосок кивает, окуная перо в чернильницу, быстро прописывает пару строк и отдает Чонгуку. Император ставит свою печать и кивает, позволяя отправить письмо в Руис. — Потом мы поженим меня и Тэхёна? — в очередной раз уточняет Хосок, готовясь уворачиваться от любого предмета.  Но Чонгук шумно вздыхает и кивает. — Мое время с сыном, — произносит омега, ворвавшись в кабинет императора. Чонгук коротко смотрит на папу и отсылает всех из комнаты. Амин считает себя счастливым. Его единственный смысл жизни всегда уделяет ему время, старается хоть одну трапезу проводить с папой, хотя омега был наслышан, что альфы не привязаны к папам. Чонгук часто просит его совета, не повышает на него голос и уважает. Амина привезли в подарок Кихёну из соседней империи, Афиру, в возрасте четырнадцати лет. Именно чужестранный типаж заинтересовал императора, и в первый день приезда омега попал в покои господина, забеременев после первой же ночи. Сейчас Амину сорок два, всю молодость он провел, воспитывая единственного сына. Но для своего возраста омега выглядит чересчур хорошо. Золотистые волосы, свидетельствующие о том, что он чужеземец, настолько длинные, что их невозможно носить распущенными; слегка заострённые скулы приковывают даже омежий взгляд; ярко-голубые глаза всегда нравились Чонгуку, он любил разглядывать их в детстве, а на солнце они сверкали ещё ярче; а пухлые, нежно-розовые губы должны были привлекать любого альфу; у омеги было стройное, гибкое тело, на праздниках Амин танцевал сдержанно, но безумно красиво. Чонгук, со временем, начал беспокоиться о красоте папы и попросил его одеваться более закрыто и не забывать прикрывать волосы, когда тот выезжал из дворца. А Амин искренне не понимал, кто на него может посмотреть, ведь его единственным альфой был Кихён, его император. Чонгук улыбается сдержанно, подходит к папе и целует его ладонь. — Благослови, папа. — Да прибудет с тобой Бог и его благословение. Мои молитвы всегда с тобой, — омега ласково гладит сына по щеке, машинально приподнимаясь на носочки, ведь Чонгук выше на голову. Аминовы глаза снова сверкают – настолько он рад любимому сыну. Чонгук ждет, пока папа присядет, и только потом садится следом – нарушает всевозможные традиции. На столе были все любимые блюда Амина: тархана, бастурма, мухлама, свежеиспечённые симиты и около трёх видов лукума. Один из слуг подаёт тарелку с сырами, и Амин, улыбнувшись, тянется за каким-то новым. Другой слуга разливает горячий чай и чуть ли не трясется, когда подаёт его императору. Чонгук на них глаза не поднимает, привык, что отшатываются, словно от кипятка. Чонгук пробует тархану, но отставляет почти сразу же, стоит папе задать один вопрос: — Почему никто из гарема ещё не в положении? — Амин садится по-турецки и, наслаждаясь любимым сыром, смотрит на сына с лёгкой улыбкой, — Я чётко слежу, чтобы к тебе отправляли омег каждую ночь, но половина не доходит, а вторая, так и не беременеет. — Значит ещё не время, — коротко отвечает Чонгук и отпивает горячий чай, чуть ли не обжигая язык. — Надо набрать тебе новых, более плодовитых. Из Афиру, к примеру. Чонгук не спорит. Пусть папа развлекает себя поиском наложников, а он не будет об этом думать. Когда придет время, дети у него обязательно будут, ведь нужен наследник. Папа продолжает что-то говорить про плодовитых омег из Афиру, но сам Чонгук не спешит напомнить о том, что один из его омег, один из любимчиков, как раз оттуда, но до сих пор не забеременел. — Ладно. Коль не хочешь говорить о детях, то поведай мне, куда ты уезжаешь? — спрашивает Амин и выпивает уже третий стакан чая. — Как ты понял? — спрашивает Чонгук, по-доброму ухмыльнувшись. Папа всегда как-то быстро понимает все, что делает его сын. — Ты позвал меня на завтрак, здесь все мои любимые блюда, но ни одного твоего, ты всегда так делаешь, когда куда-то уезжаешь. — Поеду в Руис. Нужно решить дела, вернусь не позже, чем через месяц, — Чонгук улыбается, вспоминая фиолетовые очи, — И , если все будет так, как я хочу, я привезу омегу, который подарит тебе внуков. ~~~ Лучи света заполняют супружескую спальню, заставляя Юнги открыть глаза. Омега тяжко вздыхает. Он каждую ночь после издевательств супруга просит Бога позволить умереть ему во сне. Но каждый раз Юнги просыпается. Омега лежит на самом краюшке постели, лишь бы быть подальше от мужа, но его рядом не чувствует. Юнги поднимается тяжело, все тело ломит после вчерашнего избиения и насилия. Омега слегка разминает тело, накидывает халат и зовёт своих слуг. Он омывает опухшее от кровоподтеков лицо прохладной водой, в скользь указывает на один из нарядов. Один из слуг причесывает его волосы дурацким методом, пытаясь распрямить. Джамиль не любит кудрявых. Юнги смотрит в зеркало, разглядывая следы на лице. Рана на губе покрылась неприятной корочкой, а на скуле посветлел синяк. Волосы омеги собирают в тугую прическу, пока тот пьет миндальный щербет. Он поглядывает на повязку на метке, что никак не приживается и думает, что ее нужно сменить. Джамиль проходит в комнату, и Юнги сразу становится плохо. Он боится того, что альфа сейчас будет делать. Юнги наблюдает за тем, как быстро исчезают слуги, и они в комнате остаются вдвоем. Красивая супружеская пара, идеальная для всех вокруг, но не для них самих. Юнги хочет подняться с тахты, но Джамиль давит на плечи и не позволяет. Юнги смотрит на него через зеркало и ждёт, не понимая о чем сейчас думает альфа. По спине бежит лёгкий холодок, и омега весь сжимается. — Император уже въехал на нашу территорию, — начинает Джамиль и пальцами проходится по ранам Юнги на лице. Омега привык не вздрагивать при лёгких касаниях, а просто готовиться к последующей боли, жаль, что не понятно – куда альфа будет бить, — Ты, Юнги, моя собственность, — Джамиль, пожалуй, впервые называет его по имени и больно давит на метку, — Мне нужна твоя редкость и твоя матка, на остальное мне плевать, — Джамиль обхватывает горло омеги и сжимает все сильнее. Юнги молится, чтобы Джамиль переборщил. Переборщил и закончил страдания Юнги одним мгновением. Юнги становится нечем дышать, он жадно открывает рот, пытаясь рефлекторно задышать, но ничего не получается. Джамиль замечает, что омега на грани и отпускает его. Юнги, не в силах удержать собственное тело, ничком падает с тахты, больно ударяясь головой и правой рукой. Омега дрожащими руками опирается о пол, пытаясь приподняться, но Джамиль наступает ему на спину и прижимает к земле. — Ты всецело мой. Но если император захочет, чтобы ты что-то сделал – ты сделаешь. Даже если они захотят всей свитой пустить тебя по кругу, — Джамиль отпускает Юнги и движется к двери, — И приведи себя в порядок. ~~~ Юнги проходит в зал для приемов и склоняет голову перед мужем. Джамиль разглядывает его внешний вид около минуты и кивает.  Шёлковый наряд состоящий из широких брюк и длинной туники хорошо скрывает фигуру. Джамиль приказал одеться в чёрное, чтобы сильнее выделялись глаза. Со стороны кажется, будто Юнги оделся в траурные одежды, но мало кто знает, что омега носит этот траур со дня свадьбы. Джамиль сам поправляет вуаль на лице омеги, и тот едва удерживается от порыва отклониться. Следы пальцев расцвели тёмно-синими пятнами на шее, а метка снова начала сильно кровить. Юнги терпеливо стоит позади мужа, ожидая прихода их господина. Джамиль устроил замечательный праздник. Столы были полны изысканных блюд, из погреба достали лучшие вина, музыканты идеально играли приятную мелодию, а танцоры ожидали своего выхода, тренируясь. Джамиль заметно нервничает. Он мнет пальцы, сжимает и разжимает кулаки, поглядывая переодически на Юнги. Когда император входит в помещение – все замирают. Музыканты даже забывают, как играть мелодии. Император проходит в окружении пятнадцати людей, десять из них разбегаются по территории, занимая свои позиции. Император что-то говорит своему помощнику, по кличке Хищник. Джамиль знает его и, определенно побаивается. Хищник взгрызается в своих жертв, терзает их души и тело, мучает так, как никто другой. Он не церемонился ни с кем, стоит только императору пальцем ткнуть. Семья Айшви склоняются в поклоне. Юнги склоняется чересчур низко, почти скрываясь за фигурой своего альфы, но на самом деле не может удержаться на месте от окутывающего его аромата бергамота и сандала. Император занимает свое место и следит за тем, чтобы его близкий друг сел рядом. Айшви садятся, Джамиль сразу начинает о чем-то говорить с императором, самолично подавая ему явства и питье. Юнги впервые видит мужа таким услужливым. Пока на Юнги никто не смотрит, омега поглядывает на новые лица. Он цепляется взглядом за хищника, разглядывая мужчину, втягивает носом их ароматы и вспоминает их. Вспоминает тот день в лавке, запахи и все слова. Юнги слегка напрягается, переводя взгляд на императора. Черные, словно ночь, глаза опять странно сверкают, но Юнги не может прочесть, что они говорят. Император хорош лицом, бронзовая кожа, темные шелковистые волосы, четкая линия челюсти – на такого мужчину хочется смотреть. Юнги поспешно отводит взгляд, ведь если Джамиль заметит его интерес – омеге здорово достанется. Чонгук устал от одного голоса Джамиля. Он что-то говорит про развитие города, но Чон не слушает. Он разглядывает омегу в траурных одеждах со сверкающими фиолетовыми глазами. В один момент их глаза пересекаются, и Юнги спешно опускает голову, отворачиваясь. И Чонгуку интересно: он боится его или кого-то другого? Ведь когда-то в лавке омега был смел, глаза не отводил. — Мой император, — заметив интерес господина, произнес Джамиль, — Это мой омега, Юнги. Юнги. Чонгук пробует это имя на вкус и сдерживает улыбку. Альфа не знает, как омега выглядит, но уверен, что он необычайно красив, не просто так ведь скрывает лицо. Чонгук разочарован. Они заезжали в лавку в надежде встретить этого омегу, но его отец поведал, что сын в браке. Чонгук, что чувствует к омеге небывалое притяжение, поглядывает на друга, что все понимает и кивает. — Кажется, мы виделись в лавке ювелира, — произносит Хищник вместо своего господина. Джамиль вежливо улыбается, поясняет о происхождении омеги. — Мой император, если прикажите, Юнги может для Вас станцевать. Он восхитительно танцует, — Юнги напрягается, сжимая ткань на брюках и опускает голову, не желая оголяться перед таким количеством людей. Джамиль бросает на него короткий, но полный злости взгляд, и Чонгук удивляется. Было бы у него такое сокровище – Чонгук бы берег его, спрятал в своих объятиях. Но на танцы он бы посмотрел только тогда, когда омега сам захочет. — Не стоит показывать своего омегу кучке альф, — отмечает Хосок и получает одобрительный кивок от императора. А Юнги облегчённо вздыхает. Чонгук раздражённо сжимает кулак, устав от этого фарса. Он подаёт знак Хосоку, а тот остальным. От Джамиля надо избавляться прямо сейчас, сегодня. Увидев страх в глазах его омеги, Чонгук набрался ещё большей решительности. — До меня дошла информация о том, что ты занимаешься вымогательством, договаривается с соседней империей... — впервые говорит император и принимает из рук слуги стопку писем, — Есть что сказать перед смертью? Джамиль не успевает среагировать, Хосок уже вскочил, подкрался к нему и теперь держит кинжал у его горла. Джамиль хватает Юнги за руку и испуганно смотрит на императора. — Господин, помилуйте. Я отдам Вам его, он редкий экземпляр, только пом... — Джамиль не успевает договорить, его горло рассекает лезвие, и альфа задыхается в хрипах. Кровь Джамиля брызгает на Юнги, омега вскрикивает от испуга и, вскочив, отступает на пару шагов назад, но сразу останавливается. Юнги смотрит на своего тирана, что, упав лицом в тарелку, испускает последний вздох. Испуг омеги сменяется непонятым удовлетворением и спокойствием. Юнги даже не боится собственной смерти. Чонгук отпивает немного вина, не обеспокоенный произошедшим, а потом смотрит на слегка испуганного омегу, к которому уже подходит Хосок. Чонгук приподнимается и подходит следом, чтобы слышать их разговор. — Господин Айшви, — зовёт Хосок, и омега переводит на него взгляд. — Мин... Не хочу больше носить его фамилию, — тихо отвечает омега, забыв о такте, и присаживается на ближайшую тахту, начиная готовиться к смерти, — Это будет очень больно? — Юнги пальцами касается горла. Хосок присаживается перед испуганным омегой на корточки и протягивает руку в успокоительное жесте, но Юнги отшатывается, как от кипятка. — Господин Айш.. Мин. Мы не собираемся Вас убивать, вы тут не причем, — подмечает Хосок, следя за переменой омеги. Чонгук стоит сзади и контролирует каждую эмоцию, что мелькает на лице Юнги, — Я сожалею, что пришлось оставить Вас вдовцом. — Не стоит, — тихо отвечает омега, наконец поднимая взгляд на каштановые глаза, — Сожаление эмоция глупая и бесполезная, не находите? — Хосоку нечего ответить, и он оглядывается на императора, — Скажите, господин, что со мной будет? — Я заберу тебя в столицу, — подаёт голос император, и мысли Юнги разом смолкают.