Взглянуть во тьму

Юнги неловко сидит на тахте в своей спальне. Перепуганные слуги помогают ему смыть кровь с лица, переодеться. Юнги испуган и сам. В голове столько мыслей, что в них можно запутаться. Картина перед глазами все та же. Джамиль, истекающий кровью и захлебывающийся в ней же, умирает. Умирает медленно, цепляясь за свою бесполезную жизнь, но итог один. Его глаза закатываются и больше не возвращаются к нормальному положению. Император проходит в комнату, и омега торопливо цепляет вуаль на лицо, чтобы прикрыться. Все, включая Юнги, клянятся императору. Император осматривает покои и вскидывает бровь. Он одним жестом руки отсылает слуг и становится напротив омеги. Юнги головы не поднимает, разглядывает свои ступни и ждёт указаний. Мин втягивает носом аромат императора, чувствуя, как лёгкий страх почти испаряется. — Выпрямись, — Юнги поднимается, но в глаза посмотреть не рискует, — Сними это, — произносит альфа, указав на вуаль. Юнги судорожно вздыхает. Пальцы неловко подрагивают, омега отстегивает заколки по одной, позволяя шелковой ткани упасть с лица. Чонгук рассматривает открывшееся лицо, слегка улыбается, но сразу вновь мрачнеет. Разбитая бровь и губа, посветлевший синяк на скуле, а на шее четкие следы пальцев. Альфа не удерживается и подходит ближе, но Юнги машинально отступает, уперевшись спиной о стену. Альфа оглаживает тыльной стороной ладони щеку омеги, затем пальцами проходится по следам, а Юнги чувствует прохладу от золотого перстня с крупным изумрудом на мизинце императора. Юнги помнит похожие перстни на руках Джамиля, помнит, что если они остаются на руке, то удары становятся ещё больнее, наносят ещё большие повреждения. Перстень императора же в два раза больше любого из колец бывшего мужа. Юнги глубоко вздыхает, представляя эту боль, представляя, как придется от нее долго восстанавливаться. Чонгук берет омегу за подбородок и приподнимает голову, заставляя Мина смотреть на него. Ярко-фиолетовые глаза неловко бегают. Омега не готов вновь встретиться с черными, как ночь, очами. Не готов взглянуть во тьму, погрузиться в нее. Но альфа не отпускает. — Кто? — немногословный правитель продолжает смотреть на омегу, заставляя того покраснеть от смущения, — Джамиль, — сам произносит и следит за омежьей реакцией. В глазах проскальзывает лёгкий страх, но Юнги быстро его отгоняет. — Что со мной будет, мой император? — решившись, уточняет омега. — Я заберу тебя в свой гарем, — отвечает Чонгук и продолжает разглядывать младшего, будто сильнее погружаясь в его красоту. Даже с многочисленными ранами, даже с уставшими глазами и потрескавшимися губами – этот омега прекрасен. За время пятнадцатилетнего правления Чонгук видел больше тысячи прекрасных омег. Одни были из империи, другие из Афиру, прочие из других государств. Чонгук видел омег всех расс, и да, среди них были те, кто намного красивее Юнги. Но сейчас Чонгуку это неважно. Красота этого омеги сверкающая, нежная и такая невинная, что Чонгук хочет видеть это лицо до конца своих дней. Чонгук будто по-новому научился дышать. Лёгкие наполнились гибискусом с жасмином и лёгкой цитрусовой ноткой, и альфа в восторге. Чарующий аромат хочется вдыхать все сильнее, и Чонгук уже заглядывается на тонкую нежную шейку, желая уткнуться в неё носом. Глаз цепляется за крупную повязку на шее, и омега, заметив, накрывает ее ладонью. — Меченых омег в гарем не берут, — тихо произносит омега. Чонгуку сложно прочесть его эмоции. Юнги, поморщившись, снимает повязку, позволяя императору разглядеть странно кровавое месиво с лёгким узором на коже. — Я возьму, — отвечает Чонгук и, развернувшись, выходит за дверь. ~~~ Юнги смотрит через окно кареты на отдаляющийся Руис и тяжко вздыхает. Юнги очень благодарен, что смог проститься с семьёй, что смог взять с собой единственного слугу, что был на его стороне - Джихо. Джихо, спокойный и достаточно умный бета, который помогал Юнги с первого дня свадьбы. Именно он приходил после издевательств Джамиля, помогал лечить раны, кормил и поил со своих рук. Юнги события последних дней изрядно подкосили. Омега увядает всё сильнее, и Джихо за него беспокоится. Дорога обещает быть долгой, но где гарантия, что Юнги ее переживет? На седьмой день пути омега выглядит совсем плохо. Юнги держится из последних сил, но уже к обеду валится без сознания. Джихо с испугом осматривает омегу и, выглянув из повозки, кричит, умоляя сделать остановку. Свита императора за это время не останавливалась дольше, чем на пять-шесть часов, чтобы поспать. Джихо интересно, как все остальные, сидя на лошадях, не устают. Они-то, в отличии от других едут в карете с комфортом, на мягких сидушках, с запасом воды и еды. — Что происходит? — спрашивает император, увидев, что часть строя остановилась. Хосок подзывает одного из слуг – и тот подбегает пулей. Он коротко докладывает обстановку и откланивается, а правая рука императора возвращается к своему господину. — Волшебному омеге плохо, свалился без чувств, — оповещает Чон и следит за реакцией императора. — Разбить лагерь к реке. Останемся на пару дней, — распоряжается Чонгук и, развернув свою лошадь, скачет к карете. ~~~ Юнги страдает от лихорадки три дня и три ночи. Жар настолько сильный, что лекари не могли отойти от бедного омеги, боясь за его смерть. Ведь если умрет волшебный омега – то умрут и они сами от сабли палача. Палач. Самое популярное прозвище у императора Чон Чонгука. Выходя в город переодетым в простолюдина, чаще всего Чонгук слышит беседы о себе именно с упоминанием этой клички. Палач – тот, кто разрывает людские жизни на «до» и «после»; тот, кто не занимается скрытыми убийствами в виде ядов; тот, кто рубит головы, истязает пытками, лишь бы добиться желаемого. Душегуб, каратель, изверг – Чонгук наслушался о себе много всего. Но ему безразлично. Он хороший император, раз его империя день за днём расцветает. Чонгук жесток и нетерпелив. Выяснять, кто прав, а кто виноват альфа не любит – слишком долго. Для такого у него есть хищник. Чонгук сам рубит головы предеталей, не прибегает к третьим рукам. Ведь тот, кто выносит приговор – сам заносит меч. Но сейчас, глядя на страдающего омегу, Чонгук чувствует себя неуверенно. Непонятные чувства, новые и неизведанные, терзают душу императора, кромсая на части. Чонгук подходит к омеге, что только-только уснул спокойным сном и, присев, гладит его по щеке. Юнги весь горит, на лбу выступила испарина, губы сжаты в плотную линию. Чонгук разглядывает его, поглаживает по волосам, по лицу, то и дело цепляясь глазами за окровавленную повязку. — Почему не заживает? — указывает Чонгук на метку омеги. — Омега не принял альфу, в таком случае метка может не прижиться, — поясняет лекарь, склоняясь ещё сильнее, лишь бы не попасть под горячую руку, — Но, так как тот, кто поставил метку – мертв, связь рвется, и она кровит ещё сильнее, оттуда же и состояние омеги.  — Как помочь? — спрашивает император, поглаживая хрупкого омегу по щеке. — Либо вырезать эту метку, либо ставить новую... Иначе омега не выкарабкается, — лекарь уже читает молитву про себя, ожидая, что ему сейчас снесут голову с плеч, а Чонгук тянется к кровавой повязке, — Император, не стоит этого делать... Чонгуку хочется, чтобы омеге стало лучше. Чонгуку больно на него смотреть. Юнги не заслуживает такой боли. Альфа снимает повязку и, взяв чистую марлю, протирает место метки, отчего омегу почти выкручивает. — Принесите чистой воды, тряпок и мой кинжал, — альфа сжимает губы в плотную линию и вдыхает сладкий аромат хрупкого омеги. Клыки неприятно зудят и чешатся, но альфа не позволяет себе. Когда слуги приносят все, что требуется, Чонгук долго и аккуратно промывает рану, разглядывая корявый укус. Чонгук греет кинжал под пламенем свечи и задумывается, насколько это больно. Сможет ли омега пережить, когда его плоть будут срезать на живую? Чонгук приближает кинжал к ране, выбирает под каким углом резать и... Ничего не делает. Альфа в одно мгновение откидывает кинжал прочь, выпускает свои клыки и, оскалившись, опускается к нежной шее. Чонгук зарывается в неё носом, выбирает более удачное место и кусает, запуская клыки глубоко вплоть. Омега мгновенно просыпается, кричит, пытаясь оттащить альфу от себя. Феромон альфы вбрызгивается в кровь большими порциями, и Юнги давит, давит со всех сторон. Чонгук удерживает его на месте, выпускает внутреннего зверя, подавляя омегу. Юнги затихает, и Чонгук выпускает клыки, наблюдая за тем, как быстро омега снова проваливается в сон. Чонгук облизывает губы от сладкой омежьей крови и чувствует, что привязывает не омегу к себе, а себя к омеге... ~~~ Чонгук не отходил от Юнги ещё две ночи. Омега, принимая для себя нового альфу, тянулся к запаху, просил быть ближе, что-то шептал в бреду. Чонгук не мог оставить его ни на секунду, мягко целовал лицо, сам поил и кормил и никого не подпускал. — Император... — томно шепчет омега, не до конца пришедший в себя. — Чонгук, зови меня Чонгук, — шепчет альфа и поглаживает младшего по лицу. — Мне уже не больно... — произносит омега, касаясь пальцами своей шеи. Чонгук смотрит на зажившую за два дня новую метку, что распустилась черным узором по всей правой стороне шеи. Витьеватые линии, словно нити судьбы, переплетаются друг с другом, и Чонгук читает по ним их судьбу. Горячка омеги отступила почти полностью, и Чонгук уже отдал распоряжение о продолжении дороги, чтобы достичь столицы. Юнги ластится к рукам, не слушая разум, а отдавая бразды правления внутренней омеге, что требует ласки от желанного альфы. И один Господь знает, как Юнги будет стыдно, когда он об этом узнает. Чонгук от новых мягких чувств горит. Он опускается к лицу омеги, смотрит на его распахнутые губы и касается своими, умирая от их вкуса.