War Plan Red

Аэродром под Кингстоном, Онтарио 1922 год Джеймс Маклири всю жизнь чинил чужие ошибки. Погнутые стойки шасси, треснувшие топливные трубки, заклинившие карбюраторы — самолёты редко ломались красиво, и уж точно не вовремя. В то утро он возился с "Кёртиссом", ругаясь вполголоса: холод пробирал до костей, пальцы немели, а двигатель всё никак не хотел держать обороты. — Ещё чуть-чуть, красавец, — пробормотал он, подтягивая гайку. О войне говорили уже недели две. Говорили вяло, с неверием. Америка — не Германия, не какая-то там далёкая империя. Америка — сосед. С ней спорят, с ней торгуют, на неё злятся, но в неё не верят как во врага. Поэтому когда в небе появился первый гул, Джеймс даже не поднял голову сразу. Решил — учения. Очередной перелёт. Гул был слишком ровным. Слишком тяжёлым. Он выпрямился и посмотрел вверх. С запада шли самолёты. Много. Стройно. Слишком низко. — Чёрт… — вырвалось у него. Сирена завыла с запозданием, как будто сама не верила в то, что должна делать. Кто-то побежал по взлётному полю, размахивая руками. Кто-то просто стоял, задрав голову. Первая бомба ударила по ангарам. Взрыв не был красивым, как в газетных иллюстрациях. Он был грязным. Земля вздыбилась, обломки железа и дерева полетели во все стороны, воздух ударил в грудь так, что Джеймса сбило с ног. Уши заложило, мир на секунду стал беззвучным, как под водой. Потом пришёл звук. Крик металла. Второй взрыв. Третий. — Ложись! — орал кто-то, но это слово уже не имело смысла. Джеймс прижался к земле, чувствуя, как по спине сыплется гравий. Он видел, как горит топливо — чёрный дым, густой, жирный. Самолёт, который он чинил десять минут назад, исчез в огненном шаре. Не разбился — именно исчез, будто его стёрли. "Американцы", — мелькнуло в голове, и мысль эта была настолько нелепой, что захотелось рассмеяться. Он думал о мелочах. О том, что так и не закрутил последнюю гайку. О том, что забыл дома куртку. О том, что вчера вечером спорил с напарником, доказывая, что никакой войны не будет. Бомба упала ближе. Ударной волной его швырнуло в сторону, лицо обожгло горячим воздухом. Когда он попытался подняться, левая нога не послушалась. Боль пришла позже — тупая, тяжёлая, как кувалда. Налёт длился недолго. Американцы работали чётко. Уничтожили ангары, склад топлива, радиорубку. Несколько машин, пытавшихся взлететь, сгорели прямо на полосе. Когда самолёты ушли, над аэродромом повисла тишина, нарушаемая только треском огня и стонами раненых. Джеймс лежал на спине и смотрел в серое небо. Оно было таким же, как всегда. Ни следа войны, ни тени вражды. "Вот и всё", — подумал он. — "Вот так это и начинается. Не с объявлений. Не с флагов. А с того, что сосед вдруг решает, что ты — цель". Позже, уже когда его тащили к перевязочному пункту, он услышал, как кто-то сказал: — Они утверждают, что это превентивный удар. Для безопасности. Джеймс закрыл глаза. Он был механиком. Он понимал технику. Он знал, что любое оружие ломает не только металл. Оно ломает привычку верить, что утро будет обычным. И это, пожалуй, было самым страшным последствием бомбардировки.