Клинок и трепет

Большой покой, обложенный по краям полосами света, обладал скучной, подслеповатой душой. Торопливые шаги, долетевшие из щели коридора, исказили лицо женщины, замершей в овале дубового портала, — исказили не гримасой, а точным, узнаваемым движением всех мелких мускулов, как будто она не просто услышала, а мгновенно определила этот звук. В зеркале её отражение — Хюррем-хасеки, женщина в зелёном, — поправило перстень. Камень, ромбовидная грань, поймал луч и отбросил его на пол узким, косым клинком, который рассек паркет из мраморных плит. В этот рассечённый прямоугольник света, выравниваясь и уплотняясь, наползала тень. — Изволите чего-нибудь, госпожа? Тень выпрямилась, стала служанкой, укоротив световой клинок на добрую пятку. — Пригласи… — Пальцы, пухлые и бледные, с рассеянной нежностью почесали вышитую горбинку узора на складке платья. Она на мгновение стала просто существом, ощущающим зуд. — Да. Позови ко мне Михримах. В гостиной воздух был густ. Туфли зашуршали по ковру, осыпая сухим прахом жёлтоватые наслоения уличной пыли, принесённой на подошвах. Султанша, начертав из собственного нетерпения некий абрис, вдавила этот невидимый силуэт в бархат оттоманки. Она зевнула. Зевок обнажил ряд зубов, тронутых тёмными пятнами, — маленьких, истёртых, кривых. Комарик, до сей поры сновавший по золотой цепи ожерелья, уловил тёплый выдох, сменил маршрут и опустился на шею. Его брюшко начало раздуваться с жадной правильностью. Взмётнувшаяся рука пресекла пиршество резким, сухим щелчком. Неуклюже вспомнив о прибытии дочери (которая, вот-вот сорвавшись из ташлыка — того пёстрого мира шёлка, — проделает семиминутный путь в её покои), она, мать, мгновенно обмякла. Ноги вытянулись, щиколотки изящно скрестились. — Мама. — Дочь вползла в комнату — её руки, висевшие марионеточно прямо, теперь почтительно сошлись у груди, когда колени подогнулись в поклоне. — Неужели? — Отнюдь, — сказала супруга султана, поднимаясь с места с внезапной лёгкостью и кротко взглянув на вмятину, оставленную её телом в бархате. — Оттуда ни слова. Дочь согнала напряжение с лица быстрым, влажным чавканьем губ. Наблюдая за матерью, Михримах тревожилась, пытаясь предугадать следующее движение этого механизма. Её мысль сновала взад и вперёд, бесцельно, и каждый раз обрывалась. Дворец, с тех пор как султан Сулейман отбыл на войну, сделался сомнительно тихим. Новый порядок, лишённый привычного мужского волнения, тревожил тем сильнее — своей идеальной, немой пустотой. Служанка, тихо бубня пошловатую песню, накрыв обеденный стол, уже деловито взбивала подушки, одна из которых запросто исторгла из себя два пера, желтизной хоровода дрожавших в воздухе, напоминая маятники, отсчитывающие ритм затхлого часа. Тайком она смеялась над ними — над бархатными госпожами, — удручёнными чем-то, что было ей недоступно; сплошным уважением она откланялась, выйдя за двери. — Я не могу быть признательна твоей тётке. — Вдруг прекратив вращение перстня вокруг одутловатого пальца, Хюррем, опустившись в подушки, попыхтев, постно продолжила: — Фатьма, выйдя за визиря Ахмеда, стала большей пронырой. Михримах жевала щербет, хрустя орехами, прилипшими к зубам, которые приятно было ими перетирать. Сей разговор принимал изувеченную форму, и несравнимо лучше был её досуг в шёлковом коконе гарема, где под щипками струн пружинилась мелодия. — Фатьма-султан вовсе не ждёт вашей признательности. — Сглотнув, дочь хасеки вытянулась, осматривая яства. — Ей отрадна мысль о вседозволенности, эта иллюзия, вскормленная высоким чином её мужа. Глаза Хюррем, точь-в-точь как эмаль на персидской миниатюре из разложенной на столике книги, бликовали, когда, схватив за бронзовое горлышко кувшин, она крепче его сжала, не понимая дочери, которая, прикончив конфету, без труда и омерзения сказала то, что не шло к её рассудку. В зрелые годы жена падишаха завела пристрастие отвергать чуждое, а чуждым признавалось всё, что было отвратительно ей. — Моя внучка. — Отполировала Хюррем, улыбнувшись казённо. — Поведай мне лучше о ней. В молчании встав, Михримах удалилась. Несправедливостью было бы сказать, что дочь возмутилась, ибо возмущение не было возможно, поскольку устройство их взаимных отношений было отлажено до ясности в завуалированных просьбах. Казнённый комар приклеился к шее разбитым рубином; с губы кривыми резцами содралась торчавшая кожа, нос размеренно шмыгал. И думалось ей, хозяйке дворца, не о воюющем муже, нет, а о том, как досаждал ей третью неделю запор. Роды пятерых, нет, шестерых детей (малютка Абдулла скончался трёхлетним, как и Мехмет – её первенец!– двадцатидвухлетним) не доставляли ей такой муки; соперницы — молодые, трепетавшие счастьем и чванством, — не принуждали её хлопотать так, как то делала плоть: обидчивая и привередливая. Нечаянно ей вспомнился пасынок — этот чопорный старший наследник, первенец Сулеймана и… Имя противницы Махидевран, кое было ей чуждо, возникнув против желания, облачилось из пыльной мути образом взвешенного изящества бабочки, чья внешняя прелесть притягивала любопытные взоры к переливчатым крыльям. Уже не принадлежавший истине портрет Махидевран, искажённый и преображённый рассудком — прихотливым, как избалованная внучка Хюррем, — заместился сопредельным изображением: шехзаде Мустафой. Чуть оживляемая дуновением седоватая прядь у виска, переходящая в ядовитую рыжесть у срезанного конца, щекотала щёку в веснушках, рождая желание её отмахнуть. В чашице приготовленное лекарство подёрнулось переливчатой патиной, отражая узор потолка, где мелкой трещиной облупился золотой лепесток, залепленный пылью; Хюррем хмурилась и пыхтела, поскольку повседневность её не была поразительной, и пить отвар ей не хотелось. Госпожа поднялась, одними глазами приказав заняться работой прислуге, стоявшей в углах гостиного зала. — Подай плащ. — Постарев, Хюррем полюбила неодобрительно фыркать. — И перчатки! Узлом связав шнур у ключичной впадины, она оправила его бежевые края, с достоинством прожитых лет выйдя в каменный коридор, этого немого свидетеля. Лучился восторг скорого предвкушения воздуха со двора, пахшего солоноватой сыростью и квёлыми розами. Стуча друг об друга, выбивали мелодию зубы — песня, памятка о которой не сыскивалась в мозгу; Хюррем шла лениво, складки измятого платья гладили грязный пол. Евнух, бежавший чуть впереди и споткнувшийся о мокрую половицу, известил одалисок о приближении их управительницы, и те, без особой изобретательности склонившись, желали, дабы она — славянка Хюррем, — как можно скорее исчезла в мареве сада. — Уж явно… — разгибаясь из реверанса, шепнула черкешенка собеседнице. — …и юной она красавицей не была. — Верно, верно, — полунасмешливо вторили отвечающие уста. — И пышный наряд её не спасает.