Клинок и трепет

Колыбелью злорадства стал для Фатьмы длинный коридор, ведущий от покоев Хасеки. Каблучки её туфель, острые, как зубы молодой мыши, отстукивали по холодному мрамору дробный, ликующий гимн и она слышала этот стук не ушами, а всем существом. Сам воздух, казалось, изменил свою первооснову. То хрустальное, ноябрьское стекло, что лило утро, теперь было наполнено мириадами пылинок — не грязи, нет, а золотой, невидимой глазу пыльцы власти, которая только что перекочевала, опылила другой, её цветок. Она вдыхала её, эту пыльцу, чувствуя, как она щекочет не ноздри, а самые задворки сознания, рождая там причудливые, витражные образы. О Кара Ахмеде-паше, её супруге, она думала не как о человеке из плоти и желаний (этих жалких атрибутов бытия), а как о диковинном, сложном приспособлении, работу которого наконец-то Фатьма привела в идеальное, смазанное движение. Он был теперь Великим Визирем. Его тучная, неповоротливая фигура в её воображении преобразилась: она видела не тело, а внушительную, покрытую сургучными печатями тень, которая ложилась на карту империи, затмевая собою тень хорвата Рустема. Как забавно, думала она, что грузность Ахмеда, над которой она втайне посмеивалась в их брачные ночи, обернулась теперь этой монументальной, подавляющей тяжестью власти. И этот миг был невозможен без другого, предшествующего ему, который она воображала: прекрасный и выцветший профиль Махидевран в утро, известившее ей о смерти ребенка. Та женщина, что некогда осмеливалась считать себя равной, теперь была всего лишь призраком. Смерть сына отняла у неё не жизнь, а будущее время, оставив лишь прошлое, да и то в форме вечного, бесплодного упрека палачу. Повелитель Сулейман, высекающий из мрамора вечности законы, но ослепленный рыжей молью, заведшейся в складках его сердца, был её братом. Братом, казнившим сына по навету жены, и думавшим, что он вершит справедливость и укрепляет трон. Но он и не подозревал, что сам стал марионеткой в игре, сюжет к которой писала не только Хюррем, но и она, Фатьма, терпеливо вплетавшая в ткань подозрений свои невидимые шелковые нити. Ах, Михримах, её племянница с душой, закалённой в горниле материнских амбиций. Это гордое, отточенное существо сегодня металось, когда сухая ярость выжигала в её глазах слёзы — видеть это было неприлично приятно. А этот Рустем, чье падение было ещё слаще. Выскочка, который воображал, что породнился с самой династией. Теперь его хитроумные схемы, его сети влияния — всё это порвалось, как паутина под ветром. Он снова стал тем, кем и был — рабом у трона, только теперь лишённым блеска визирской печати. Фатьма остановилась у высокого окна, выходящего в сад. Тени, которые утром казались ей соразмерно предельным, теперь вытянулись, исказились, превратившись в причудливые, почти гротескные узоры. Уголки её губ пребывали в состоянии спокойной, умиротворённой усмешки. Торжество было слишком полным, слишком глубоким, чтобы быть шумным. Оно было тихим, как шелест шёлковых страниц в закрытой библиотеке, где наконец-то нашлась та единственная, разыскиваемая годами фраза, ставящая всё на свои места. Она повернулась от окна, и её отражение в затемнённом стекле на миг слилось с удлинёнными тенями сада, став частью этого нового, победоносного узора — холодной, неумолимой и бесконечно довольной собой. Вернувшись в свои покои, Фатьма позволила сладостному яду победы циркулировать в жилах медленно, осознанно. Пространство её личных апартаментов, всегда бывшее идеальной декорацией к её статусу, сегодня воспринималось особенно остро: солнечный луч, пойманный в хрустальный многогранник графина, отбрасывал на персидский ковёр радужные зайчики — словно сама физика света играла ей в унисон. Она присела на оттоманку и пальцы её сами собой потянулись к серебряной коробочке с рахат-лукумом. В дверях возникла Мелек, её старая служанка, лицо которой напоминало высохшую грушу: вся в морщинистых складках, хранящих молчаливую память о всех дворцовых перепетиях. Фатьма встретила её появление не взглядом, а легким движением ресниц. — Что будете повелевать, султанша? — голос Мелек был шелестящим звуком перелистываемых страниц в запретном фолианте. — Ничего. — произнесла Фатьма, и слово её повисло в воздухе. — Напомни-ка мне, что известно о той… обитательнице Бурсы? Она не назвала имени, наслаждаясь этой маленькой намеренностью. Служанка, чьё лицо не дрогнуло, замолчала, ответив размеренно: — Махидевран-султан, — произнесла она, выкладывая имя как выцветшую реликвию. — Живёт на урезанное подаяние от казны. Дом почти разорен. С ней дочь, Разие, чья красота, говорят, тает, как свеча на сквозняке. — Какая трогательная идиллия, — заметила Фатьма, откусывая крошечный кусочек лукума. Сахарная пудра осыпалась на бархат юбки, но она этого не заметила, её внимание было целиком поглощено выстраиваемым представлением. — И сынок, наш прекрасный племянник Мустафа, чья тень, должно быть, служит им вместо ковра. И… да, был ведь ещё один отпрыск. Птенец из того же гнезда. Мехмед, кажется? Она произнесла это с лёгкой вопросительной интонацией, будто вспоминая имя второстепенного персонажа из давно прочитанной книги. Но в глазах её, устремлённых на служанку, вспыхнул холодный, любопытствующий огонёк. Мелек опустила глаза, и в этом движении был целый трактат о благоразумии. — Мехмед, сын шехзаде Мустафы, — подтвердила она, и голос её стал ещё тише, почти призрачным. — Мальчик. Ему было… сколько? Пять? Шесть лет? Его забрали через неделю после отца. Говорят… для спокойствия государства. — …для спокойствия государства. С наслаждением повторила Фатьма, растягивая каждый слог. Она закрыла глаза, представляя эту сцену не в кровавых тонах: маленькая фигурка, хрупкая, как фарфоровая куколка… и чьи-то безликие, мягкие руки, совершающие работу, подобную затягиванию мешочка с драгоценностями, которые слишком опасны, чтобы их хранить при себе. «Задушили». Какое грубое, физиологичное слово. Оно не соответствовало красоте замысла. Лучше думать о «предотвращении будущих династических туманов». — Представь себе, Мелек, — заговорила Фатьма вновь, открыв глаза, в которых плескалось ледяное проникновение. — Мустафа мог жить в легендах, в надеждах сторонников. Но Мехмед? Он был всего лишь будущим временем глагола «мстить». И вот теперь этот глагол лишился не только настоящего, но и будущего. Она умолкла, давая служанке впитать всю глубину этой мысли. Комната наполнилась безмолвием, которое Фатьма наполняла своим торжеством. Когда дверь за Мелек бесшумно закрылась, Фатьма позволила себе улыбнуться во весь рот — улыбкой, которой никто не видел. Смерть Мустафы была политическим триумфом, смерть же маленького Мехмеда — чем-то более изысканным. Она подошла к зеркалу, поправила шпильку в своей причёске. Отражение отвечало ей взглядом, полным самодостаточного, почти метафизического удовлетворения. Все линии сошлись. Все счёты, казалось, были закрыты. Оставалось лишь наслаждаться безупречностью нового мира, где каждый поверженный враг занимал отведённое ему место — как идеально подобранный камень в мозаике её торжества.