Клинок и трепет

Дворец сей, подаренный ей отцом по случаю бракосочетания с Рустем-пашой, не был обременен тяжеловесной роскошью официальных резиденций; он походил скорее на изысканную шкатулку из мрамора, украшенную резными решетками, через которые солнечный свет проникал внутрь, дробился о стены, покрытые фаянсовыми изразцами цвета морской волны, кобальта и киновари, и ложился на персидские ковры причудливыми геометрическими пятнами, медленно ползущими в такт с движением светила по небосводу. Пребывание Михримах в этих покоях было отмечено особой, почти болезненной напряженностью восприятия, будто все ее чувства, обычно скрытые под покровом высокого достоинства и светской учтивости, обострились, улавливая малейшие вибрации уходящего времени. Запахи, которые прежде сливались в общий фон дворцовой жизни — аромат восковых свечей, ладана, увядающих роз в вазах из горного хрусталя, сладковатый дух влажной штукатурки в гареме, — теперь выступали по отдельности, каждый со своей историей, каждый пробуждая в глубинах ее сознания забытые картины. Звуки — отдаленный крик муэдзина с минарета соседней мечети, скрип мачты проходящей мимо дворца барки, шелест шелковых шлейфов служанки, переставляющей сосуды с розовой водой, — обретали странную власть над ее душой.  Главным же занятием ее ума в те долгие часы, когда она оставалась одна, отложив в сторону вышивание или чтение духовных трактатов, было непрестанное вспоминание. Не целенаправленное, а спонтанное, вызванное каким-нибудь пустяком: вкусом гранатовой шербета, который подали ей чуть более сладким, чем обычно, или узором на опаловом кольце, которое она вращала на пальце.  Михримах, оторванная от своих мыслей, почувствовала легкий укол беспокойства. Мать, эта женщина, чья воля долгие годы гнула сталь придворных интриг и направляла ход государственных дел, в последнее время сама стала жертвой неумолимого телесного упадка. Ее некогда грозное здоровье было подточено болезнью, о которой говорили шепотом: жестокими, изнурительными запорами, превратившими жизнь повелительницы гарема в череду дней, отмеченных тихим страданием и беспомощностью перед собственным нутром. В тот день Михримах видела, как судорожно сжимаются сухожилия на тонкой, почти прозрачной руке матери, лежащей на бархатном покрывале. Лицо Хюррем внезапно изменилось. Ее широко распахнутые глаза, всегда такие живые и пронзительные, устремились в пространство, но видели они что-то иное, не связанное с роскошью покоев. В них мелькнуло выражение не столько боли, сколько глубокого, животного изумления, смешанного с ужасом. Она замерла, как замирает птица, почуявшая приближение хищника. Затем по ее лицу прошла судорога. Бледность сменилась сероватым, землистым оттенком. Ее тонкие ноздри расширились, губы сжались в белую ниточку. Она сделала резкое, порывистое движение, будто пытаясь встать, но силы изменили ей. Вместо этого она лишь глубже вжалась в подушки, а ее рука вцепилась в рукав халата Михримах с такой силой, что костяшки пальцев побелели. — Выйди… — просипела она, но голос ее был едва слышен, хриплый, лишенный всякой власти. — Сейчас же… Но было уже поздно. В покоях, пропитанных ароматом амбры и власти, раздался резкий, чуждый, унизительный звук — негромкий, но отчетливый, звук телесного посрамления. Одновременно с ним в воздухе распространился новый, неприятный, кисловато-сладкий запах, противостоящий всем изысканным благовониям гарема. Михримах застыла, не в силах пошевелиться. Она видела, как глаза матери наполнились слезами не от боли, а от беспредельного стыда и унижения. Великая Хюррем Султан, госпожа, перед чьим именем трепетали визири и беи, чья воля определяла судьбы империи, была побеждена не врагом, не ядом, не кинжалом убийцы, а собственным предательским телом. Эта внезапная, насильственная метаморфоза, это превращение из владычицы в беспомощное, страдающее существо, произошло на ее глазах за несколько мгновений. Служанки окружили свою госпожу, пытаясь отгородить ее от посторонних взглядов, хотя посторонней здесь была лишь Михримах. Послышались приглушенные, торопливые команды, шелест тканей. Михримах, не сказав более ни слова, отступила назад, вышла из покоев в соседний зал, где воздух был еще чист. Она стояла, прислонившись к прохладной фаянсовой плитке стены, и слушала, как за резной дверью кипит лихорадочная деятельность. В этот момент она с поразительной ясностью осознала, что стала свидетелем конца целой эпохи. Не политического конца — он мог наступить позже или не наступить вовсе, — конца личного, физического, необратимого.  В тот день, смахивая с щёк слезы, она покинула Топкапы, не дожидаясь, пока мать придет в себя и сможет с ней говорить. Ей было нечего сказать. Слова утратили смысл. В паланкине, возвращаясь в свой дворец, она смотрела на мелькающие за занавеской силуэты города, но видела лишь бледное, искаженное стыдом лицо матери и слышала тот красноречивый, унизительный звук. Она понимала, что отныне их отношения, и без того сложные, наполненные любовью, соперничеством и взаимной оценкой, будут отмечены памятью об этом мгновении. А через несколько дней после этого визита в ее прибрежный дворец прибыл новый, долгожданный и в то же время страшный гость. Им был супруг, Рустем-паша, бывший великий визирь, лишенный своего высокого сана и всех сопутствующих ему регалий власти под давлением взбунтовавшихся янычар. Бунт этот, вспыхнувший как пожар в сухом лесу сразу после казни шехзаде Мустафы, был направлен против него. Янычары, среди которых популярность Мустафы была чрезвычайно высока, видели в Рустеме, фаворите Хюррем и Сулеймана, главного интригана и виновника трагедии. Их гнев требовал жертвы, и жертвой этой стал уже бывший великий визирь. Он прибыл не с торжественным кортежем, а почти что тайно, на небольшой лодке, в сопровождении лишь двух верных слуг. Михримах ожидала его в том самом розовом павильоне, что выходил окнами на воду. Она наблюдала, как лодка причаливает к мраморным ступеням, как из нее выходит знакомый, но неузнаваемо изменившийся силуэт. Рустем всегда был невысок, суховат, с лицом аскета, но движенья его были быстры, резки, полны энергии человека, привыкшего повелевать. Его лицо, всегда бледное, теперь казалось восковым, а в глубоко запавших глазах горел не привычный пронзительный огонь расчета, а тусклое пламя усталости и подавленности. Он вошел. Они остались одни. Долгое время они молчали. Крики чаек, плеск весел — доносились до них приглушенно, будто из другого мира. Михримах смотрела на мужа, и в ее душе не было ни торжества (ибо она никогда не испытывала к нему страстной любви, их брак был союзом политическим и уважительным), ни даже острой жалости. Было странное любопытство, смешанное с горечью узнавания. Перед ней был еще один человек, сраженный невидимым врагом, поверженный с высоты. Если Хюррем была низвергнута собственным телом, то Рустем — телом политическим, государственным организмом, частью которого он был и который внезапно отторг его, как отторгает живое тело инородную занозу. Он заговорил первым, не оправдываясь, не жалуясь на несправедливость. Слушая его, Михримах думала о том, как причудливо сплелись их судьбы. Она, дочь султана, пережившая смерть двух братьев; он, зять султана, лишенный власти по воле тех же темных сил, что погубили Мустафу. Оба они теперь были изгнанниками, хотя и жили в роскошном дворце. Изгнанниками из мира прежних смыслов, прежних уверенностей. Мир этот раскололся в день казни Мустафы, и они оказались по ту сторону трещины. Рустем закончил свой бесстрастный рассказ и умолк, уставившись на узор персидского ковра под ногами. В его позе читалась не просто усталость, а опустошенность. Визирь, лишенный своей Визирата, был подобен мечу, вынутому из ножен и брошенному в угол: его суть, его предназначение были утрачены. — Что теперь? — спросила наконец Михримах, и ее собственный голос прозвучал в тишине павильона чуждо и громко. Он медленно поднял на нее глаза. — Ждать, — ответил он. — Ждать, пока гнев янычар окончательно уляжется. С тех пор Рустем-паша поселился в отдельном флигеле дворца. Он жил тихо, почти как отшельник. Редко выходил в сад, почти ни с кем не общался. Целыми днями он мог сидеть в своей комнате, глядя в окно на проходящие корабли, или перечитывать старые бумаги, свитки, письма. Иногда Михримах навещала его. Их беседы были кратки и формальны. И вот, в этом новом укладе жизни, в этом вынужденном затворничестве и ожидании, Михримах вновь погрузилась в свои воспоминания. Но теперь они обрели новое измерение. Она думала не только об ушедших братьях, но и о живущих. Она понимала, что все они — и живые, и мертвые — стали пленниками одного и того же события, одной и той же роковой точки во времени — казни Мустафы. Это событие, подобно камню, брошенному в воду, породило круги, которые разошлись, сокрушая судьбы всех, кто был связан с ним узами крови или власти. Она часто подходила к окну в розовом павильоне и смотрела на Босфор. Воды его никогда не оставались одинаковыми. Иногда они были спокойны и сини, как сапфир; иногда — взволнованы и серы, покрыты белыми барашками; иногда — темны и тяжелы, как расплавленный свинец под грозовым небом. И ей казалось, что в этих вечно меняющихся, но вечно повторяющихся картинах был заключен некий великий и печальный смысл. Вода уносила все: и корабли, плывущие к победам или поражениям, и тела казненных, брошенные в море, и слезы, и молитвы, и надежды. Она принимала все, ничего не сохраняя.