Рассвет на набережной

Дождь стучал по окнам кабинета, будто хотел пробраться внутрь. Альберу Кроссман, начальник отдела по расследованию особо тяжких преступлений, светловолосый парень с голубыми глазами, смотрел на фотографии, разложенные на столе. Чёрно-белые снимки, третий за месяц. Молодой человек, не старше двадцати пяти, лежит на гранитной набережной, лицо обращено к промозглому небу, глаза открыты. И на груди – изящно вырезанный осколком стекла стилизованная звезда, точь-в-в-точь как на предыдущих двух жертвах. «Здвездочёт». Так уже окрестили маньяка в сводках. Три убийства, ноль свидетелей, ноль логичных связей между жертвами. Студент, бармен, начинающий архитектор. Разные миры, один финал – набережная и эта проклятая звезда. На столе зазвонил внутренний телефон. Голос директора был сухим, как осенняя листва. —"Альберу, в девять утра совещание. Привлечем профильных экспертов. В том числе психолога. Знакомого тебе". Сердце Альберу глухо стукнуло о ребра. Он знал, кого имел в виду директор. Был только один криминальный психолог, которого он знал лично. Тот самый, которого он избегал последние три года. – Кейла Хенитьюз? – спросил Кроссман, надеясь ошибиться. – "Его самого. Готовь материалы". Линия отключилась. Альберу откинулся на спинку кресла, закрыв глаза. Кейл. Тот, чей смех звучал у него в голове по ночам. Тот, чьи умные, проницательные глаза видели его насквозь еще тогда, пять лет назад, когда Кроссман по настоянию начальства ходил к нему на консультации после громкого дела с заложниками, закончившегося кровью. Тогда он, гениальный следователь, потерпевший фиаско, а Кейл – молодой, но уже набирающий известность психолог с неортодоксальными методами. Он влюбился тогда. Безнадёжно, нелепо, как мальчишка. И испугался. Испугался этой уязвимости, этого чувства, которое могло стать слабостью в его мире, где слабость равносильна смерти. Он перестал ходить на сеансы под предлогом занятости, а потом и вовсе старался избегать любых пересечений. А Кейл… Кейл, похоже, воспринял это как неприязнь. На следующее утро в конференц-зале пахло кофе и напряжением. За столом сидели оперативники, следователи, эксперт-криминалист Розалин — женщина с острым, но весёлым взглядом и вечной сигаретой в уголке рта, и двое новичков: рьяный Чхве Хан и тихая Мери. Дверь открылась. Вошел Кейл Хенитьюз. Он почти не изменился. Чуть более резкие черты лица, чуть больше уверенности в движениях. Алые, как кровь волосы, собранные в беспорядочный пучок, очки в тонкой оправе, которые он снял, протирая платком. Одет просто: тёмная водолазка, пиджак. Его взгляд скользнул по присутствующим, на секунду задержался на Альберу, явно оценивая, как его самого так и психологическое состояние, и в глазах промелькнуло что-то быстро погасшее — быть может, досада. – Простите за опоздание, пробки, – голос у него был ровный, спокойный, «рабочий». – Садитесь, мистер Кейл, – кивнул директор. – Знакомьтесь с делом «Звездочёта». Альберу начал доклад, чувствуя на себе взгляд психолога. Он говорил чётко, сухо, излагая факты. Когда он показал фотографии с места преступлений, Кейл наклонился вперед. – Можно? – он взял фотографию, изучая её. – Обратите внимание не только на симметрию разреза, но и на позу. Она неестественна, но… тщательно выверена. Его уложили. Почти с благоговением. После смерти. – Как вы это определили? – спросила Розалин, прищурившись. – По распределению кровоподтёков и первичной картине окоченения на первых снимках. Он был перемещён, – отозвался Кейл, не отрывая взгляда от фото. – Это не просто убийство. Это презентация. Ритуал. – Ритуал чего? – прозвучал голос Альберу. Он не хотел вступать в диалог, но не мог удержаться. Кейл наконец поднял на него глаза. В них не было ни тепла, ни знакомой насмешки, только профессиональный интерес. – Это вопрос к вам, Альберу Кроссман. Вы ищете связь между жертвами. А её, возможно, нет. Связь – в голове убийцы. Он не выбирает их за что-то. Он выбирает их для чего-то. Как холст. В зале повисла тишина. Альберу почувствовал знакомое раздражение, смешанное с восхищением. Кейл всегда умел перевернуть картину с ног на голову одним предложением. – Вы предлагаете искать не мотив, а… эстетику? – скептически спросил Чхве Хан. – Предлагаю искать паттерн, который лежит вне логики обычного преступника. Это художник, а не мясник. И он ещё не закончил свою «серию». Совещание длилось ещё час. Было решено, что Хенитьюз будет работать в тесном контакте со следственной группой Кроссмана. Когда все стали расходиться, Альберу нагнал Кейла в коридоре. – Кейл, – назвал он его по имени впервые за годы. Тот обернулся, лицо непроницаемо. – мистер Альберу. Что-то не так? Формальность резанула слух. – Рад тебя видеть, – выпалил блондин и тут же почувствовал себя идиотом. На губах Кейла дрогнул почти неуловимый намёк на улыбку, но недобрая. – Вряд ли. Но работа есть работа. Пришлите мне все материалы, включая ваши первоначальные версии. И отчёты о ваших первых впечатлениях от мест преступлений. Интуиция следователя иногда ценнее протоколов. – Моя интуиция говорит, что ты всё ещё злишься за то, что я бросил консультации, – не сдержался Альберу. Красноволосый остановился, медленно повернулся к нему. Его глаза стали холодными. – Вы ошибаетесь, мистер Альберу. Меня не интересуют личные обиды. Меня интересует только этот психопат, который режет людей, как открытки. А ваши комплексы пятилетней давности оставьте для своего терапевта. Если найдёте на них время. Он развернулся и ушёл, оставив Кроссмана в полном смятении, с горьким осадком на душе и с чётким пониманием: расследование только что стало в тысячу раз сложнее. Той же ночью Альберу сидел у себя в кабинете, курил у открытого окна, впуская внутрь сырой ночной воздух. На мониторе горели лица жертв. Хенитьюз был прав — связи нет. Во всяком случае, очевидной. Студент-отличник из благополучной семьи, бармен с татуировками и судимостью за мелкое хулиганство, тихий архитектор-интроверт. Разные районы, разные круги общения. Общее: возраст (22-25), относительная привлекательность, и… место. Все трое были найдены на разных, но открытых, «парадных» набережных. Как будто их выставляли на всеобщее обозрение. В дверь постучали. На пороге стояла Розалин с двумя бумажными стаканчиками. – Кофе? От Хенитьюза, – она протянула один. – Говорит, ты выглядишь так, будто не спал с прошлой недели. Проницательный парень. Альберу взял стакан, скрывая неловкость. – Что думаешь о его теории? – О ритуале? – Розалин присела на край стола. – Возможно. Но мне ближе твоя старая школа: ищи, кому выгодно. Хотя… вырезать звезды на груди – это не про выгоду. Это про послание. Хенитьюз пытается это послание прочитать. А ты мешаешь себе сам. – Я ему не мешаю. – Альберу, – Розалин вздохнула. – Все в отделе знают, что между вами что-то было. Не нужно быть криминальным психологом, чтобы увидеть, как ты каменеешь, когда он входит в комнату. И как он избегает смотреть на тебя дольше трёх секунд. Личное всегда мешает. Особенно в нашем деле. – Ничего личного нет, – буркнул блондин, но звучало это фальшиво даже в его ушах. – Тогда почему до сих пор не женат? Почему все твои романы длятся ровно три месяца? – Розалин посмотрела на него с материнской, хоть и едкой, жалостью. – Ты застрял. И этот парень – часть того, где ты застрял. После её ухода Альберу не находил себе места. Он взял папку со своими старыми заметками времён первых консультаций у Кейла. Там были не только профессиональные наблюдения, но и сбивчивые, личные мысли, которые он тогда доверял бумаге, боясь сказать вслух. «Хенитьюз сегодня спросил, почему я стал следователем. Сказал, что за моим желанием спасать мир скрывается страх не спасти одного конкретного человека. Как он это видит?..» «Он смеётся редко, но когда смеётся, весь кабинет становится светлее… Глупости. Надо сосредоточиться». Он закрыл папку. Розалин была права. Он застрял. В страхе, в гордости, в прошлом. На следующее утро группа выехала на последнее место преступления — набережную, где нашли архитектора. Кейл был уже там, стоял у парапета, глядя на воду. Без пиджака, в свитере, ветер трепал его непослушные волосы. Он что-то записывал в блокнот. – Что ищете? – подошёл Альберу. Красноволосый вздрогнул, но не обернулся. – Не что. А где. Первое тело нашли у спуска к воде, второе – у фонаря, третье – вот здесь, на площадке. Но всё в зоне прямой видимости с основных пешеходных маршрутов. При этом – ни одного свидетеля. Он либо невидимка, либо действует в такое время, когда людей гарантированно нет. Или… – Или? – Или он знает, что его увидят, но ему всё равно. Потому что это часть шоу. Риск. Альберу подошёл ближе, следуя взгляду психолога. Отсюда открывался вид на противоположный берег, на старинные дома. – Ты думаешь, он живёт там? Смотрит? – Возможно. Или просто наслаждается видом. Как художник, оценивающий свою выставку. Кейл наконец повернулся к нему. На его лбу была морщинка сосредоточенности, которую Кроссман помнил так хорошо. – Я просмотрел твои отчёты по первым делам, – сказал Кейл неожиданно мягко. – Ты тогда написал, что у тебя было чувство, что убийца – женщина. Почему? Альберу удивился, что Кейл помнил этот давнюю, отброшеннюю деталь. – Не знаю. Чистое ощущение. Аккуратность, какая-то… бережность в расположении тела. Но потом отмел. Слишком много физической силы требовалось. – Не отбрассывай свои ощущения, – тихо сказал Кейл. – Они могут быть ценнее всех экспертиз. Этому я тебя когда-то учил, кажется. Их взгляды встретились. И в этот миг что-то дрогнуло в ледяной стене между ними. Прошло несколько секунд молчания, наполненного шумом ветра и далёких гудков машин. – Кейл, насчёт того, что было… – начал Кроссман. – Не сейчас, Альберу, – психолог резко отвёл глаза, снова надевая маску профессионала. – Сейчас есть дело. И есть ещё одна деталь. Все жертвы перед смертью посещали одно и то же место. Недавно открывшийся арт-центр «Модерн». Проверь это. Он собрал свои вещи и ушёл, оставив блондина с новой зацепкой и со старым, ноющим чувством, от которого не было спасения. *** Арт-центр «Модерн» оказался стильным лофтом в перестроенном заводском здании на окраине города. Стекло, бетон, минимализм. Владелица, Илия Родези, женщина лет сорока с безупречным каре и взглядом, оценивающим стоимость всего вокруг, встретила их с холодной вежливостью. – Да, я помню этих молодых людей, – сказала она, просматривая фотографии. – Все трое были здесь на открытии нашей выставки японской гравюры месяц назад. И потом возвращались. Студент интересовался техникой, бармен… кажется, просто тусовался, архитектор делал зарисовки. Но что в этом странного? У нас бывает много молодежи. Альберу осматривал залы. Пространство было наполнено современным искусством: инсталляции, видео-арт, странные скульптуры. Розалин тихо фыркнула: «Чем больше смотрю на это, тем больше люблю классику». В дальнем зале, посвящённом скульптуре, Кроссман заметил Кейла. Тот стоял перед абстрактной композицией из полированного металла, напоминающей то ли цветок, то ли взрыв. Он был так поглощён созерцанием, что не заметил приближения. – Нашёл что-то? – спросил блондин. Кейл кивнул на табличку. «Цикада. Художник: Лукас Б.» – Видел такой мотив? – спросил Хенитьюз. Альберу присмотрелся. Изгибы металла, если приглядеться, действительно напоминали не то крылья насекомого, не то лепестки странного цветка. Отдалённо, очень отдалённо это перекликалось с узором на телах жертв. – Связь? – Кроссман почувствовал, как учащается пульс. – Не знаю. Но это место… оно пропитано эстетикой. Контролируемой, холодной, отточенной. Как и наши убийства. Узнаётся почерк. Они вместе обошли остальные залы, разговаривая уже не как начальник и консультант, а как коллеги, увлечённые одной целью. Кейл указывал на детали: как расставлен свет, как организовано пространство для наблюдения за посетителями, как некоторые инсталляции предполагали определённый угол обзора. – Художник здесь – Бог. Он решает, что ты увидишь и под каким углом, – размышлял вслух красноволосый. – Наш убийца – такой же художник. Он тоже создаёт сцены. Только его галерея – город. А холсты… Он не договорил, но Альберу понял. Холсты – живые люди. Идея была чудовищной. Вечером группа собралась в оперативном штабе. Чхве Хан и Мэри доложили: связь с арт-центром подтвердилась. Все трое жертв были там неоднократно. Причём в одни и те же дни. Владелица предоставила записи с камер, но качество было ужасным. – Художник «Лукас Б.» — Лукас Борджиа, – сообщила Розалин, просматривая файлы на ноутбуке. – Тридцать пять лет, закончил Академию художеств, известен в узких кругах. Работы продаёт за границу. Алиби на ночи убийств… в процессе проверки. Живёт один, мастерская на территории того же арт-центра. – Надо его опросить, – сказал Альберу. – Я пойду с тобой, – неожиданно предложил Кейл. – Хочу посмотреть на него не как на подозреваемого, а как на творца. Мастерская Лукаса Борджиа оказалась царством хаоса, упорядоченного в странную систему. Повсюду стояли, висели, лежали заготовки, инструменты, эскизы. Сам художник был высоким, худощавым мужчиной с длинными руками и внимательным, не мигающим взглядом. Он говорил тихо, обдумывая каждое слово. – Да, я помню этих ребят. Интересные лица. Хороший материал, – сказал он, рассматривая фотографии жертв. В его тоне не было ни страха, ни волнения, только любопытство. – Материал? – переспросил Альберу, чувствуя, как по спине пробегают мурашки. – Для зарисовок. У каждого было что-то… уникальное в чертах. Архитектор – чистая линия скул. Бармен – шрам над бровью, интересная игра света и тени. Кейл молча ходил по мастерской, касаясь поверхностей, изучая эскизы. На одном из столов лежала папка с набросками растений, цветов, анатомических деталей. Стиль был точным, почти хирургическим. – Вы работаете с темой смерти? – спросил Хенитьюз, не оборачиваясь. Борджиа улыбнулся, будто услышал комплимент. – Я работаю с темой трансформации. Смерть – лишь одна из её стадий. Как кокон для бабочки. Вырезание формы из бесформенного. Альберу почувствовал, как сжались его кулаки. Этот человек говорил на языке убийцы, даже если им не был. – Где вы были прошлой средой с девяти вечера до трёх ночи? – спросил он жёстко. Мужчина пожал плечами. – Здесь. Работал. Без свидетелей, к сожалению. Но можете спросить охранника – он видел свет в окнах до утра. Опрос охранника ничего не дал. Уходя, Кейл задержался у двери, его взгляд упал на мусорное ведро. Там среди обрезков бумаги и тряпок лежал обрывок газеты с заметкой о первом убийстве «Звездочёта». Фотография тела была обведена карандашом, а на полях стоял маленький, едва заметный набросок – звезда, точная копия той, что была на груди жертвы. – Лукас, – мягко сказал Кейл, – а это что? Художник обернулся. Его лицо осталось спокойным. – Эскиз. Вдохновение можно найти где угодно. Разве нет? Уж вы-то, как психолог, должны понимать. В машине по дороге назад царило тяжёлое молчание. – Он наш? – наконец спросил Альберу. – Не знаю, – честно ответил Кейл. – Он точно имеет отношение к эстетике убийств. Но убийца ли он… В нём нет насилия. Только холодный анализ. У «Звездочёта» должно быть больше… страсти. Скрытой, извращённой, но страсти. Борджиа же как робот. – Может, он просто хорошо контролирует себя? – Возможно. Но я чувствую, что мы идём по ложному следу. Он – часть картины, но не художник. Скорее… муза. Или зритель. Альберу взглянул на Кейла. В свете уличных фонарей его профиль казался усталым и хрупким. – Спасибо, – вдруг сказал Кроссман. – За что? – За то, что вернул меня к моим ощущениям. За то, что не даёшь опустить руки. Кейл посмотрел на него, и в его глазах на мгновение промелькнуло что-то тёплое, старое, знакомое. – Ты всегда был лучшим следователем, Альберу. Даже когда пытался это в себе задавить. Просто… иногда нужно позволить себе чувствовать. Даже если страшно. Они доехали до дома Кейла в тишине, но это уже была не враждебная тишина, а насыщенная невысказанным. Когда машина остановилась, Хенитьюз не сразу вышел. – Заходи на кофе, – неожиданно предложил он, слегка хмыкнув. – Обсудим версии без посторонних ушей. Альберу кивнул, сердце бешено заколотилось в груди. Они пересекли порог, и дверь закрылась, отделив их от ночного города, от дела, от всего мира. В прихожей пахло кофе, книгами и чем-то ещё, неуловимо-ароматным – самим Кейлом.