Рассвет на набережной

Квартира Кейла была такой же, каким был он сам: умной, немного хаотичной, но с глубоким внутренним порядком. Книги везде: на полках, на столе, даже на полу аккуратными стопками. На стенах – репродукции картин, смесь классики и современного искусства. На кухонном столе стоял ноутбук, вокруг которого были разложены распечатки по делу «Звездочёта». – Садись, – Кейл махнул рукой в сторону стула, сам занялся приготовлением кофе в турке. – Без сахара, как обычно? Альберу был достаточно удивлен, что он помнит. – Да… спасибо. Он сел, чувствуя себя не в гостях у коллеги, а на пороге чего-то давно утраченного. Кейл двигался по кухне легко, привычно. Кроссман наблюдал за ним, за линией его спины, за движениями рук, и в душе поднималось что-то тёплое и болезненное одновременно. – Борджиа лжёт, – сказал Кейл, ставя на стол две чашки с густым, чёрным кофе. – Не во всём, но в главном. Он знает убийцу. Или восхищается им. Этот набросок в газете – не вдохновение. Это изучение. Как студент копирует работы мастера. – Значит, у него есть сообщник. – Или он – поклонник. А поклонник… он хочет быть ближе к объекту своего обожания. Может пытаться имитировать, привлечь внимание. Альберу взял чашку. Кофе был крепким и горьким, каким он любил. Мысли о работе все время уходили в сторону Рыжеволосого парня, не давая нормально сосредоточиться. – Кейл… насчёт того, что было. Я хочу объясниться. Хенитьюз замер, его пальцы сжали ручку его собственной чашки. – Тебе не надо. – Надо. Мне. – Альберу сделал глоток, собираясь с мыслями. – Я испугался тогда. Испугался того, что ты видишь меня насквозь. Испугался, что эти чувства… сделают меня слабым. В моей работе слабость – это смерть. Буквально. – А я что, просил тебя быть слабым? – голос Кейла, до этого сохранявший нотку холодности дрогнул. – Я просил тебя быть честным. Хотя бы с самим собой. Ты сбежал, Альберу. Ты просто взял и сбежал, не сказав ни слова. А потом избегал меня, как прокажённого. И ты хочешь знать, что я почувствовал? Унижение. Я думал, что вызвал у тебя отвращение. Что моя… ориентация, мои чувства были для тебя чем-то омерзительным. – Нет! – слово вырвалось у блондина громче, чем он планировал. – Ничего подобного! Это было про меня. Только про мой страх. Он встал, прошёлся по маленькой кухне. – Ты знаешь, почему я пошёл в следователи? Мой близкий друг, который был роднее семьи, был моим названным братом. Его убили, когда ему было семнадцать. Украли телефон, ударили ножом, оставили умирать в подворотне. Того ублюдка поймали, судили. А я смотрел на него в зале суда и понимал, что не чувствую ничего. Ни ненависти, ни удовлетворения. Пустоту. И тогда я решил, что больше никогда не буду чувствовать ничего настолько сильно, чтобы это могло меня сломать. До тебя у меня это получалось. Кейл смотрел на него, и его защитная стена дала трещину. В глазах появилась боль, понимание, но также виднелся анализ. Анализ всего. Слов, мимики, интонации и в конце концов каждого сделанного движение. Профессиональные привычки не пропадают. – А потом я пришёл к тебе, – продолжал Альберу, останавливаясь напротив него. – И ты за несколько сеансов разобрал все мои баррикады по кирпичику. Ты заставил меня снова чувствовать. И это было прекрасно и ужасно одновременно. Я влюбился в тебя. И это был самый страшный момент в моей жизни после смерти брата. Потому что я снова стал уязвим. Поэтому я сбежал. Тишина повисла между ними, густая и звонкая. Кейл медленно поднялся. – И все эти годы ты думал, что я тебя презираю? – спросил он шёпотом. – Да. – А я думал, что ты презираешь меня. Они смотрели друг на друга, и годы непонимания, обиды, тоски таяли под этим взглядом. Первым пошевелился Альберу. Он сделал шаг вперёд, потом ещё один. Кейл не отступил. Расстояние между ними сократилось до сантиметров. – Я всё ещё боюсь, – признался Кроссман, глядя ему в глаза. – Но сейчас я боюсь больше потерять этот шанс, чем оказаться уязвимым. Он протянул руку, коснулся пальцами щеки Кейла. Тот закрыл глаза, прижался к его ладони. – Я тоже боялся, – прошептал парень. – Боялся, что больше никогда тебя не увижу таким. Настоящим. Их губы встретились осторожно, неуверенно, будто проверяя реальность происходящего. Потом поцелуй стал глубже, увереннее, полным всей той жажды, что копилась годами. Блондин обнял Кейла, прижал к себе, чувствуя, как бьётся его сердце в унисон с его собственным. Это было падением и полётом одновременно. Это было возвращением домой. Когда они наконец разъединились, чтобы перевести дух, Хенитьюз положил голову ему на плечо. – Мы выбрали крайне ужасное время для этого, – пробормотал он. – У нас серийный убийца на свободе. – Мы поймаем его, – твёрдо сказал Альберу, не отпуская его. – Обязательно поймаем и сделаем это вместе. А потом… – Потом разберёмся со всем остальным, – договорил Кейл. И в его голосе впервые за много лет снова звучало какое то облегчение, будто груз с его плеч немного уменьшился. Они просидели до утра, обсуждая дело, но уже не как начальник и подчинённый, а как партнёры. Как два человека, нашедших друг друга в кромешной тьме. А за окном начинался новый день, и в нём «Звездочёт» готовил своё следующее «произведение». *** Они пришли в отдел вместе, и хотя между ними не было никаких явных проявлений нежности, атмосфера изменилась. Розалин, взглянув на них за утренним совещанием, едва заметно улыбнулась в свою чашку кофе. Чхве ханг и Мэри, ничего не подозревая, докладывали о результатах наблюдения за Борджиа: художник вёл себя спокойно, но ночью вышел из мастерской и долго бродил по набережным, фотографируя на телефон виды и… людей. Молодых мужчин. – Это он, – уверенно сказал Кейл, просматривая перехваченные фото. – Но не как убийца. Как охотник за образами. Он ищет «материал» для своего кумира. Или для себя, чтобы вдохновить его. Было решено не брать мужчину сразу, а установить за ним тотальную слежку в надежде, что он выведет на настоящего «Звездочёта». Альберу координировал действия оперативников, а Кейл углубился в изучение биографий жертв, ища любые скрытые пересечения. Именно он нашёл нить. Все трое жертв за несколько месяцев до смерти обращались в частную клинику эстетической медицины «Эгида» с жалобами на лёгкую депрессию, тревожность, проблемы со сном. Им назначали мягкие антидепрессанты и рекомендовали арт-терапию. Врач, который их вёл, был один и тот же: доктор Эрик Берн. – Арт-терапия… в арт-центре «Модерн»? – предположил Альберту. Когда Кейл показал ему находку. – Бинго. Проверяем. Доктор Берн оказался импозантным мужчиной лет пятидесяти, с седеющими висками и спокойными, «докторскими» руками. Его кабинет в клинике «Эгида» дышал покоем и деньгами. На стенах висели дипломы и сертификаты, в том числе по арт-терапии и психоанализу. – Да, я помню этих молодых людей, – сказал Берн, когда Кроссман и Хенитьюз предъявили ему фотографии. В его глазах промелькнуло что-то… не то чтобы испуг, а скорее досада. – Трагическая история. Но какое отношение это имеет ко мне? Я прописывал им лечение, рекомендовал занятия творчеством для снятия напряжения. Увы, медицина не всесильна против случайного насилия на улицах. – Вы рекомендовали именно арт-центр «Модерн»? – спросил Кейл, странно мягко, почти дружелюбно. – Среди прочих мест, да. Там прекрасная терапевтическая атмосфера. – А Лукаса Борджиа знаете? На этот раз пауза была чуть длиннее. – Знакомы. Талантливый художник. Иногда я направляю к нему пациентов для индивидуальных занятий. Лепить, рисовать – прекрасный способ сублимации агрессии. Рыжеволосый кивнул, делая вид, что всё понимает. Но когда они вышли из клиники, его лицо было серьёзным. – Он лжёт. Он знает больше. И он… контролирует. Весь этот маршрут: пациент с тревогой -> лекарства -> арт-терапия у Борджиа -> смерть. Это система. Берн – не убийца, он… куратор. Он отбирает подходящих. – Подходящих для «Звездочёта». Он поставляет ему «холсты». — сразу же ловит мысль блондин Их теория получила страшное подтверждение той же ночью. Позвонил дежурный: на набережной нашли четвёртое тело. Молодой мужчина, тот самый, за которым следил Борджиа накануне. И на груди – уже знакомая звезда, но с четырьмя лучами вместо трёх. На месте преступления царила суета. Вспышки фотокамер, криминалисты в белых комбинезонах. Альберу подошёл к телу, и его сердце сжалось. Это был почти мальчик, с открытым, испуганным лицом даже в смерти. Кейл стоял рядом, бледный, но собранный. – Он ускорился, – тихо, но все ещё холодно сказал психолог. – Интервал между убийствами сократился. Он чувствует, что мы близко. Или… он хочет, чтобы мы были близко. Это игра. – мистер Альберу! – позвал их Чхве Хан. Он стоял у парапета, в руках у него был прозрачный пакет. Внутри лежал мобильный телефон. Не жертвы. Дорогой, последней модели. – Лежал вот здесь. Включён. На экране… Блондин взял пакет. На экране галереи была открыта одна-единственная фотография. Она была сделана здесь же, час назад. На ней был он, Альберу, склонившийся над телом третьей жертвы неделю назад. Снимок был художественного качества, с выверенной композицией. А в углу фото, едва заметной кистью, был нарисован та самая стилизованная звезда. «Звездочёт» следил за ним. Лично за ним. Холодный пот выступил на спине Альберу. Он почувствовал на себе взгляд Кейла – полный тревоги и чего-то ещё, твёрдого, решительного. – Он выбрал тебя, – прошептал Кейл. – Ты стал частью его искусства. В ту ночь в кабинете Кроссмана было решено: Берна и Борджиа брать под стражу для жёсткого допроса. Но когда группа приехала в «Эгиду», доктора там не оказалось. Персонал сказал, что он уехал в срочную командировку. Художника тоже не было в мастерской. Он исчез, оставив после себя только эскизы и странную, незаконченную скульптуру, напоминающую человеческое тело, обвитое проволокой в форме стеблей. «Звездочёт» и его помощники ушли в тень. А в кармане Кейла лежал телефон с той фотографией – немым вызовом, страшным комплиментом художника-убийцы своему главному зрителю. *** Ощущение, что за ними следят, стало постоянным. Альберу ловил себя на том, что инстинктивно оглядывается на пустые подворотни, проверяет заднее стекло машины. Кейл обычно погружённый в бумаги, теперь тоже был настороже. Их сближение, начавшееся в тишине Кейловой кухни, продолжалось, но теперь окрасилось новым оттенком – обострённой заботой друг о друге. – Он играет с тобой, Альберу, – говорил Хенитьюз однажды вечером, когда они вдвоём остались в кабинете, разбирая карту возможных мест следующего преступления. – Ты – следователь, ты – символ закона, порядка. А он – хаос и «творчество». Уничтожив тебя, он докажет превосходство своего искусства над твоей «ремесленной» работой. – Тогда пусть попробует, – хмуро ответил Кроссман. Но внутри всё сжималось от холодной ярости. Он привык быть охотником, а не дичью. Именно Кейл нашёл ключ. Углубившись в биографию Берна, он обнаружил, что пятнадцать лет назад доктор был фигурантом скандала: один из его пациентов, молодой художник, покончил с собой, выпрыгнув из окна. В предсмертной записке были намёки на «неэтичные эксперименты» и «попытку создать идеальную чистоту». Дело замяли, Берн отделался выговором и сменил место работы. А имя того художника было "Илия Родези". – Родези… – задумчиво проговорил Кейл. – Я что-то припоминаю. Два года назад в галерее на Литейном была небольшая посмертная выставка «Забвенный гений: Илия Родези». Критики писали о его одержимости темой «истинной красоты, скрытой под кожей порока». Его работы тогда описывали как «шокирующие, почти хирургические по точности». – Мог ли он выжить? – спросил как бы сам у себя Альберу. – Нет, тело нашли. Но… что, если у него был ученик? Поклонник? Кто-то, кто продолжил его «дело»? И Берн, чувствуя свою вину или разделяя его идеи, помогает этому последователю? Эта версия казалась безумной, но она складывалась в чёткую картину. Берн отбирал «несовершенных», по его мнению, молодых людей, с тревожностью, депрессией – то есть «испорченных» изнутри и направлял их на «очищение» через искусство к Борджиа. А Борджиа, вдохновляясь их «несовершенством», либо сам превращался в убийцу, либо передавал их кому-то другому – истинному «Звездочёту», наследнику Родези. – Нам нужна приманка, – неожиданно сказал Альберу. – Он хочет меня? Пусть попробует меня взять. – Это безумие! – резко возразил Кейл. – Ты не пойдёшь один. – Я и не один. У меня будешь ты. И вся группа. Но он должен поверить, что я уязвим. План был рискованным. Альберу должен был изобразить срыв: начать публично «запивать» работу, появляться в одиночестве в потенциально опасных местах, связанных с убийствами. Всё это под прикрытием оперативников. Кейл был категорически против, но понимал – другого выхода нет. «Звездочёт» не остановится. Подготовка заняла два дня. Альберу, хороший актёр по необходимости, действительно стал выглядеть измотанным и опустившимся. Он «поссорился» с директором на глазах у всех, «уволил» Розалин с громким скандалом, что далось им обоим тяжелее всего, и вечером отправился в бар недалеко от арт-центра «Модерн». Он сидел за стойкой, делая вид, что пьёт виски, а на самом деле потягивая безалкогольное пиво из той же бутылки. Нервы были натянуты как струны. Он чувствовал невидимые глаза на себе. В баре была установлена скрытая камера, а на улице в засаде сидели Чхве Хан, Мэри и ещё три оперативника. Кейл был на связи, слушая всё через микрофон. Прошёл час. Два. Бар наполнялся и пустел. Альберу уже начал думать, что план провалился, когда к нему подсела девушка. Миловидная, лет двадцати пяти, с нервной улыбкой. – Вы… вы следователь Кроссман, да? – спросила она тихо. Альберу насторожился, но сделал вид, что пьян. – Бывший следователь. А ты кто? – Меня зовут Шио. Я… я подруга того парня, которого нашли вчера. Четвёртого. – у её глаз выступили слёзы. – Я что-то знаю. Могу рассказать. Но только вам. И только где-нибудь… наедине. Классическая ловушка. Слишком классическая. Блондин кивнул, изображая пьяную решимость. – Говори. Или пойдём, где тише. – Я боюсь. Он везде может быть. Пойдёмте ко мне? Я живу рядом. Альберу согласился, послав условный сигнал команде. Они вышли. Девушка действительно повела его в ближайшую старую парадную. Лифт не работал. Они поднимались по лестнице, и Кроссман чувствовал, как его сердце колотится. Он был вооружён, группа была на расстоянии вызова, но что-то было не так. Девушка остановилась на площадке третьего этажа, у двери. – Вот… – она начала, и вдруг её лицо исказилось странной, пустой гримасой. Из-за поворота лестницы выше шагнула тень. Альберу потянулся к оружию, но было поздно. Что-то резко пахнущее хлоркой прижалось к его лицу. Последнее, что он увидел, – это испуганное, полное слёз лицо девушки Шио и высокую фигуру в длинном плаще и маске, склонившуюся над ним. Потом мир поплыл и погас. В ушах у него зазвучал отчаянный, далёкий голос Кейла: «Альберу! Альберу, черт возьми, отвечай!». А потом тишина. *** Он очнулся от резкой боли в виске и странного ощущения лёгкости. Альберу открыл глаза. Он лежал на спине на чём-то твёрдом и холодном, похожем на каменный стол. Над ним сияла яркая лампа, заливающая всё вокруг слепящим белым светом. Он попытался пошевелиться, но понял, что руки и ноги зафиксированы мягкими, но неразрывными ремнями. Он был привязан. Паника, холодная и острая, ударила в мозг, но профессиональная первичка не дала погрязнуть в ней и уйти в себя. Блондин решил, что сначала лучше здраво оценить ситуацию. Он был полностью обездвижен, одет только в нижнее бельё. Помещение, насколько он мог разглядеть, было небольшим, стерильно-белым, без окон. Напоминало операционную или… мастерскую. На стене висели инструменты. Хирургические? Нет. Скульптурные. Резцы, скальпели, пилы разного размера, разложенные с болезненной аккуратностью. – Проснулся. Прекрасно. Голос был спокойным, мелодичным, без возраста. Из тени за лампой вышел человек. Высокий, худой. На нём был белый халат, как у хирурга, и прозрачная пластиковая маска, закрывающая нижнюю часть лица. Но глаза… глаза были ярко-голубыми, почти детскими, и полными тёплого, живого интереса. – Не бойся, Альберу Кроссман. Страх портит мышечный тонус, а я ценю чистые линии. – Ты… – голос Кроссмана скрипел. – Ты «Звездочёт». Человек склонил голову, будто принимая комплимент. – Милое прозвище. Придумано прессой, да? Грубовато, но отражает суть. Я предпочитаю думать о себе как о художнике. Удаляю "сорняки", чтобы проступила истинная форма. Красота. Он подошёл ближе, его взгляд скользнул по телу Альберу, изучающие, оценивающе. – Ты идеально подходишь, знаешь ли. Как объект. Сила, сломленная уязвимостью. Порядок, доведённый до хаоса. Твоя душа в трещинах, Альберу. Я это вижу. Видел с первого раза, как ты склонился над моим первым холстом. В тебе столько боли… её нужно высвободить. Превратить во что-то прекрасное. Он провёл рукой в перчатке по груди Альберу, и тот содрогнулся от омерзения. – Не трогай меня, ублюдок. – О, страсть! – обрадовался «Звездочёт». – Прекрасно. Она придаст глубину работе. Я долго шёл к тебе. Через других. Они были… эскизами. Подготовкой. А ты – шедевр. Венец. Он отошёл к столу с инструментами, задумчиво перебирая их. – Доктор Берн говорил, что ты не подойдёшь. Что ты слишком силён. Но я видел твои трещины. И твоего психолога… Кейда. Он интересен, даже более интересен чем ты. В нём есть хрупкость, которой не хватает тебе. Возможно, позже… – Тронь его, и я разорву тебя на куски, – рыкнул Альберу, дёргаясь в ремнях. «Звездочёт» рассмеялся – лёгким, искренним смехом. – Любовь. Какая редкая и прекрасная вещь. Она тоже оставляет шрамы. Самые глубокие. Я учту это в композиции. Он выбрал инструмент – тонкий, изогнутый резец с ручкой из слоновой кости. Подошёл снова. – Начнём с малого. С контура. Ты почувствуешь лишь лёгкое жжение. Я использую местную анестезию. Я не варвар. Я – художник. Блондин зажмурился, готовясь к боли, к ужасу. Он думал об Кейле. О его глазах, о его голосе, о тепле его рук. Он должен выжить. Ради него. И тут снаружи, за стеной, раздался глухой удар. Потом ещё один. Крики. Выстрел. «Звездочёт» замер, его голубые глаза расширились от удивления, а затем засветились азартом. – Уже? Как быстро. Твой психолог. Я чувствовал его связь с тобой. Он настоящий детектив, да? По следу боли. Дверь в белой комнате с треском вылетела с петель. На пороге, задымлённом от светошумовой гранаты, стоял Кейл. Без бронежилета, с пистолетом в дрожащей, но твёрдой руке. Его лицо было искажено яростью и неким страхом. – Отойди от него! – его голос был холодным и тяжелым. За его спиной маячили фигуры оперативников, но Кейл был первым. Он вошёл внутрь, не спуская глаз с «Зездочёта». Тот, не теряя спокойствия, отступил на шаг, подняв руки в жесте капитуляции, но в его глазах танцевали огоньки безумия. – Кейл Хенитьюз, прекрасно, просто прекрасно. Такая стойкость и холодность, по мне даже прошел озноб. Рад встрече. Вы вовремя. Как раз собирался начать. – Молчи, – сквозь зубы процедил Кейл, подходя к столу. Его пальцы потянулись к ремням, сковывавшим Кроссмана. – Альберу, ты в порядке? Он тебя ранил? – Нет… не ранил, – хрипло ответил Альберу, чувствуя, как волна дикого облегчения и любви накрывает его с головой. В этот миг «Звездочёт» двинулся. Не к выходу, а к стене. Он дёрнул за скрытый рычаг, и часть пола под Хэнитьюзом ушла вниз – это был люк, замаскированный под белый линолеум. Кейл провалился с коротким вскриком. – Нет! – Всполошился Альберу, выбираясь из своих оков. «Звездочёт», улыбаясь, прыгнул в люк следом. Раздался звук борьбы, выстрел," куда? в кого?",и затем – оглушительная тишина. Оперативники бросились к люку. Он вёл в узкую бетонную трубу, на дне которой была видна лужа крови и… никого. Похоже, там был выход в канализационный коллектор. Кроссмана освободили окончательно . Он, шатаясь, вскочил на ноги, схватил пистолет у Квартира Кейла была такой же, каким был он сам: умной, немного хаотичной, но с глубоким внутренним порядком. Книги везде: на полках, на столе, даже на полу аккуратными стопками. На стенах – репродукции картин, смесь классики и современного искусства. На кухонном столе стоял ноутбук, вокруг которого были разложены распечатки по делу «Звездочёта». – Садись, – Кейл махнул рукой в сторону стула, сам занялся приготовлением кофе в турке. – Без сахара, как обычно? Альберу был достаточно удивлен, что он помнит. – Да… спасибо. Он сел, чувствуя себя не в гостях у коллеги, а на пороге чего-то давно утраченного. Кейл двигался по кухне легко, привычно. Кроссман наблюдал за ним, за линией его спины, за движениями рук, и в душе поднималось что-то тёплое и болезненное одновременно. – Борджиа лжёт, – сказал Кейл, ставя на стол две чашки с густым, чёрным кофе. – Не во всём, но в главном. Он знает убийцу. Или восхищается им. Этот набросок в газете – не вдохновение. Это изучение. Как студент копирует работы мастера. – Значит, у него есть сообщник. – Или он – поклонник. А поклонник… он хочет быть ближе к объекту своего обожания. Может пытаться имитировать, привлечь внимание. Альберу взял чашку. Кофе был крепким и горьким, каким он любил. Мысли о работе все время уходили в сторону Рыжеволосого парня, не давая нормально сосредоточиться. – Кейл… насчёт того, что было. Я хочу объясниться. Хенитьюз замер, его пальцы сжали ручку его собственной чашки. – Тебе не надо. – Надо. Мне. – Альберу сделал глоток, собираясь с мыслями. – Я испугался тогда. Испугался того, что ты видишь меня насквозь. Испугался, что эти чувства… сделают меня слабым. В моей работе слабость – это смерть. Буквально. – А я что, просил тебя быть слабым? – голос Кейла, до этого сохранявший нотку холодности дрогнул. – Я просил тебя быть честным. Хотя бы с самим собой. Ты сбежал, Альберу. Ты просто взял и сбежал, не сказав ни слова. А потом избегал меня, как прокажённого. И ты хочешь знать, что я почувствовал? Унижение. Я думал, что вызвал у тебя отвращение. Что моя… ориентация, мои чувства были для тебя чем-то омерзительным. – Нет! – слово вырвалось у блондина громче, чем он планировал. – Ничего подобного! Это было про меня. Только про мой страх. Он встал, прошёлся по маленькой кухне. – Ты знаешь, почему я пошёл в следователи? Мой близкий друг, который был роднее семьи, был моим названным братом. Его убили, когда ему было семнадцать. Украли телефон, ударили ножом, оставили умирать в подворотне. Того ублюдка поймали, судили. А я смотрел на него в зале суда и понимал, что не чувствую ничего. Ни ненависти, ни удовлетворения. Пустоту. И тогда я решил, что больше никогда не буду чувствовать ничего настолько сильно, чтобы это могло меня сломать. До тебя у меня это получалось. Кейл смотрел на него, и его защитная стена дала трещину. В глазах появилась боль, понимание, но также виднелся анализ. Анализ всего. Слов, мимики, интонации и в конце концов каждого сделанного движение. Профессиональные привычки не пропадают. – А потом я пришёл к тебе, – продолжал Альберу, останавливаясь напротив него. – И ты за несколько сеансов разобрал все мои баррикады по кирпичику. Ты заставил меня снова чувствовать. И это было прекрасно и ужасно одновременно. Я влюбился в тебя. И это был самый страшный момент в моей жизни после смерти брата. Потому что я снова стал уязвим. Поэтому я сбежал. Тишина повисла между ними, густая и звонкая. Кейл медленно поднялся. – И все эти годы ты думал, что я тебя презираю? – спросил он шёпотом. – Да. – А я думал, что ты презираешь меня. Они смотрели друг на друга, и годы непонимания, обиды, тоски таяли под этим взглядом. Первым пошевелился Альберу. Он сделал шаг вперёд, потом ещё один. Кейл не отступил. Расстояние между ними сократилось до сантиметров. – Я всё ещё боюсь, – признался Кроссман, глядя ему в глаза. – Но сейчас я боюсь больше потерять этот шанс, чем оказаться уязвимым. Он протянул руку, коснулся пальцами щеки Кейла. Тот закрыл глаза, прижался к его ладони. – Я тоже боялся, – прошептал парень. – Боялся, что больше никогда тебя не увижу таким. Настоящим. Их губы встретились осторожно, неуверенно, будто проверяя реальность происходящего. Потом поцелуй стал глубже, увереннее, полным всей той жажды, что копилась годами. Блондин обнял Кейла, прижал к себе, чувствуя, как бьётся его сердце в унисон с его собственным. Это было падением и полётом одновременно. Это было возвращением домой. Когда они наконец разъединились, чтобы перевести дух, Хенитьюз положил голову ему на плечо. – Мы выбрали крайне ужасное время для этого, – пробормотал он. – У нас серийный убийца на свободе. – Мы поймаем его, – твёрдо сказал Альберу, не отпуская его. – Обязательно поймаем и сделаем это вместе. А потом… – Потом разберёмся со всем остальным, – договорил Кейл. И в его голосе впервые за много лет снова звучало какое то облегчение, будто груз с его плеч немного уменьшился. Они просидели до утра, обсуждая дело, но уже не как начальник и подчинённый, а как партнёры. Как два человека, нашедших друг друга в кромешной тьме. А за окном начинался новый день, и в нём «Звездочёт» готовил своё следующее «произведение». *** Они пришли в отдел вместе, и хотя между ними не было никаких явных проявлений нежности, атмосфера изменилась. Розалин, взглянув на них за утренним совещанием, едва заметно улыбнулась в свою чашку кофе. Чхве ханг и Мэри, ничего не подозревая, докладывали о результатах наблюдения за Борджиа: художник вёл себя спокойно, но ночью вышел из мастерской и долго бродил по набережным, фотографируя на телефон виды и… людей. Молодых мужчин. – Это он, – уверенно сказал Кейл, просматривая перехваченные фото. – Но не как убийца. Как охотник за образами. Он ищет «материал» для своего кумира. Или для себя, чтобы вдохновить его. Было решено не брать мужчину сразу, а установить за ним тотальную слежку в надежде, что он выведет на настоящего «Звездочёта». Альберу координировал действия оперативников, а Кейл углубился в изучение биографий жертв, ища любые скрытые пересечения. Именно он нашёл нить. Все трое жертв за несколько месяцев до смерти обращались в частную клинику эстетической медицины «Эгида» с жалобами на лёгкую депрессию, тревожность, проблемы со сном. Им назначали мягкие антидепрессанты и рекомендовали арт-терапию. Врач, который их вёл, был один и тот же: доктор Эрик Берн. – Арт-терапия… в арт-центре «Модерн»? – предположил Альберту. Когда Кейл показал ему находку. – Бинго. Проверяем. Доктор Берн оказался импозантным мужчиной лет пятидесяти, с седеющими висками и спокойными, «докторскими» руками. Его кабинет в клинике «Эгида» дышал покоем и деньгами. На стенах висели дипломы и сертификаты, в том числе по арт-терапии и психоанализу. – Да, я помню этих молодых людей, – сказал Берн, когда Кроссман и Хенитьюз предъявили ему фотографии. В его глазах промелькнуло что-то… не то чтобы испуг, а скорее досада. – Трагическая история. Но какое отношение это имеет ко мне? Я прописывал им лечение, рекомендовал занятия творчеством для снятия напряжения. Увы, медицина не всесильна против случайного насилия на улицах. – Вы рекомендовали именно арт-центр «Модерн»? – спросил Кейл, странно мягко, почти дружелюбно. – Среди прочих мест, да. Там прекрасная терапевтическая атмосфера. – А Лукаса Борджиа знаете? На этот раз пауза была чуть длиннее. – Знакомы. Талантливый художник. Иногда я направляю к нему пациентов для индивидуальных занятий. Лепить, рисовать – прекрасный способ сублимации агрессии. Рыжеволосый кивнул, делая вид, что всё понимает. Но когда они вышли из клиники, его лицо было серьёзным. – Он лжёт. Он знает больше. И он… контролирует. Весь этот маршрут: пациент с тревогой -> лекарства -> арт-терапия у Борджиа -> смерть. Это система. Берн – не убийца, он… куратор. Он отбирает подходящих. – Подходящих для «Звездочёта». Он поставляет ему «холсты». — сразу же ловит мысль блондин Их теория получила страшное подтверждение той же ночью. Позвонил дежурный: на набережной нашли четвёртое тело. Молодой мужчина, тот самый, за которым следил Борджиа накануне. И на груди – уже знакомая звезда, но с четырьмя лучами вместо трёх. На месте преступления царила суета. Вспышки фотокамер, криминалисты в белых комбинезонах. Альберу подошёл к телу, и его сердце сжалось. Это был почти мальчик, с открытым, испуганным лицом даже в смерти. Кейл стоял рядом, бледный, но собранный. – Он ускорился, – тихо, но все ещё холодно сказал психолог. – Интервал между убийствами сократился. Он чувствует, что мы близко. Или… он хочет, чтобы мы были близко. Это игра. – мистер Альберу! – позвал их Чхве Хан. Он стоял у парапета, в руках у него был прозрачный пакет. Внутри лежал мобильный телефон. Не жертвы. Дорогой, последней модели. – Лежал вот здесь. Включён. На экране… Блондин взял пакет. На экране галереи была открыта одна-единственная фотография. Она была сделана здесь же, час назад. На ней был он, Альберу, склонившийся над телом третьей жертвы неделю назад. Снимок был художественного качества, с выверенной композицией. А в углу фото, едва заметной кистью, был нарисован та самая стилизованная звезда. «Звездочёт» следил за ним. Лично за ним. Холодный пот выступил на спине Альберу. Он почувствовал на себе взгляд Кейла – полный тревоги и чего-то ещё, твёрдого, решительного. – Он выбрал тебя, – прошептал Кейл. – Ты стал частью его искусства. В ту ночь в кабинете Кроссмана было решено: Берна и Борджиа брать под стражу для жёсткого допроса. Но когда группа приехала в «Эгиду», доктора там не оказалось. Персонал сказал, что он уехал в срочную командировку. Художника тоже не было в мастерской. Он исчез, оставив после себя только эскизы и странную, незаконченную скульптуру, напоминающую человеческое тело, обвитое проволокой в форме стеблей. «Звездочёт» и его помощники ушли в тень. А в кармане Кейла лежал телефон с той фотографией – немым вызовом, страшным комплиментом художника-убийцы своему главному зрителю. *** Ощущение, что за ними следят, стало постоянным. Альберу ловил себя на том, что инстинктивно оглядывается на пустые подворотни, проверяет заднее стекло машины. Кейл обычно погружённый в бумаги, теперь тоже был настороже. Их сближение, начавшееся в тишине Кейловой кухни, продолжалось, но теперь окрасилось новым оттенком – обострённой заботой друг о друге. – Он играет с тобой, Альберу, – говорил Хенитьюз однажды вечером, когда они вдвоём остались в кабинете, разбирая карту возможных мест следующего преступления. – Ты – следователь, ты – символ закона, порядка. А он – хаос и «творчество». Уничтожив тебя, он докажет превосходство своего искусства над твоей «ремесленной» работой. – Тогда пусть попробует, – хмуро ответил Кроссман. Но внутри всё сжималось от холодной ярости. Он привык быть охотником, а не дичью. Именно Кейл нашёл ключ. Углубившись в биографию Берна, он обнаружил, что пятнадцать лет назад доктор был фигурантом скандала: один из его пациентов, молодой художник, покончил с собой, выпрыгнув из окна. В предсмертной записке были намёки на «неэтичные эксперименты» и «попытку создать идеальную чистоту». Дело замяли, Берн отделался выговором и сменил место работы. А имя того художника было "Илия Родези". – Родези… – задумчиво проговорил Кейл. – Я что-то припоминаю. Два года назад в галерее на Литейном была небольшая посмертная выставка «Забвенный гений: Илия Родези». Критики писали о его одержимости темой «истинной красоты, скрытой под кожей порока». Его работы тогда описывали как «шокирующие, почти хирургические по точности». – Мог ли он выжить? – спросил как бы сам у себя Альберу. – Нет, тело нашли. Но… что, если у него был ученик? Поклонник? Кто-то, кто продолжил его «дело»? И Берн, чувствуя свою вину или разделяя его идеи, помогает этому последователю? Эта версия казалась безумной, но она складывалась в чёткую картину. Берн отбирал «несовершенных», по его мнению, молодых людей, с тревожностью, депрессией – то есть «испорченных» изнутри и направлял их на «очищение» через искусство к Борджиа. А Борджиа, вдохновляясь их «несовершенством», либо сам превращался в убийцу, либо передавал их кому-то другому – истинному «Звездочёту», наследнику Родези. – Нам нужна приманка, – неожиданно сказал Альберу. – Он хочет меня? Пусть попробует меня взять. – Это безумие! – резко возразил Кейл. – Ты не пойдёшь один. – Я и не один. У меня будешь ты. И вся группа. Но он должен поверить, что я уязвим. План был рискованным. Альберу должен был изобразить срыв: начать публично «запивать» работу, появляться в одиночестве в потенциально опасных местах, связанных с убийствами. Всё это под прикрытием оперативников. Кейл был категорически против, но понимал – другого выхода нет. «Звездочёт» не остановится. Подготовка заняла два дня. Альберу, хороший актёр по необходимости, действительно стал выглядеть измотанным и опустившимся. Он «поссорился» с директором на глазах у всех, «уволил» Розалин с громким скандалом, что далось им обоим тяжелее всего, и вечером отправился в бар недалеко от арт-центра «Модерн». Он сидел за стойкой, делая вид, что пьёт виски, а на самом деле потягивая безалкогольное пиво из той же бутылки. Нервы были натянуты как струны. Он чувствовал невидимые глаза на себе. В баре была установлена скрытая камера, а на улице в засаде сидели Чхве Хан, Мэри и ещё три оперативника. Кейл был на связи, слушая всё через микрофон. Прошёл час. Два. Бар наполнялся и пустел. Альберу уже начал думать, что план провалился, когда к нему подсела девушка. Миловидная, лет двадцати пяти, с нервной улыбкой. – Вы… вы следователь Кроссман, да? – спросила она тихо. Альберу насторожился, но сделал вид, что пьян. – Бывший следователь. А ты кто? – Меня зовут Шио. Я… я подруга того парня, которого нашли вчера. Четвёртого. – у её глаз выступили слёзы. – Я что-то знаю. Могу рассказать. Но только вам. И только где-нибудь… наедине. Классическая ловушка. Слишком классическая. Блондин кивнул, изображая пьяную решимость. – Говори. Или пойдём, где тише. – Я боюсь. Он везде может быть. Пойдёмте ко мне? Я живу рядом. Альберу согласился, послав условный сигнал команде. Они вышли. Девушка действительно повела его в ближайшую старую парадную. Лифт не работал. Они поднимались по лестнице, и Кроссман чувствовал, как его сердце колотится. Он был вооружён, группа была на расстоянии вызова, но что-то было не так. Девушка остановилась на площадке третьего этажа, у двери. – Вот… – она начала, и вдруг её лицо исказилось странной, пустой гримасой. Из-за поворота лестницы выше шагнула тень. Альберу потянулся к оружию, но было поздно. Что-то резко пахнущее хлоркой прижалось к его лицу. Последнее, что он увидел, – это испуганное, полное слёз лицо девушки Шио и высокую фигуру в длинном плаще и маске, склонившуюся над ним. Потом мир поплыл и погас. В ушах у него зазвучал отчаянный, далёкий голос Кейла: «Альберу! Альберу, черт возьми, отвечай!». А потом тишина. *** Он очнулся от резкой боли в виске и странного ощущения лёгкости. Альберу открыл глаза. Он лежал на спине на чём-то твёрдом и холодном, похожем на каменный стол. Над ним сияла яркая лампа, заливающая всё вокруг слепящим белым светом. Он попытался пошевелиться, но понял, что руки и ноги зафиксированы мягкими, но неразрывными ремнями. Он был привязан. Паника, холодная и острая, ударила в мозг, но профессиональная первичка не дала погрязнуть в ней и уйти в себя. Блондин решил, что сначала лучше здраво оценить ситуацию. Он был полностью обездвижен, одет только в нижнее бельё. Помещение, насколько он мог разглядеть, было небольшим, стерильно-белым, без окон. Напоминало операционную или… мастерскую. На стене висели инструменты. Хирургические? Нет. Скульптурные. Резцы, скальпели, пилы разного размера, разложенные с болезненной аккуратностью. – Проснулся. Прекрасно. Голос был спокойным, мелодичным, без возраста. Из тени за лампой вышел человек. Высокий, худой. На нём был белый халат, как у хирурга, и прозрачная пластиковая маска, закрывающая нижнюю часть лица. Но глаза… глаза были ярко-голубыми, почти детскими, и полными тёплого, живого интереса. – Не бойся, Альберу Кроссман. Страх портит мышечный тонус, а я ценю чистые линии. – Ты… – голос Кроссмана скрипел. – Ты «Звездочёт». Человек склонил голову, будто принимая комплимент. – Милое прозвище. Придумано прессой, да? Грубовато, но отражает суть. Я предпочитаю думать о себе как о художнике. Удаляю "сорняки", чтобы проступила истинная форма. Красота. Он подошёл ближе, его взгляд скользнул по телу Альберу, изучающие, оценивающе. – Ты идеально подходишь, знаешь ли. Как объект. Сила, сломленная уязвимостью. Порядок, доведённый до хаоса. Твоя душа в трещинах, Альберу. Я это вижу. Видел с первого раза, как ты склонился над моим первым холстом. В тебе столько боли… её нужно высвободить. Превратить во что-то прекрасное. Он провёл рукой в перчатке по груди Альберу, и тот содрогнулся от омерзения. – Не трогай меня, ублюдок. – О, страсть! – обрадовался «Звездочёт». – Прекрасно. Она придаст глубину работе. Я долго шёл к тебе. Через других. Они были… эскизами. Подготовкой. А ты – шедевр. Венец. Он отошёл к столу с инструментами, задумчиво перебирая их. – Доктор Берн говорил, что ты не подойдёшь. Что ты слишком силён. Но я видел твои трещины. И твоего психолога… Кейда. Он интересен, даже более интересен чем ты. В нём есть хрупкость, которой не хватает тебе. Возможно, позже… – Тронь его, и я разорву тебя на куски, – рыкнул Альберу, дёргаясь в ремнях. «Звездочёт» рассмеялся – лёгким, искренним смехом. – Любовь. Какая редкая и прекрасная вещь. Она тоже оставляет шрамы. Самые глубокие. Я учту это в композиции. Он выбрал инструмент – тонкий, изогнутый резец с ручкой из слоновой кости. Подошёл снова. – Начнём с малого. С контура. Ты почувствуешь лишь лёгкое жжение. Я использую местную анестезию. Я не варвар. Я – художник. Блондин зажмурился, готовясь к боли, к ужасу. Он думал об Кейле. О его глазах, о его голосе, о тепле его рук. Он должен выжить. Ради него. И тут снаружи, за стеной, раздался глухой удар. Потом ещё один. Крики. Выстрел. «Зкещдочёт» замер, его голубые глаза расширились от удивления, а затем засветились азартом. – Уже? Как быстро. Твой психолог. Я чувствовал его связь с тобой. Он настоящий детектив, да? По следу боли. Дверь в белой комнате с треском вылетела с петель. На пороге, задымлённом от светошумовой гранаты, стоял Кейл. Без бронежилета, с пистолетом в дрожащей, но твёрдой руке. Его лицо было искажено яростью и неким страхом. – Отойди от него! – его голос был холодным и тяжелым. За его спиной маячили фигуры оперативников, но Кейл был первым. Он вошёл внутрь, не спуская глаз с «Зездочёта». Тот, не теряя спокойствия, отступил на шаг, подняв руки в жесте капитуляции, но в его глазах танцевали огоньки безумия. – Кейл Хенитьюз, прекрасно, просто прекрасно. Такая стойкость и холодность, по мне даже прошел озноб. Рад встрече. Вы вовремя. Как раз собирался начать. – Молчи, – сквозь зубы процедил Кейл, подходя к столу. Его пальцы потянулись к ремням, сковывавшим Кроссмана. – Альберу, ты в порядке? Он тебя ранил? – Нет… не ранил, – хрипло ответил Альберу, чувствуя, как волна дикого облегчения и любви накрывает его с головой. В этот миг «Звездочёт» двинулся. Не к выходу, а к стене. Он дёрнул за скрытый рычаг, и часть пола под Хэнитьюзом ушла вниз – это был люк, замаскированный под белый линолеум. Кейл провалился с коротким вскриком. – Нет! – Всполошился Альберу, выбираясь из своих оков. «Звездочёт», улыбаясь, прыгнул в люк следом. Раздался звук борьбы, выстрел," куда? в кого?",и затем – оглушительная тишина. Оперативники бросились к люку. Он вёл в узкую бетонную трубу, на дне которой была видна лужа крови и… никого. Похоже, там был выход в канализационный коллектор. Кроссмана освободили окончательно . Он, шатаясь, вскочил на ноги, схватил пистолет у ближайшего оперативника и бросился к люку. – Альберу, нельзя! Там может быть ловушка! – кричала Розалин, но он уже спускался по скобам в тёмную трубу. На дне, в луже крови и воды, лежал пистолет Кейла. И следы, ведущие в тёмный тоннель. И больше ниближайшего оперативника и бросился к люку. – Альберу, нельзя! Там может быть ловушка! – кричала Розалин, но он уже спускался по скобам в тёмную трубу. На дне, в луже крови и воды, лежал пистолет Кейла. И следы, ведущие в тёмный тоннель. И больше ниничего. «Звездочёт» взял своего самого ценного заложника. Он взял Кейла. Того за кем охотился с самого начала, используя разные приманки и явно нашел самую лучшую в лице блондина.