Рассвет на набережной

Штаб был перенесён в подвал того же здания, где нашли белый зал. Оказалось, это бывшая частная клиника, закрытая пять лет назад. Берн когда-то имел к ней отношение. Здание стояло в запустении, но в подвальных уровнях кто-то обустроил целую сеть помещений: операционную, комнату для «выздоровления» ,она же – клетка, и канализационные ходы, ведущие в разные части района. Альберу, едва придя в себя после шока и осмотра медиков, рвался в погоню. Его сдерживали с трудом. – Он жив, Альберу, – говорила Розалин, глядя на капли крови в тоннеле. – Потеря крови не критическая. «Звездочёт» не стал бы его убивать сразу. Ты же слышал, он заинтересовался им. – Это хуже! – в голосе Альберу звучала животная ярость. – Он будет мучить его. Пытаться «преобразить». Мы должны его найти. Сейчас! Были подняты все наличные силы, подключили водоканал и МЧС с картами коллекторов. Поиски шли несколько часов. Альберу, не в силах сидеть на месте, сам полез в тоннель с группой захвата. Они двигались по следам – каплям крови, обрывку ткани от рубашки Кейла, странным, нацарапанным мелом стрелкам на стенах. То ли «Звездочёт» их оставлял, то ли Кейл пытался отмечать путь. Тоннели были лабиринтом. Сырость, мрак, запах разложения. Временами слышались шорохи, отдалённые шаги, но когда они бежали на звук, там никого не оказывалось. «Звездочёт» знал эти ходы как свои пять пальцев. Альберу чувствовал, как сходит с ума. Каждая минута была пыткой. Он представлял, что может делать маньяк с Хэнитьзом. Его рациональный ум, его следовательская выдержка рассыпались в прах. Остался только первобытный страх за того, кто стал ему дороже жизни. – Альберу, смотри, – один из оперативников указал фонарём на стену. На бетоне было нарисовано кровью. Не стрелка. Звезда. С пятью лучами. И подпись: «Для тебя». Это была насмешка. Вызов. Альберу сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. – Он рядом. Чувствую. Они свернули в узкий боковой ход. И тут сзади раздался металлический лязг. Решётка, скрытая в стене, упала, отрезав путь назад. Они оказались в ловушке. – Чёрт! – закричал кто-то. И из темноты впереди, из-за поворота, донёсся голос. Слабый, хриплый, но родной. – Альберу… Не сюда… Это ловушка… Это был Кейл. – Кейл! Где ты? – Блондин бросился вперёд, не слушая предостережений товарищей. Он выбежал в небольшое круглое помещение, похожее на технический колодец. Посреди него, прикованный цепью к стене за запястье, сидел Кейл. Лицо в крови и грязи, одежда порвана, но глаза были ясными и полными ужаса не за себя, а за Альберу. – Назад! Он здесь! – крикнул Рыжий. Из тени за его спиной вышел «Звездочёт». Теперь без маски. Его лицо оказалось молодым, почти красивым, с правильными чертами и теми самыми безумно-ясными голубыми глазами. В руках у него был шприц. Все люди находящиеся в помещении застыли. Лицо, глаза, цвет волос. Все было так похоже на Кейла Хенитьюза. – Встреча воссоединения. Трогательно. Я позволил тебе позвать его. Чтобы ты увидел, как рождается искусство. Из его боли… и из твоей. Он направился к Кейлу. Кроссман,не раздумывая, выстрелил. Пуля ударила в бетон над головой маньяка – стрелять в него было нельзя, он мог упасть на Кейла, уколоть его шприцем с неизвестным содержимым. – Брось шприц! – скомандовал Альберу, целясь ему в голову. «Звездочёт» засмеялся. – Убьёшь меня – никогда не найдёте Берна и Борджиа. Они уже готовят новые холсты. А я… я просто первый исполнитель. В этот момент Кейл, собрав все силы, рванул цепь. Она была прикреплена к старой, ржавой трубе. Труба с треском лопнула, хлынула ледяная вода под давлением. Она ударила в «Звездочёта», сбив его с ног. Шприц вылетел из его рук и утонул в мутном потоке. Альберу, не теряя ни секунды, бросился через нарастающую воду к Кейлу. Оперативники тем временем окружили «Звездочёта», который, захлёбываясь, пытался встать. – Ключ! Где ключ от наручников? – кричал блондин, пытаясь разомкнуть цепь руками. Кейл показал головой на тонущего маньяка. – У него… на шее. Кроссман ринулся обратно, схватил «Звездочёта» за шиворот, сорвал с его шеи цепочку с маленьким ключиком. Вода уже была по пояс и быстро прибывала. Вернувшись к Кейлу, он с дрожащими руками вставил ключ в замок. Щёлк. Наручник открылся. Альберу подхватил Кейла на руки и, поддерживаемый оперативниками, потащил его против потока к заваленной решётке. С другой стороны уже работали на гидравлических ножницах. Через минуту проход был свободен. Они вывалились в основной тоннель, вода хлынула следом. «Звездочёта», захлёбывающегося и борющегося, оперативники вытащили в наручниках. Его безумные голубые глаза, полные ярости и разочарования, встретились с взглядом Кейла . – Я не закончил… – пробормотал он. – Мою серию… – Твоя серия закончена, – хрипло сказал Альберу, прижимая к себе дрожащего, то ли от холода, то ли от наступившего облегчения Кейла . – Навсегда. На поверхности их ждали медики. Кейла быстро погрузили в машину скорой. Кроссман хотел сесть с ним, но его остановил директор. – Альберу, Берн и Борджиа. Они ещё на свободе. И у них, возможно, есть список следующих жертв. Блондин посмотрел на закрывающиеся двери «скорой», на бледное лицо Кейла за стеклом. Сердце разрывалось. Но он кивнул. – Я еду с вами. Но потом… я буду с ним. – Конечно, – директор положил руку ему на плечо. – Он герой. Вы оба. По наводке, полученной при обыске логова «Звездочёта», Берна и Борджиа нашли на загородной даче доктора. Они не сопротивлялись. Берн был спокоен и отрешён, Борджиа – испуган и растерян. На компьютере доктора нашли базу данных пациентов с пометками. Пятеро из них были уже обведены красным – потенциальные жертвы. Их успели предупредить и взять под охрану. На допросе Берн молчал, а Борджиа, сломленный, дал показания. Да, они поклонялись идеям Илии Родези о «чистоте через страдание». Да, Берн отбирал «несовершенных» пациентов. Да, Борджиа изучал их, вдохновлялся, а потом передавал данные «Звездочёту» – молодому человеку по имени Кейл, что отличался от его Кейла только фамилией, что так же странно совпадало с именем их криминального психолога, бывшему пациенту Берна, талантливому графическому дизайнеру, которого доктор когда-то «спас» от суицидальных наклонностей, но вместо этого заразил своей извращённой философией. Кейл, «Звездочёт» видел в убийстве высшую форму искусства – освобождение «истинной сути» человека от «скверны» жизни. Дело было закрыто. Трое преступников – в камерах. Но для Альберу всё было кончено только тогда, когда он, наконец, примчался в больницу. *** Кейл лежал в отдельной палате. С ним было всё более-менее хорошо: лёгкое сотрясение, ушиб ребер, множественные ссадины, сильнейшее нервное истощение. Но он был жив. И проснулся. Альберу сидел у его кровати, держа его руку в своих. Когда Хенитьюз открыл глаза и увидел его, по его лицу пробежала тень улыбки. – Привет, – прошептал он. – Привет, – голос блондина сорвался. Он прижал его ладонь к своим губам, закрыв глаза. – Прости. Прости, что не уберег. Прости, что позволил тебе рисковать. – Я сам рискнул. И не жалею. Ты жив. Это главное. Они молчали, и этого молчания было достаточно. Потом пришли врачи, потом Розалин с огромным букетом и новостями, что весь отдел ликует. Но Альберу никуда не уходил. Он остался на ночь, в кресле у кровати. На следующее утро Кейлу выписали с условием покоя и наблюдения. Кроссман отвёз его к себе, в свою тихую, немного пустующую квартиру. – Здесь безопасно, – сказал он, помогая Кейлу раздеться и устроиться на широком диване. – И… я хочу, чтобы ты остался. Насколько захочешь. Навсегда, если… если захочешь. Кейл посмотрел на него. В его глазах не было ни тени былой обиды или недоверия. Только усталость, благодарность и что-то новое, глубокое и спокойное. – Я хочу остаться, – просто сказал он. Первые дни были тихими. Альберу взял отпуск. Они мало говорили о деле, больше – о простых вещах. Смотрели старые фильмы, блондин учился готовить что-то кроме яичницы ,с переменным успехом, но учился, Хэнитьюз читал ему вслух. Ночью Альберту часто просыпался от кошмаров, в которых он терял Кейла в темноте. И каждый раз находил его рядом, тёплого и живого, и засыпал, прижавшись к нему, слушая его ровное дыхание. Раны, и физические, и душевные, потихоньку затягивались. Однажды вечером, через неделю, они сидели на балконе, пили чай и смотрели на закат. Кейл, задумчиво глядя вдаль, сказал: – Знаешь, когда он вёл меня по тем тоннелям… я думал не о смерти. Я думал о том, что так и не сказал тебе, как сильно тебя люблю. Что потратил столько лет на глупую гордость. Альберу взял его руку. – Я тоже. Но у нас теперь есть всё время впереди. Чтобы наверстать. Он наклонился и поцеловал его. Медленно, нежно, с той бережностью, которую он обычно скрывал за броней жёсткости. Рыжий ответил на поцелуй, его пальцы вплелись в волосы Кроссмана. Поцелуй разгорался, становился глубже, страстнее. Несколько недель напряжения, страх, облегчение, любовь – всё это выплеснулось наружу одним потоком. Альберу приподнял Кейла, не разрывая поцелуя, и понёс его в спальню. В спальне было темно, только свет фонарей с улицы пробивался сквозь жалюзи, рисуя на стенах полосатые тени. Кроссман осторожно уложил Кейла на кровать, продолжая целовать его губы, шею, ключицы. Его руки стягивали с него одежду, и вот их кожа коснулась кожи. Жаркая, живая, настоящая. – Ты уверен? – прошептал блондин, глядя ему в глаза. – Ты ещё не совсем… – Я уверен, – прервал его Хэнитьюз, притягивая к себе. – Мне нужна эта близость. С тобой. Только с тобой. Их тела слились в медленном, тщательном танце. Каждое прикосновение было исследованием, каждое движение – обещанием. Альберу был нежен, но не робок. Он знал, чего хочет, и хотел дать Кейлу всё возможное наслаждение, всё возможное чувство безопасности. Но было в нём и что-то ещё. Тёмный, глубинный инстинкт, разбуженный недавними событиями. Инстинкт охотника, защитника, того, кто хочет не просто обладать, а полностью контролировать, оберегать, быть уверенным, что его любимый никуда не денется, не исчезнет, будет в полной безопасности. Здесь и сейчас. Его губы спустились ниже, к груди, к животу, и Кейл выгнулся под ним со стоном, впуская его пальцы внутрь себя с доверчивым, жадным вздохом. Когда подготовка была окончена, Альберу вошёл в него медленно, давая привыкнуть, следя за каждым изменением выражения его лица. Хэнитьюз обвил его ногами, приняв его глубже, и их ритм стал единым. Страсть нарастала, как шторм. Но в какой-то момент, когда они уже были на грани, блондин остановился, приподнявшись на локтях. Его глаза в полумраке горели серьёзным, почти суровым огнём. – Кейл… я хочу… я должен быть уверен, что ты здесь. Полностью. Что ты отдаёшься мне. Без остатка. Рыжеволосый, дыша прерывисто, смотрел на него с пониманием. – Что ты хочешь? – Доверься мне, – просто сказал Кроссман. Он протянул руку к прикроватной тумбочке, где среди прочего лежал мягкий, шёлковый шарф тёмного цвета – подарок, который он никогда не носил. Взяв его, он вопросительно посмотрел на Кейла . Тот замер на секунду, затем медленно кивнул. Не словами, а всем своим существом. – Да. Альберу с нежностью, но и с непререкаемой твёрдостью взял его запястье и поднял над головой, привязав шарфом к спинке кровати. Потом проделал то же со второй рукой. Кейл был теперь полностью открыт, уязвим, отдан во власть блондина. Но в его глазах не было страха. Было полное, абсолютное доверие. И возбуждение, смешанное с этим доверием, делало его взгляд пылающим. – Теперь ты никуда не денешься, – тихо, почти шепотом сказал Кроссман , снова входя в него, но теперь с новой, животной силой. – Теперь ты полностью мой. И это было не про ограничение. Это было про свободу. Свободу от страхов, от прошлого, от необходимости всё контролировать самому. Кейл отдал ему свой контроль, и в этом была высшая форма близости. Связанный, Хэнитьюз мог только принимать, и он принимал всё: каждый толчок, каждый взгляд, каждое прикосновение рук блондина к его телу. Альберу правил им теперь безраздельно, но эта власть была актом бесконечной любви и заботы. Он знал каждую чувствительную точку, каждый изгиб, и использовал это знание, чтобы довести рыжего до неистовства. – Альберу… я… – Кейл закинул голову, его тело напряглось в преддверии кульминации. – Вместе, – приказал блондин, и его собственный контроль лопнул. Волна наслаждения накрыла их одновременно, сокрушительная, очищающая. Альберу, с протяжным, достаточно громким стоном, уткнулся лицом в шею Кейла, а тот, под крепкими узлами шарфа, выгнулся всем телом, и его тихий стон смешался с рычанием блондина. Когда отголоски стихли, Альберу немедленно развязал шарф, растирая запястья Кейла нежными поцелуями. – Больно? – спросил он тревожно. – Нет, – прошептал парень, обвивая его руками. – Это было… невероятно. Я чувствовал себя… в полной безопасности. Только с тобой я могу так. Они лежали, прижавшись друг к другу, слушая, как бьются их сердца, постепенно успокаиваясь. За окном начинался рассвет. Первые лучи солнца пробились сквозь жалюзи, осветив их спутанные тела, пустую бутылку вина на полу, шарф, небрежно брошенный на покрывало. – Я люблю тебя, – сказал Альберу, глядя в глаза Кейлу . – Все эти годы. И всегда буду любить. – Я знаю, – улыбнулся Хэнитьюз. – И я тебя. Теперь и навсегда. Они заснули в лучах восходящего солнца, сплетённые так тес Штаб был перенесён в подвал того же здания, где нашли белый зал. Оказалось, это бывшая частная клиника, закрытая пять лет назад. Берн когда-то имел к ней отношение. Здание стояло в запустении, но в подвальных уровнях кто-то обустроил целую сеть помещений: операционную, комнату для «выздоровления» ,она же – клетка, и канализационные ходы, ведущие в разные части района. Альберу, едва придя в себя после шока и осмотра медиков, рвался в погоню. Его сдерживали с трудом. – Он жив, Альберу, – говорила Розалин, глядя на капли крови в тоннеле. – Потеря крови не критическая. «Звездочёт» не стал бы его убивать сразу. Ты же слышал, он заинтересовался им. – Это хуже! – в голосе Альберу звучала животная ярость. – Он будет мучить его. Пытаться «преобразить». Мы должны его найти. Сейчас! Были подняты все наличные силы, подключили водоканал и МЧС с картами коллекторов. Поиски шли несколько часов. Альберу, не в силах сидеть на месте, сам полез в тоннель с группой захвата. Они двигались по следам – каплям крови, обрывку ткани от рубашки Кейла, странным, нацарапанным мелом стрелкам на стенах. То ли «Звездочёт» их оставлял, то ли Кейл пытался отмечать путь. Тоннели были лабиринтом. Сырость, мрак, запах разложения. Временами слышались шорохи, отдалённые шаги, но когда они бежали на звук, там никого не оказывалось. «Звездочёт» знал эти ходы как свои пять пальцев. Альберу чувствовал, как сходит с ума. Каждая минута была пыткой. Он представлял, что может делать маньяк с Хэнитьзом. Его рациональный ум, его следовательская выдержка рассыпались в прах. Остался только первобытный страх за того, кто стал ему дороже жизни. – Альберу, смотри, – один из оперативников указал фонарём на стену. На бетоне было нарисовано кровью. Не стрелка. Звезда. С пятью лучами. И подпись: «Для тебя». Это была насмешка. Вызов. Альберу сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. – Он рядом. Чувствую. Они свернули в узкий боковой ход. И тут сзади раздался металлический лязг. Решётка, скрытая в стене, упала, отрезав путь назад. Они оказались в ловушке. – Чёрт! – закричал кто-то. И из темноты впереди, из-за поворота, донёсся голос. Слабый, хриплый, но родной. – Альберу… Не сюда… Это ловушка… Это был Кейл. – Кейл! Где ты? – Максим бросился вперёд, не слушая предостережений товарищей. Он выбежал в небольшое круглое помещение, похожее на технический колодец. Посреди него, прикованный цепью к стене за запястье, сидел Кейл. Лицо в крови и грязи, одежда порвана, но глаза были ясными и полными ужаса не за себя, а за Альберу. – Назад! Он здесь! – крикнул Рыжий. Из тени за его спиной вышел «Звездочёт». Теперь без маски. Его лицо оказалось молодым, почти красивым, с правильными чертами и теми самыми безумно-ясными голубыми глазами. В руках у него был шприц. Все люди находящиеся в помещении застыли. Лицо, глаза, цвет волос. Все было так похоже на Кейла Хенитьюза. – Встреча воссоединения. Трогательно. Я позволил тебе позвать его. Чтобы ты увидел, как рождается искусство. Из его боли… и из твоей. Он направился к Кейлу. Кроссман,не раздумывая, выстрелил. Пуля ударила в бетон над головой маньяка – стрелять в него было нельзя, он мог упасть на Кейла, уколоть его шприцем с неизвестным содержимым. – Брось шприц! – скомандовал Альберу, целясь ему в голову. «Звездочёт» засмеялся. – Убьёшь меня – никогда не найдёте Берна и Борджиа. Они уже готовят новые холсты. А я… я просто первый исполнитель. В этот момент Кейл, собрав все силы, рванул цепь. Она была прикреплена к старой, ржавой трубе. Труба с треском лопнула, хлынула ледяная вода под давлением. Она ударила в «Звездочёта», сбив его с ног. Шприц вылетел из его рук и утонул в мутном потоке. Альберу, не теряя ни секунды, бросился через нарастающую воду к Кейлу. Оперативники тем временем окружили «Звездочёта», который, захлёбываясь, пытался встать. – Ключ! Где ключ от наручников? – кричал блондин, пытаясь разомкнуть цепь руками. Кейл показал головой на тонущего маньяка. – У него… на шее. Максим ринулся обратно, схватил «Звездочёта» за шиворот, сорвал с его шеи цепочку с маленьким ключиком. Вода уже была по пояс и быстро прибывала. Вернувшись к Кейлу, он с дрожащими руками вставил ключ в замок. Щёлк. Наручник открылся. Альберу подхватил Кейла на руки и, поддерживаемый оперативниками, потащил его против потока к заваленной решётке. С другой стороны уже работали на гидравлических ножницах. Через минуту проход был свободен. Они вывалились в основной тоннель, вода хлынула следом. «Звездочёта», захлёбывающегося и борющегося, оперативники вытащили в наручниках. Его безумные красно карие глаза, полные ярости и разочарования, встретились с взглядом Кейла . – Я не закончил… – пробормотал он. – Мою серию… – Твоя серия закончена, – хрипло сказал Альберу, прижимая к себе дрожащего, то ли от холода, то ли от наступившего облегчения Кейла . – Навсегда. На поверхности их ждали медики. Кейла быстро погрузили в машину скорой. Кроссман хотел сесть с ним, но его остановил директор. – Альберу, Берн и Борджиа. Они ещё на свободе. И у них, возможно, есть список следующих жертв. Блондин посмотрел на закрывающиеся двери «скорой», на бледное лицо Кейла за стеклом. Сердце разрывалось. Но он кивнул. – Я еду с вами. Но потом… я буду с ним. – Конечно, – директор положил руку ему на плечо. – Он герой. Вы оба. По наводке, полученной при обыске логова «Звездочёта», Берна и Борджиа нашли на загородной даче доктора. Они не сопротивлялись. Берн был спокоен и отрешён, Борджиа – испуган и растерян. На компьютере доктора нашли базу данных пациентов с пометками. Пятеро из них были уже обведены красным – потенциальные жертвы. Их успели предупредить и взять под охрану. На допросе Берн молчал, а Борджиа, сломленный, дал показания. Да, они поклонялись идеям Илии Родези о «чистоте через страдание». Да, Берн отбирал «несовершенных» пациентов. Да, Борджиа изучал их, вдохновлялся, а потом передавал данные «Звездочёту» – молодому человеку по имени Кейл, что отличался от его Кейла только фамилией, что так же странно совпадало с именем их криминального психолога, бывшему пациенту Берна, талантливому графическому дизайнеру, которого доктор когда-то «спас» от суицидальных наклонностей, но вместо этого заразил своей извращённой философией. Кейл, «Звездочёт» видел в убийстве высшую форму искусства – освобождение «истинной сути» человека от «скверны» жизни. Дело было закрыто. Трое преступников – в камерах. Но для Альберу всё было кончено только тогда, когда он, наконец, примчался в больницу. *** Кейл лежал в отдельной палате. С ним было всё более-менее хорошо: лёгкое сотрясение, ушиб ребер, множественные ссадины, сильнейшее нервное истощение. Но он был жив. И проснулся. Альберу сидел у его кровати, держа его руку в своих. Когда Хенитьюз открыл глаза и увидел его, по его лицу пробежала тень улыбки. – Привет, – прошептал он. – Привет, – голос блондина сорвался. Он прижал его ладонь к своим губам, закрыв глаза. – Прости. Прости, что не уберег. Прости, что позволил тебе рисковать. – Я сам рискнул. И не жалею. Ты жив. Это главное. Они молчали, и этого молчания было достаточно. Потом пришли врачи, потом Розалин с огромным букетом и новостями, что весь отдел ликует. Но Альберу никуда не уходил. Он остался на ночь, в кресле у кровати. На следующее утро Кейлу выписали с условием покоя и наблюдения. Кроссман отвёз его к себе, в свою тихую, немного пустующую квартиру. – Здесь безопасно, – сказал он, помогая Кейлу раздеться и устроиться на широком диване. – И… я хочу, чтобы ты остался. Насколько захочешь. Навсегда, если… если захочешь. Кейл посмотрел на него. В его глазах не было ни тени былой обиды или недоверия. Только усталость, благодарность и что-то новое, глубокое и спокойное. – Я хочу остаться, – просто сказал он. Первые дни были тихими. Альберу взял отпуск. Они мало говорили о деле, больше – о простых вещах. Смотрели старые фильмы, блондин учился готовить что-то кроме яичницы ,с переменным успехом, но учился, Хэнитьюз читал ему вслух. Ночью Альберту часто просыпался от кошмаров, в которых он терял Кейла в темноте. И каждый раз находил его рядом, тёплого и живого, и засыпал, прижавшись к нему, слушая его ровное дыхание. Раны, и физические, и душевные, потихоньку затягивались. Однажды вечером, через неделю, они сидели на балконе, пили чай и смотрели на закат. Кейл, задумчиво глядя вдаль, сказал: – Знаешь, когда он вёл меня по тем тоннелям… я думал не о смерти. Я думал о том, что так и не сказал тебе, как сильно тебя люблю. Что потратил столько лет на глупую гордость. Альберу взял его руку. – Я тоже. Но у нас теперь есть всё время впереди. Чтобы наверстать. Он наклонился и поцеловал его. Медленно, нежно, с той бережностью, которую он обычно скрывал за броней жёсткости. Рыжий ответил на поцелуй, его пальцы вплелись в волосы Кроссмана. Поцелуй разгорался, становился глубже, страстнее. Несколько недель напряжения, страх, облегчение, любовь – всё это выплеснулось наружу одним потоком. Альберу приподнял Кейла, не разрывая поцелуя, и понёс его в спальню. В спальне было темно, только свет фонарей с улицы пробивался сквозь жалюзи, рисуя на стенах полосатые тени. Кроссман осторожно уложил Кейла на кровать, продолжая целовать его губы, шею, ключицы. Его руки стягивали с него одежду, и вот их кожа коснулась кожи. Жаркая, живая, настоящая. – Ты уверен? – прошептал блондин, глядя ему в глаза. – Ты ещё не совсем… – Я уверен, – прервал его Хэнитьюз, притягивая к себе. – Мне нужна эта близость. С тобой. Только с тобой. Их тела слились в медленном, тщательном танце. Каждое прикосновение было исследованием, каждое движение – обещанием. Альберу был нежен, но не робок. Он знал, чего хочет, и хотел дать Кейлу всё возможное наслаждение, всё возможное чувство безопасности. Но было в нём и что-то ещё. Тёмный, глубинный инстинкт, разбуженный недавними событиями. Инстинкт охотника, защитника, того, кто хочет не просто обладать, а полностью контролировать, оберегать, быть уверенным, что его любимый никуда не денется, не исчезнет, будет в полной безопасности. Здесь и сейчас. Его губы спустились ниже, к груди, к животу, и Кейл выгнулся под ним со стоном, впуская его пальцы внутрь себя с доверчивым, жадным вздохом. Когда подготовка была окончена, Альберу вошёл в него медленно, давая привыкнуть, следя за каждым изменением выражения его лица. Хэнитьюз обвил его ногами, приняв его глубже, и их ритм стал единым. Страсть нарастала, как шторм. Но в какой-то момент, когда они уже были на грани, блондин остановился, приподнявшись на локтях. Его глаза в полумраке горели серьёзным, почти суровым огнём. – Кейл… я хочу… я должен быть уверен, что ты здесь. Полностью. Что ты отдаёшься мне. Без остатка. Рыжеволосый, дыша прерывисто, смотрел на него с пониманием. – Что ты хочешь? – Доверься мне, – просто сказал Кроссман. Он протянул руку к прикроватной тумбочке, где среди прочего лежал мягкий, шёлковый шарф тёмного цвета – подарок, который он никогда не носил. Взяв его, он вопросительно посмотрел на Кейла . Тот замер на секунду, затем медленно кивнул. Не словами, а всем своим существом. – Да. Альберу с нежностью, но и с непререкаемой твёрдостью взял его запястье и поднял над головой, привязав шарфом к спинке кровати. Потом проделал то же со второй рукой. Кейл был теперь полностью открыт, уязвим, отдан во власть блондина. Но в его глазах не было страха. Было полное, абсолютное доверие. И возбуждение, смешанное с этим доверием, делало его взгляд пылающим. – Теперь ты никуда не денешься, – тихо, почти шепотом сказал Кроссман , снова входя в него, но теперь с новой, животной силой. – Теперь ты полностью мой. И это было не про ограничение. Это было про свободу. Свободу от страхов, от прошлого, от необходимости всё контролировать самому. Кейл отдал ему свой контроль, и в этом была высшая форма близости. Связанный, Хэнитьюз мог только принимать, и он принимал всё: каждый толчок, каждый взгляд, каждое прикосновение рук Максима к его телу. Альберу правил им теперь безраздельно, но эта власть была актом бесконечной любви и заботы. Он знал каждую чувствительную точку, каждый изгиб, и использовал это знание, чтобы довести рыжего до неистовства. – Альберу… я… – Артём закинул голову, его тело напряглось в преддверии кульминации. – Вместе, – приказал блондин, и его собственный контроль лопнул. Волна наслаждения накрыла их одновременно, сокрушительная, очищающая. Альберу, с протяжным, достаточно громким стоном, уткнулся лицом в шею Артёма, а тот, под крепкими узлами шарфа, выгнулся всем телом, и его тихий стон смешался с рычанием блондина. Когда отголоски стихли, Альберу немедленно развязал шарф, растирая запястья Кейла нежными поцелуями. – Больно? – спросил он тревожно. – Нет, – прошептал парень, обвивая его руками. – Это было… невероятно. Я чувствовал себя… в полной безопасности. Только с тобой я могу так. Они лежали, прижавшись друг к другу, слушая, как бьются их сердца, постепенно успокаиваясь. За окном начинался рассвет. Первые лучи солнца пробились сквозь жалюзи, осветив их спутанные тела, пустую бутылку вина на полу, шарф, небрежно брошенный на покрывало. – Я люблю тебя, – сказал Альберу, глядя в глаза Кейлу . – Все эти годы. И всегда буду любить. – Я знаю, – улыбнулся Хэнитьюз. – И я тебя. Теперь и навсегда. Они заснули в лучах восходящего солнца, сплетённые так тес но, что казалось, их уже ничто и никогда не разъединит. Позади остались тьма, страх и смерть. Впереди была целая жизнь. И первое её утро, тихое и ясное, наконец-то наступило.но, что казалось, их уже ничто и никогда не разъединит. Позади остались тьма, страх и смерть. Впереди была целая жизнь. И первое её утро, тихое и ясное, наконец-то наступило.