Дева Шейн

Следующие дни тянулись медленно, будто нарочно вытягивая из него все нервы. Шейн продолжал выбираться в город из-за плановых осмотров и подготовки к родам, хотя уже почти не мог влезать в свои джинсы и носил только свободные штаны, которые купил ему Илья. Когда Розанов привёз первые такие штаны, Шейн прижимал ткань к груди и тихо плакал от умиления. Во второй раз он рыдать не стал, мужик всё-таки. А в другой раз, когда они выбирали одежду на первое время для маленькой, он не плакал, нет, просто что-то в глаза попало. Пыль, понимаете? Стая сновала по дому, подготавливая всё, что могло понадобиться для родов, и Шейн иногда ловил себя на мысли, что они все нервничают больше, чем он. Трудно это было не заметить, увидев то, как Клифф и Светлана ссорились по поводу цвета распашонок, а Саша фыркал на все их предложения, отвергая каждый вариант с колкими комментариями. Даже Илья, который обычно скрывал свои эмоции за насмешками и улыбками, стал более замкнутым и собранным. Хотя Шейн ещё подозревал, что это было связано с произошедшими с ними событиями — быть на грани смерти не слишком приятное событие. — Ты боишься? — спросил Шейн за ужином, когда они остались вдвоём, пока стая уехала куда-то в кампус, чтобы дать им время наедине. Или чтобы не попасть под руку нервному Шейну или раздражённому Илье. Кто знает. — Нет, — ответил Илья, но Шейн уже давно научился читать его лицо, пусть он и не обладал волчьими штучками в виде детектора лжи. — Врёшь? — спокойно спросил Шейн, накрывая ладонь Ильи на своём животе рукой. — Может быть, — Илья пожал плечами, отводя взгляд, — но я боюсь не за себя. — Не надо, — тихо попросил Шейн и поднял подбородок Ильи, притягивая его к себе для поцелуя. — Не стоит бояться, Илья, всё будет хорошо. Илья не нашёлся, что ответить, он просто посмотрел на Шейна, на его благостного вида лицо, которое выражало глубокую привязанность и любовь. — Всё будет хорошо, — повторил он, улыбаясь мягкой улыбкой. — Обещаешь? — спросил он тихо. — Обещаю, — ответил Шейн, не отводя взгляда. Такого рода разговоры обычно вёл с ним Илья, но никогда не наоборот. Было даже приятно выступать надёжным партнёром, который может пообещать то, в чём он уверен. А Шейн был уверен. Всё будет так, как он и сказал: роды пройдут нормально, малышка, которая до сих пор не давала ему спать по ночам, будет пинаться и беситься в утробе, а затем и в кроватке, лёжа рядом с их постелью. И всё у них будет прекрасно. *"" Ночь перед родами выдалась тревожной. Шейн ворочался на простынях, которые уже успели намокнуть от пота, и каждый раз, когда он менял положение, матрас жалобно поскрипывал, будто тоже устал от этой бесконечной ночи. Малышка внутри него не спала. Она выписывала такие крученые пассы ножками, что Шейну казалось: ещё чуть-чуть, и рёбра треснут изнутри. Боль была не острой, а тупой, давящей, она растекалась по пояснице и заставляла его дышать часто-часто, поверхностно. Рука Ильи легла на живот — тяжёлая, горячая, чуть шершавая от мозолей. Ладонь двигалась медленно, выписывая широкие круги по натянутой коже, и Шейн слышал, как дыхание Ильи стало глубже, ровнее. — Болит? — спросил Илья шёпотом. Шейн повернул голову на подушке. В темноте он видел только блики, отражающиеся в радужках любимых глаз. — Да, — выдохнул Шейн, и в этом выдохе было всё. Усталость, напряжение, страх. — Девочка моя, ну что же ты творишь, — пробормотал Илья в живот. Шейн уткнулся носом в плечо Ильи. Пахло потом, терпким древесным одеколоном и тем особым запахом, который был просто Ильёй. Шейн закрыл глаза и позволил себе провалиться в это ощущение: тёплое тело рядом, тяжёлая рука на животе, тихое дыхание, которое успокаивало даже самую непоседливую дочь. Он не знал, когда уснул. Просто провалился в темноту и ему снилось что-то светлое, что оставило после себя ощущение покоя. *"" Утром всё случилось. Шейн проснулся от того, что низ живота будто разорвало изнутри. Это была не ноющая боль и не тупая, к которой он привык. Острая, почти электрическая, она ударила снизу вверх, заставила его сесть на кровати так резко, что закружилась голова, и вцепиться пальцами в простыню. Ткань под пальцами была влажной от ночного пота, мялась, собиралась в гармошку, когда он сжимал её с такой силой, что побелели костяшки. Вторая волна накатила, когда он уже сидел, и она была хуже: выгнула спину дугой, заставила закусить губу так сильно, что он почувствовал металлический привкус крови. — Илья, — позвал он, и голос прозвучал хрипло, с тревогой. Илья вскинулся в ту же секунду. Он всегда спал чутко, но сейчас его реакция была молниеносной, будто он и не спал вовсе, а просто ждал, лежал с открытыми глазами в темноте и считал минуты до рассвета. Шейн услышал, как скрипнул матрас, увидел размытое движение, и через мгновение горячие ладони уже сжимали его плечи. — Что? Что случилось? — Кажется, она решила не ждать, — выдавил Шейн, и новая волна боли накрыла его с головой. Волнообразная, нарастала медленно, достигала пика, когда казалось, что ещё секунда — и он лопнет изнутри, а потом откатывала, оставляя липкий холодный пот на висках, на шее, под мышками. Илья смотрел на часы. Шесть утра. Шейн видел, как дёрнулся его кадык, как сжались челюсти, как на скулах заиграли желваки. Но ликантроп уже взял себя в руки: выпрямились плечи, взгляд стал жёстким и собранным, из глаз исчезла паника, сменившись нервной решимостью. Телефон звякнул в ладони, пальцы набирали номер миссис Браун. А дальше наступил туман. Шейн помнил отдельные кадры, как старые фотографии. Вот они в гараже. Гул мотора машины Ильи. Стук каталок. Голос миссис Браун, которая встречала их у входа. И наконец, конечная точка его маленького путешествия: операционная встретила его ослепительным белым светом, бившим в глаза даже сквозь закрытые веки, оседал под ними красным пульсирующим пятном. Пахло озоном, стерилизующим раствором и холодным металлом — запахи резали ноздри, заставляли желудок сжиматься в тугой узел. Голоса врачей доносились будто из-под воды: глухие, неразборчивые, они говорили о чём-то, смеялись даже, но Шейн не разбирал слов, только интонации, ровные и спокойные. Он чувствовал только, как Илья держит его за руку, и большой палец оборотня вычерчивает круги на его запястье. Медленно. Успокаивающе. — Всё будет хорошо, — сказал Илья и улыбнулся. — Ты справишься, я знаю. — Хорошо, — прошептал Шейн, и это слово вышло вместе с выдохом. Последним выдохом перед тем, как мягкая, бархатистая темнота накрыла его сознание. *"" Илья не помнил, как оказался в помывочной. Он будто очнулся уже под струями тёплой воды, которая стекала по рукам, пахла мылом и хлоркой. Катрин, дочка тётушки Браун, показывала, как дезинфицировать руки: круговыми движениями, от кончиков пальцев до локтей, дважды. Её голос звучал ровно, спокойно, как у человека, делающего эти манипуляции каждый день, но Илья слышал всё будто сквозь вату, слова не доходили до сознания. Когда он вошёл в операционную, запах ударил в лицо. Кровь, густая, тёплая, железистая, и палёное мясо, сладковатый, тошнотворный запах прижигаемых тканей. Илья встал в указанном месте, за головой Шейна, и положил ладони на прохладный металлический поручень. Пластик был гладким, чуть влажным от обработки, и Илья сжал его с такой силой, что побелели суставы. Он смотрел на Шейна: бледное лицо, чуть приоткрытые губы, впалые щёки, осунувшиеся за последние недели. Голоса врачей сливались в монотонный фон. Илья не вслушивался в слова, только в интонации. Они были ровными, спокойными — значит, всё шло по плану. Он смотрел на часы. Стрелки двигались, но казалось, что между каждой секундой проходят часы. Восемь минут. Двенадцать. Двадцать. Чей-то голос сказал про коагуляцию, и запах жжёной плоти стал сильнее. Илья почувствовал его даже сквозь маску. Он думал об имени. Это был якорь, единственное, что спасало от паники. Он перебирал варианты и знал, какое хочет предложить — в честь своей матери, Ирины. Но в голову лезла мысль, что он вообще не имеет права выбирать. Это Шейн носил её девять месяцев. Шейн сейчас лежал на столе. Шейн терпел боль, тяжесть, бессонницу. Илья чувствовал себя узурпатором, который хочет украсть у Шейна это право. И вдруг — крик. Пронзительный, возмущённый, длинный писк нового человека, заставивший Илью вздрогнуть всем телом. Катрин отошла от стола, и в руках у неё был свёрток. Белый, с розовыми разводами, мокрый и такой маленький, что Илья не мог поверить, что внутри находится живой человек. Малышка плакала. Её крик был высоким, требовательным, живым, он заполнял всё пространство операционной, вытеснял запах крови, гул аппаратов, холодный свет. — Поздравляю, папаша, — хмыкнула Катрин, подходя ближе. Она развернула свёрток, и Илья увидел лицо. Сморщенное, красное, с тёмной, почти чёрной копной влажных волос на макушке, глаза были закрыты, но рот открыт, и оттуда вырывался этот оглушительный крик. — Девочка. Три килограмма двести, рост сорок девять. Илья протянул руку. Она дрожала, и он не мог это контролировать, коснувшись пальцем крошечной ладошки и почувствовал, как пять микроскопических пальчиков сжались вокруг его указательного с удивительной для такого малыша силой. Кожа была горячей, влажной, невероятно нежной. — Можно мне… — начал Илья и запнулся, посмотрел на Катрин, потом на свёрток, — я могу её подержать? Катрин улыбнулась и аккуратно переложила девочку ему на руки. Илья замер: она была лёгкой, почти невесомой, и он боялся шевельнуться, боялся сжать слишком сильно, смотрел на её лицо, на сжатые кулачки, на то, как она нахмурилась во сне, и не мог дышать. Илья выдохнул шумно, некрасиво, со свистом, и понял, что у него текут слёзы. Прямо в маску, прямо в стерильную ткань. Слёзы были горячими, оставляли мокрые дорожки на щеках, и он не мог их остановить. Не хотел останавливать. Когда Катрин забрала дочь, чтобы отнести к неонатологам, Илья остался стоять у стола. Он смотрел на Шейна, на его грудь, которая медленно поднималась и опускалась, на капельницу, на бледное, безмятежное лицо. Запах крови больше не казался тошнотворным, стал запахом новой жизни. Илья выпрямился, снова вцепился в поручень и впервые за последние два часа позволил себе улыбнуться. Широко, до боли в скулах, не скрывая мокрых дорожек на лице. Не вытирая их. Не стесняясь их. Это была настоящая улыбка, первая с того момента, как он услышал крик своей дочери. *"" Шейн очнулся уже в палате. Он открыл глаза и долго смотрел в потолок, привыкая к тому, что снова видит свет и слышит звуки. Где-то гудела аппаратура, за стеной катилась тележка, пахло лекарствами и чистой тканью. Боль в животе была глухой, ноющей, она напоминала о себе каждым движением, и Шейн понял, что жив. Он повернул голову в сторону и увидел Илью: тот сидел на стуле у самой кровати, опершись локтями на колени, и смотрел на Шейна так, будто боялся моргнуть. Лицо Ильи было бледным, под глазами залегли тени, волосы растрепались. Он выглядел уставшим, но улыбался. Широко, открыто, и в этой улыбке было столько облегчения, что у Шейна защипало в носу. — Ты очнулся, — сказал Илья, и голос его был тихим, с хрипотцой, — был в отключке четыре часа, я так беспокоился. Шейн хотел ответить, но во рту пересохло, язык прилип к нёбу, поэтому просто кивнул. Илья понял без слов: поднялся, налил воды и поднёс стакан к его губам. Шейн пил маленькими глотками, чувствуя, как вода стекает по горлу и приносит облегчение. Рядом с кроватью стояла прозрачная кроватка на колёсиках. Шейн повернул голову и увидел внутри маленький свёрток. Белый конверт с розовой каймой, из которого торчала сморщенная красная мордашка. Такая крошечная, что Шейн не сразу поверил, что внутри находится живой человек. — Она здесь, — прошептал Илья, поднимая конверт так, чтобы Шейн мог видеть лучше, — вес три двести, крохотулька ростом сорок девять сантиметров. Врачи говорят, что она абсолютно здорова. Плакала, когда взвешивали, кричала так, что слышно было в коридоре. И у неё такой же осуждающий взгляд, как у тебя. Шейн не мог говорить и долго разглядывал дочь, дитя, которое он вынашивал вот уже девять месяцев. Теперь она лежала рядом: маленькая, красная, с пухлыми щёчками и сжатыми крохотными кулачками, тёмные волосики прилипли к головея. Она спала, и её грудь поднималась и опускалась с частым, поверхностным дыханием. — Можно мне её подержать? — спросил Шейн, и голос его дрогнул. — Конечно, — ответил Илья и аккуратно переложил ребёнка в руки Шейна. — Держи. Конверт был лёгким, почти невесомым. Шейн чувствовал тепло, которое исходило от маленького тела, и это тепло проникало сквозь ткань, сквозь руки, добиралось до груди. Он смотрел на лицо дочери и не мог отвести взгляд. Она нахмурилась во сне, сдвинула бровки, и Шейн улыбнулся. — Здравствуй, моя сладкая, — сказал он, и слёзы потекли по щекам. Он не пытался их сдерживать. — Я твой папа. Илья присел на край кровати и обнял их обоих, его рука легла на плечо Шейна, пальцы сжались, и Шейн чувствовал, как весь Илья едва заметно дрожит, будто вибрирует. — Это наша дочь, представляешь? Наша. Шейн кивнул, продолжая рассматривать дочь. — Раз мы решили, что у неё будет моя фамилия, — тихо сказал он, — но имя… — он посмотрел на Илью, — имя ты выбираешь. Илья замер, медленно выдохнул и прижался лбом к виску Шейна. — Я хотел назвать её Ириной, — едва слышно прошептал он в волосы Шейна, — в честь моей матери. Шейн посмотрел на дочь, на её крошечное лицо, и кивнул. — Ирина, — повторил он, пробуя имя на вкус. — Хорошо. Ей идёт. Илья не ответил, просто сидел рядом, обнимал их обоих и улыбался. И в этой тишине, под мерный гул аппаратуры, Шейн понял, что всё, через что он прошёл, все эти месяцы боли, страха, неопределённости, всё это было не зря. *"" Первая неделя после родов была странной. Шейн чувствовал себя так, будто его тело больше не принадлежало ему. Живот болел при каждом движении, шов тянул, и он не мог встать без посторонней помощи. Мышцы ослабли, и даже повернуться на бок было целым испытанием. Он лежал на кровати, смотрел в потолок и иногда машинально клал руку на живот, жестом к которому привык за эти месяцы. А там было пусто, и это ощущение было странным. Илья же всё это время был рядом: приносил воду, поправлял одеяло, менял пелёнки и кормил дочь из бутылочки, когда Шейн не мог даже встать. Он сидел у кровати и смотрел на Шейна с такой нежностью, что это становилось немного неловким. — Ты не должен сидеть здесь, — сказал Шейн, переманивая Илью к себе на постель, чтобы лечь ему на плечо и получить тёплые, крепкие объятия. — Тебе нужно в душ, поесть, отдохнуть. У тебя глаза красные, ты не спал сутки. — Я сделаю это позже, — ответил Илья и взял его руку, чтобы оставить мягкий поцелуй на тыльной стороне ладони. — Сначала я должен убедиться, что ты в порядке. — Я в порядке, — сказал Шейн, но они оба знали, что это неправда. Слабость, головокружение, и даже говорить было трудно. Илья не стал спорить, просто налил воды: стакан был тёплым, не холодным, потому что Илья знал, что Шейн не любит холодное. После операции его тело странно реагировало на такие вещи. Илья поправил одеяло, подоткнул его с боков, чтобы Шейну было удобнее, и провёл рукой по его волосам, отбрасывая прядь со лба. Шейн смотрел на него и думал о том, как сильно изменилась его жизнь за последние девять месяцев. Он не узнавал себя. Раньше он был другим: уверенным, собранным, знал, чего хочет. А теперь лежал на кровати, слабый и беспомощный, и всё, что мог, — смотреть на дочь и чувствовать, как внутри него что-то меняется. Он не мог объяснить это словами, но знал: старый Шейн остался где-то в прошлом, а новый только учится жить. Но потом он смотрел на дочь, на её крошечное лицо, на сжатые кулачки, и понимал, что это его жизнь. И он не хотел бы жить никакой другой. — Знаешь, — сказал Илья, прерывая его мысли, — мне кажется, что я никогда не был таким счастливым. — Потому что ты стал отцом? — Потому что я стал отцом, — ответил Илья, сжав Шейна в своих руках, — нашей с тобой дочери. Я не думал, что смогу это почувствовать, боялся, что не справлюсь, что буду держаться в стороне. А теперь не могу представить, как жил бы без неё, — поцеловал Шейна в лоб и улыбнулся, — и без тебя. Шейн сжал его руку и посмотрел в сторону двери, за которой слышались приглушённые голоса. — Стая приехала? — Да, — Илья усмехнулся, — сидят в соседней комнате, ждут, когда можно будет зайти. Светлана уже три раза пыталась прорваться, Саша её оттаскивал. Клифф принёс цветы и какую-то игрушку, которая светится и орёт песню. Как думаешь, как скоро я это выброшу? Шейн улыбнулся и посмотрел на дочь. Ирина спала в своей кроватке, сжимая кулачки, за дверью ждала стая. Его стая. Его семья. И он знал, что всё будет хорошо. *"" — Что делаешь? — Илья проскользнул под упругие струи горячей воды и прижался холодным телом к разгоряченной коже Шейна, его руки привычным действием переместились на живот и грудь, притягивая его к себе поближе. — Ириша сейчас проснулась, поела, — первый поцелуй за день, первые объятия с тех пор, как он уснул на рассвете, — тётя и Юна забрали её гулять, — мягкие поглаживания, которые медленно переходили в разряд страстных. И он был прав: вся стая сейчас была занята своими делами, беты почти сутки напролёт занимались предстоящими зачетами и аттестацией осенней сессии, родители Шейна, которые приехали к ним в свой ежегодный отпуск, взяли на себя основные хлопоты молодых родителей, и тётя Инна, что стала незаменимой в этот длинный кошмарный период недосыпа и усталости, решила им дать время вдвоём. Холландер опёрся спиной на своего жениха и блаженно улыбнулся. Выспавшийся организм требовал медленных ласк и заботы после дневного сна, ему даже не верилось, что он проспал до самого вечера. Мама и папа приехали с утра, а у малышки наконец-то кончились силы плакать, и она уснула, убаюканная объятиями своего отца. Шейн, который чутко спал с появлением дочери, первым подорвался и уложил сначала Илью, а потом дочку. Обыденные машинальные действия давались ему с каждым днём всё лучше и лучше, поэтому поменять испачканный подгузник и напоить Иру подогретой смесью больше не было проблемой. Да уж, они так поднаторели с тех самых пор, как она в них появилась. Шейн больше не паниковал, держал себя в руках, почти не спал и очень давно не расслаблялся. Приезд Юны и Дэвида был как нельзя кстати, они могли выспаться, сходить куда-нибудь вдвоём, заняться наконец-то сексом. Одна лишь мысль об этом разлилась горячей истомой внизу живота, и у Шейна невольно вырвался наружу тихий стон. — Ха-а, — он повернулся к Илье и присосался к его шее, чтобы занять рот и сдерживать рвущиеся непристойные звуки, слишком привык быть тихим в доме, полном волков с чутким слухом, — обрадуй меня, — с трудом выдавил из себя Холландер что-то помимо скулежа, — скажи, что никого нет дома, — он втянул Илью в поцелуй и зарылся ладонью во влажные кудри, которые так и льнули к пальцам, будто живые, — и мы потрахаемся. — Фу, Холландер, — поморщился Илья, тем не менее с большим энтузиазмом отвечая на жаркие поцелуи, и вопреки своим словам накрыл ладонями ягодицы парня, притягивая его ближе, притираясь нагой кожей, — как вульгарно, — улыбнувшись во влажные от воды губы, он притеснил его к стене и просунул бедро между дрожащими ногами, — тебе не стыдно? — Иди, ха-а-а, на хер, — Шейн вцепился в плечи Ильи и откинул голову назад, давая ему больший простор для поцелуев и несильных укусов. — Совсем скоро, подожди немного, — заслужив укоризненный взгляд осуждающих глаз, Илья продолжил наслаждаться чужой податливостью и спустился поцелуями к соскам, бессовестно вгрызаясь в ярко-красные от его же пальцев горошинки. Его руки уже тряслись от нетерпения, поэтому не осталось места бережному отношению, с которым он обычно поклонялся телу Шейна — невольное воздержание с тех пор, как родилась его дочь, делу отнюдь не помогало. Прошло уже больше трёх месяцев, он соскучился по телу своего парня, по чему-то большему, чем поцелуи перед сном. Да и дрочка, которой он обходился во время беременности Шейна, была словно насмешка над его сексуальными аппетитами. Во время беременности Илья боялся, что может повредить Шейну и плоду внутри его лона, после рождения Иры у них совершенно не оставалось сил на сексуальную жизнь. Какая там сексуальная и какая жизнь, пока дочка хнычет по ночам, успокаиваясь только на руках, пока она просыпается несколько раз и будит их, чтобы они обратили на неё всё своё внимание. В целом, малышка была спокойной, почти не плакала, но у младенцев свои потребности. Мистер Ганьон, их педиатр, к которому они водили дочь на осмотры, объяснял, что это нормально, поэтому Илья почти не беспокоился. Да и некогда было — бессонные ночи, круговерть непонятных и, откровенно говоря, страшных для него мероприятий днём — всё это не оставляло ему времени на страсть, возбуждение или другие ненужные сейчас вещи. И вот наконец-то! Свободный от хлопот день, который можно посвятить сну, себе и будущему мужу. «Будущий муж» — словосочетание отдавало лёгкой щекоткой где-то под рёбрами, вызывая внутри смесь трепета, восторга и радости. День предложения Илья помнил, будто это было вчера: они лежали вместе в постели, досыпая отнятые часы сна, потому что Роуз, эта ангелица с золотым нимбом, забрала Иришку к себе, чтобы дать время молодым родителям. Илья перебирал тёмные отросшие уже волосы Шейна и беззвучно считал тёмные пятнышки веснушек, которые с наступлением лета стали только заметнее. Он ждал, боялся и ждал. Рядом на тумбочке лежала бархатная коробочка, в которой он хранил кольцо матери — обруч из белого золота с неприметным прозрачным камнем по центру, а также цепочкой в тон кольца, чтобы его было удобно носить на шее. Кольцо, конечно, не подошло бы по размеру, поэтому он хотел преподнести кольцо именно так, а на свадьбу сделать уже парный вариант, где они оба будут участвовать в создании их семейной реликвии. В общем, да, он переживал: Илья понимал, что его тревожные мысли абсурдны, но кто говорил, что тревога может быть логичной в такой ответственный момент. Пытаясь перевернуться в постели, Илья ненароком разбудил спящего человека, который вскочил и сел на постели, ещё не продрав сонные закрытые глаза. Широко и длинно зевнув, Холландер с закрытыми глазами начал вставать с кровати, видимо, сработал папский будильник — обычно примерно в это время просыпалась их дочь, и её нужно было покормить. Усмехнувшись самоотверженности своего парня, Илья притянул его обратно и уложил, покрывая лицо мелкими слюнявыми поцелуями. Шейн морщился и со смехом пытался оттолкнуть Илью, однако лишь сильнее подзадоривал ликантропа продолжать утреннюю экзекуцию. Он открыл глаз и осуждающе уставился лишь им, ладонью удерживая лицо Ильи на расстоянии: — Что случилось? — Ничего, бужу своего парня. — Правда? — Шейн ещё раз широко зевнул и закрыл глаз обратно, слегка кивнув. — Ладно, можешь продолжать. Рассмеявшись милому виду, Илья мысленно сравнил его с растрёпанным на ветру воробушком и продолжил пытать поцелуями и щекоткой. Шейн забился в его руках и ногами пытался оттолкнуть возмутителя его спокойствия и сна подальше, но то ли он недостаточно проснулся, то ли сил совсем не было, у него это совсем не выходило. Пришлось терпеть акт лобзания и проявления нежных чувств ещё несколько минут, прежде чем Илья сдался и просто лёг сверху, придавив всем своим весом. — У меня предложение, от которого ты не можешь отказаться, — интимно прошептал, укусив за мочку покрасневшего уха. — М-да? — Ты, я и наша дочь... — многозначительная пауза, которая на самом деле скрывала его беспокойство и страх отказа. — Продолжай. — Будем семьёй, — маленькая пауза, из-за которой Шейн всё-таки открыл оба глаза и прищурился в немом вопросе, — официально. Выйдешь за меня, Шейн Холландер? О, или звать тебя Шейн Розанов? Розанов-Холландер? Как тебе? Лишившись дара речи, Шейн уставился на него широко раскрытыми от шока глазами и замер, будто дикое животное в свете фар. Илья забеспокоился и посмотрел на него, уже жалея, что не подготовил его заранее, поступив столь опрометчиво. — Если ты не хочешь, — с болью в голосе продолжил он, вставая с придавленного им парня, — то... — Помолчи, блядь, Розанов, — Шейн нахмурился и притянул Илью обратно, что-то мучительно обдумывая, — ты хочешь, чтобы я за тебя замуж вышел? Я правильно понял? — Да, — покивал Илья, пряча лицо на груди Шейна, и глухо проговорил, — предлагаю свои руку, там, сердце и другие органы, если надо. — Придурок, — рассмеялся человек, с нежностью подумав о том, как всё-таки оборотень переживает, раз прячет взгляд, — я согласен. — Правда? — Илья с надеждой поднял свои влажные, полные восторга голубые глаза и неверяще посмотрел на возлюбленного. — А ты что, — насмешливое фырканье, — ждал отказа? — Ну, конечно, я ждал согласия, — нарочито пожал плечами и грозно нахмурился, — запер бы тебя в подвале и не выпустил, пока не получил согласие. — У-у, хорошо, что я сразу согласился. Их тогдашний поцелуй прервался из-за того, что беты, забравшие их дочь, громко спорили и не могли решить, в чьих руках будет сидеть девочка. Взбешённому и ворчащему Илье пришлось устанавливать порядки, пока Шейн, посмеиваясь, лежал и рассматривал кольцо, что теперь постоянно было при нём. В этот раз их никто не должен отвлекать, иначе он сам кого-нибудь убьёт — всё-таки не один Илья сдерживался и терпел столько времени. Рухнувший на колени оборотень ситуацию не улучшал, зарывшись ладонью во влажные волосы, Шейн наклонился и поцеловал его, давая ему возможность без преград целовать и ласкать его. Поцелуи двигались от тонкой кожи рёбер вниз к животу, которого Шейн стыдился. Растяжки после беременности, а также оставшаяся жировая клетчатка, которая образовалась в ответ на изменённую биологию с избытком женским гормонов, что контролировали плод и состояние его тела — всё это вылилось в комплексы. Холландер никогда в жизни не стеснялся своего внешнего вида, будучи непоседливым ребёнком, а затем и молодым человеком, не пренебрегающим активным видом отдыха. Сейчас же ему были запрещены значимые физические нагрузки, а питание ему контролирует сам Илья: побольше белка, клетчатки, а также исключение аллергенов, которые могут повлиять на их дочь. Да, он уже лишился своей магически навязанной составляющей тела, однако мозг и железистые ткани ещё не свыклись с этим. Тётушки Инна и миссис Браун в один голос твердили, что со временем и это прекратится, вместе с лактацией, но Шейну было трудно контролировать мысли. Уничижительные и пропитанные неприязнью к себе. В обычное время ему просто не хватало на них времени, а вот в такие моменты близости с человеком, которому хотелось показываться только с самой лучшей стороны, было совсем невыносимо. Отстранившись от Ильи, который уже искусал всё его брюшко, он с сомнением посмотрел на поплывшего оборотня и весь сжался, будто ожидая насмешек. Илья, давно разгадавший мысли человека, размашисто лизнул вставший перед его лицом член, и поднялся на ноги, притянув Шейна в свои объятия, чтобы взять его на руки и выйти из ванной в спальню. Холландер почти не удивлялся таким варварским (очень романтичным) жестам ликантропа, лишь закинув руки ему на шею. Они рухнули на кровать, Илья бережно, но настойчиво прижимал Шейна к матрасу, нависая сверху. Вода с их тел ещё не высохла, и простыня под ними быстро намокала, холодила спину, но Шейну было всё равно. Он смотрел в глаза Ильи — тёмные, расширенные, с едва заметным алым ободком вокруг зрачков — и чувствовал, как от этого взгляда внутри разливается что-то тягучее и горячее. Чувствовал, как истома топит его с головой. Задрожав всем телом от невыносимого возбуждения, он притянул Илью для поцелуя и проследил ладонью от шеи к груди, чтобы спуститься ниже к своей главной цели. Ликантроп застонал и подался всем телом к приятным прикосновениям, тем не менее не имея сил, чтобы оторваться от сладких губ. Шейн медленно двигал рукой и сам прервал поцелуй, чтобы удобнее ухватить оба члена, чтобы продолжить надрачивать. Илья встал с него и пристально стал наблюдать за его действиями, пока не предпринимая никаких попыток дотронуться в ответ. — Ты чего замер? — Нравится вид, — низкий, хриплый голос прозвучал в ответ, лишая Шейна остатков разума. Заметив реакцию человека, Илья провёл ладонью по его бедру, погладил внутреннюю сторону, где кожа была особенно нежной, и Шейн, разгоряченный и весь напряжённый, выгнулся навстречу, тихо застонав. Руки Ильи были горячими, чуть шершавыми, и каждое прикосновение отзывалось в теле искрой. Холландер закрыл глаза, позволяя себе раствориться в этом ощущении, в том, как Илья целовал его шею, как покусывал ключицу, как ладонь скользила по его телу, оставляя за собой дорожки из мурашек. Вниз к соскам, бессовестно торчавшим из-за возбуждения и прохлады комнаты, они стали больше в период лактации, как и вся грудь — это всё хозяйство всё ещё болело и жгло, особенно если он ленился сцеживать молоко. В такие моменты на помощь ему приходил Илья, сначала разминал и расслаблял мышцы, а затем устанавливал молокоотсос и честно пытался скрыть своё возбуждение, чтобы не доставлять дискомфорт возлюбленному. Сейчас он, не стеснённый муками совести, а также лишённый всякого стыда, взял в рот сосок и втянул медленно, аккуратно, пробуя на вкус. Шейн вздрогнул от резкого прилива тепла, которое разлилось по груди, от странного, почти болезненного ощущения, когда молоко начало подниматься. Он хотел оттолкнуть Илью, прикрыться, сделать хоть что-то, чтобы остановить это, потому что это было неправильно, стыдно. И так возбуждающе. Илья сделал глоток. Шейн услышал, как он сглотнул. А затем — ещё один, и ещё. — Блядь, — выдохнул Шейн, и это вырвалось непроизвольно, когда он почувствовал, как его тело откликается на это, как это одновременно странно, неправильно и до дрожи приятно, — Илья, ты что... Илья не ответил, вместо слов он просто смотрел так, как смотрят на добычу, которую уже поймали, но ещё не решили, с какого места начать есть. Глаза его сузились, а тяжёлые веки опустились, почти полностью скрывая зрачки, которые раздулись до такой степени, что казались двумя бездонными колодцами. Голубая радужка блестела в полумраке маслянистым, гипнотическим жаром, и в этом взгляде не было ни капли стыда, ни грамма сомнения, только абсолютная, животная концентрация на том, что он только что сделал, и на том, что он собирался сделать дальше. На щеках Ильи горел густой, лихорадочный румянец, который спускался на шею и уши, однако это был румянец не от смущения, а крайней, почти болезненной степени возбуждения. Губы его, влажные и припухшие, чуть приоткрылись, и он медленно провёл языком по нижней губе, слизывая последний след белой капли, не сводя глаз с лица Шейна. Пряди волос упали на лоб, и он даже не попытался их убрать, наоборот, лёгкий наклон головы сделал взгляд исподлобья ещё более тяжелым, давящим, как физическое прикосновение. В нём читалось всё: и собственничество, и хищная нежность, и та самая голодная, почти звериная одержимость, которая не признаёт границ. — Сладко, — прохрипел он едва слышно, — ты такой вкусный, Шейн. Холландер понял, что Илья совсем потерян для мира, когда эти ласки продолжились, но уже без тени прежней осторожности. Теперь он не просто пробовал на вкус: всасывал, посасывал, прикусывал зубами набухший сосок, и каждое движение языка, каждый влажный, чмокающий звук, разносившийся в тишине спальни, отдавался внизу живота Шейна судорожным спазмом. Илья не отрывал от него глаз ни на секунду. Этот взгляд, мутный от желания, гипнотический, прожигал насквозь, он смотрел не просто на грудь, он смотрел на то, как на коже Шейна от каждого его движения выступают мурашки, как дрожит его тело, как срывается дыхание. Илья оторвался от груди с тихим, влажным звуком, но не отстранился, наклонился ниже, прокладывая дорожку из горячих, открытых поцелуев по животу. Шейн чувствовал, как влажная от молока и слюны кожа холодеет на воздухе, и в то же время под ней пульсировал жар от чужих губ. Он вцепился пальцами в простыню, когда Илья, не останавливаясь, опустился ещё ниже, зарылся носом в тёмную дорожку волос у самого основания члена, втянул запах, смешанный с водой и потом без объявления намерений лизнул чувствительную кожу рубца, заставив Шейна вздрогнуть всем телом. — Илья, — предупреждающий тон, несмотря на сбитое дыхание и дрожащее от возбуждения тело. Розанов послушно убрался подальше от свежего шрама, который иногда тянул и болел, тем не менее оставив рядом с ним кругляшок засоса. Он взял в рот истекающий предсеменем член и насадился медленно, почти до самого основания, не торопясь, будто пробовал на вкус не только кожу, но и каждый нерв, каждую прожилку, которая билась под тонкой тканью. Язык скользнул по уздечке, обвёл головку круговым движением, а затем замер, чуть сжимая губы. Одновременно с этим, влажные от смазки пальцы внедрились в узкий, забывший уже такие приятные ласки задний проход, смазывая и разминая. Шейн выгнулся дугой, забывая, как дышать, и пальцы сами собой вплелись в мокрые, спутанные волосы Ильи. Он не тянул, не толкал, просто держал, чувствуя, как чужие пальцы сжимаются на его бёдрах, как Илья двигается в ритме, который нельзя было ни предугадать, ни разгадать. Комната наполнилась влажными звуками, сбитым дыханием и тихим, низким рычанием, которое Илья издавал каждый раз, когда Шейн сжимал его волосы чуть крепче. Чувствуя, как нарастает давление внизу живота, как всё его тело стягивает в тугой, горячий узел, Шейн весь сжался, готовый уже сорваться, но Илья отстранился. Резко, оставляя его на грани, мокрого, дрожащего, с расширенными зрачками. Илья облизнул губы, и на них блестела не только слюна, но и прозрачная капля предсемени. Он смотрел на Шейна снизу вверх, с колен, и его глаза горели алым из-под нахмуренных бровей. — Решил кончить без меня? — ухмыльнулся оборотень, закидывая дрожащие ноги себе на плечо и устраиваясь поудобнее, чтобы было не так тяжело войти в столь желанное тело. — Не в этот раз, дорогой Шейн. Шейн почувствовал, как что-то горячее, упругое, влажное касается его. Илья не вошёл сразу, провёл головкой по входу, смазывая, касаясь, дразня, и Шейн задохнулся от этого медленного, мучительного обещания. — Илья, — выдохнул Шейн, и это было почти мольбой. — Сейчас, — ответил Илья, и в его голосе была хрипотца, смешанная с нежностью. Он вошёл медленно. Медленнее, чем Шейн мог выдержать. Каждый сантиметр, каждый миллиметр был ощутим: как чужая плоть раздвигает его изнутри, как горячая кожа прижимается к его бёдрам, как влажные губы целуют его щиколотку, а затем зубы кусают и слегка тянут тонкую кожу. Илья замер, когда оказался внутри целиком, и выдохнул долго, шумно, со свистом, уткнувшись носом во влажную кожу ноги, которая всё ещё покоилась на его плече. — Боже, — прошептал он, и это слово было наполнено таким благоговением, что у Шейна защипало в глазах, — ты такой тёплый. Такой... идеальный. Он начал двигаться, сначала медленно, глубоко, почти до основания, полностью выходя и снова входя, чувствуя, как тело Шейна сжимается вокруг него, как каждый толчок выбивает из них обоих сбитое, влажное дыхание. Илья удерживал его бёдра, сжимал их так сильно, что на коже останутся синяки, но Шейну было всё равно, он хотел чувствовать это, хотел ощущать каждое движение, каждое касание. — Быстрее, — выдохнул Шейн, и Илья послушался. Он ускорился, и кровать под ними заскрипела в такт движениям, Шейн сжимал простыни, кусал губы, и с каждым толчком из его горла вырывались хриплые, отрывистые стоны, которые он не мог контролировать. Илья наклонился, прикусил его плечо — не больно, а собственнически, оставляя едва заметные точки от зубов, и его бедра начали двигаться ещё жёстче, быстрее, до тех пор, пока Шейн не почувствовал, как всё внутри него начинает сжиматься в судорожный, горячий комок. — Илья, — всхлипнул тихо, уже мало контролируя голос, тело, — я... я сейчас... — Кончай, — выдохнул Илья ему в губы, наклонившись ближе и испытывая на прочность степень растяжки Шейна, его голос был низким, грубым, почти рычанием, — давай, кончи для меня. Шейн сорвался, волна оргазма накрыла его с головой, выкручивая каждую мышцу, выбивая из лёгких весь воздух, и он излился на простыню, чувствуя, как его тело пульсирует, сжимается вокруг Ильи. Оборотень сделал ещё несколько резких, глубоких толчков, и с глухим, хриплым стоном, который он не пытался сдержать, кончил внутрь него, прижимаясь так близко, будто хотел слиться с ним в одно целое. — Я люблю тебя, — прошептал ему в губы Шейн, перекинув одну ногу с другой стороны, чтобы было удобнее целоваться, — так сильно люблю. Всё ещё тяжело дышащий Илья приоткрыл глаза, посмотрел на его расслабленное, раскрасневшееся лицо, на его влажные от пота и слёз глаза, и улыбнулся устало, счастливо. — И я тебя, — ответил он, вложив в эту фразу всю душу. Всю свою жизнь.