Ящик Пандоры

— Кажется, нам всё же удалось синхронизироваться, — голос Малфоя прозвучал низко и хрипловато. Он всё ещё обнимал Гермиону за талию, твёрдо и уверенно, а на её губах пульсировал жаркий, терпкий вкус его поцелуя — вкус решимости и сандала. Гермиона ждала, что нахлынет стыд, леденящая неловкость или удар совести, но вместо этого по её сосудам разлилась волна чистой, ослепляющей эйфории. Это было потрясающе. Не просто прикосновение губ. Это было падение и полёт одновременно. Его губы были твёрдыми и требовательными, но в миг, когда она ответила, в них вспыхнула такая жадная, такая отчаянная нежность, что у неё перехватило дыхание. Это был поцелуй, которого она боялась желать, и он превзошёл все её самые безумные грёзы. Драко одним лёгким движением руки снова притянул её ближе и вновь приник к её губам. Коротко, но так же безоговорочно и жарко, будто ставя печать. Потом оторвался, и его тёмный, пристальный взгляд переметнулся на ящик. На этот раз ящик промолчал. Драко вернул взгляд Гермионе, и в уголке его губ заплясала та самая, фирменная слизеринская ухмылка. — Нужно было повторить. В качестве научного эксперимента, конечно, — произнёс блондин, и его голос звучал как шёпот заговорщика. Улыбка стала шире, и от неё Гермиона растаяла, как сахарная вата под палящим июльским солнцем. Но разум, её верный и надоедливый страж, наконец пробился сквозь хмельной туман. Она нашла в себе силы — а они стоили ей невероятных усилий — и поставила ладонь Драко на солнечное сплетение, слегка оттолкнув. Сделала два шага назад, в спасительную прохладу воздуха, не отравленного его близостью. — Нам завтра утром нести отчёт Муру, — выдавила она, торопливо выравнивая дыхание. Голос звучал чуть выше обычного. — А мы толком так ничего и не поняли. Не можем же мы написать, что ящик засветился в четвёртый раз, когда мы… когда мы поцеловались. Щёки её вспыхнули таким румянцем, что, казалось, можно было обжечься. Улыбка на лице Драко не просто не исчезла — она растянулась в ту самую, загадочную и самодовольную улыбку чеширского кота. Его глаза буквально светились глубоким, животным удовольствием от смущения, которое он в ней вызывал. Чёртов уилтшерский кот! — Почему нет? — парировал Малфой, лениво опершись о край стола. — «Предмет демонстрирует аномальную активацию при непосредственном физическом контакте исследователей, предположительно, вследствие синхронизации их магических полей». Звучит вполне научно и очень скучно. Муру понравится. И румянец, уже не помещавшийся на её щеках, пополз ниже, под воротник блузки. О, Мэрлин. Гермиона Грейнджер смущается! И Малфою это чертовски нравилось. Нравилось, как густой румянец заливал её скулы и шею, как её взгляд, обычно такой прямой и цепкий, нервно отскакивал в сторону. Нравилась лёгкая дрожь в её руках, когда она поправляла блузку, и то, как слова сбивались в кучу, торопливые и сдавленные. В эти секунды она была не «гриффиндорской зубрилой» и не «героиней войны». Она была просто женщиной. Сбитой с толку, разгорячённой и невероятно очаровательной. — Хорошо, Грейнджер, — сказал он, наконец позволив улыбке смягчиться до простой усмешки. — Давай попробуем систематизировать всю имеющуюся у нас информацию. Он видел, как по её плечам пробежала волна лёгкого расслабления. Драко взмахнул палочкой, трансфигурировав скучный пейзаж на стене в большую матовую доску цвета мокрого асфальта. Ещё взмах, и кончик его палочки высек первую искру, выведя на поверхности цифры от одного до четырёх. — Четвёртая вспышка была самой понятной — сразу во время поцелуя, — проговорил он вслух, выводя слова. Гермиона подошла ближе, и её запах снова вторгся в его пространство. Драко почувствовал, как мышцы спины напряглись в ответ. — Причиной третьей вспышку можем пока считать прикосновение, — она наклонила голову, изучая надпись. — Но я бы поставила знак вопроса рядом. Он мысленно добавил вопросительный знак, и символ возник на доске, будто его и правда только что начертили. — Первый раз ящик засветился, когда мы решили задержаться на работе, — продолжила Гермиона. — Считал какое-то намерение? Рядом с записью «1: Совместная работа (намерение)» появился ещё один вопросительный знак. — Второй — самый загадочный, — Драко повернулся к девушке. Они стояли теперь почти плечом к плечу, глядя на доску, как на карту неизведанной земли. — Мы сидели за столом и просто читали. Не помнишь, о чём думала тогда? Краем глаза Малфой заметил, что Гермиона на миг задержала дыхание. — Просто читала, — выдавила она, и в её голосе прозвучала лёгкая, но заметная фальшь. Грейнджер злилась на себя за эту ложь, и он это видел. И догадывался, почему она врёт. — Жаль, — произнёс он мягко. — Потому что я думал о тебе. Как и до, и после этого. Драко наблюдал, как эти слова достигают девушки. Видел, как она замирает на месте, будто получив лёгкий тычок в солнечное сплетение. Как её горло содрогнулось от сглатывания. И как предательский румянец, едва начавший сходить, хлынул на её щёки с новой, ослепительной силой. Эйфория от этого зрелища была почти опьяняющей. — И что нам это даёт? — прошептала она, почти беззвучно, кивнув на доску, будто пытаясь вернуть хоть какую-то опору под ноги. Мужчина развёл руками, и на его лице вновь расцвела та самая, беспечная уилтширская ухмылка. — Не имею ни малейшего понятия, — признался он с лёгкостью, которая была полной противоположностью тому напряжению, что висело между ними в воздухе. — Но, должен признать, процесс сбора данных стал чертовски увлекательным. Он не мог оторвать от взгляд от девушки. Каждый её вздох, каждое движение ресниц казались ему теперь частью какого-то нового, головокружительного заклинания. Разговор иссяк, тишина снова натянулась между ними, но теперь она была густой, как мёд, и такой же маняще-сладкой. Драко сделал шаг. Ещё один. Теперь между ними не было даже призрака дистанции. Он поднял руку, и его пальцы, прежде чем мозг успел выдать хоть какое-то рациональное предостережение, сами нашли прядь её каштановых волос, выбившуюся у виска. Он медленно, почти с благоговением, убрал её за её ухо, и кончики его пальцев скользнули по по нежной коже за ним. Гермиона вздрогнула, и это крошечное движение стало детонатором. Его губы нашли её с первой же попытки. Но если прошлый поцелуй был первой искрой, брошенной в порох, то этот был уже самим взрывом. Это был телесный голод, вырвавшийся на свободу. Драко не целовал Гермиону — он поглощал. Его рот требовал ответа, и она отдавала его с той же дикой, ненасытной силой. Её губы были горячими, влажными, безудержными. Звук, сорвавшийся у неё в горле — не стон, а нечто более глубокое, хриплое, — прожигал слизеринца насквозь. Контроль рассыпался в прах. Его руки, которые должны были оставаться на талии девушки, взметнулись вверх, одна вцепилась в её волосы, притягивая её ещё ближе, ещё невозможнее, а другая прижалась к спине Грейнджер, сминая тонкую ткань блузки, ощущая каждый позвонок, каждый напряжённый мускул под ней. Малфой чувствовал, как пальцы Гермионы впиваются в его платиновые волосы, не лаская, а цепляясь, будто в падении, и это сводило его с ума. Драко Малфою было мало. Ужасно, отчаянно мало. Воздуха, пространства, самого поцелуя. Он оторвался от губ Грейнджер и опустился ниже. Его губы, а потом зубы нашли тонкую кожу её шеи, чуть ниже челюсти. Он чувствовал под ними бешеный стук её пульса, вкус её кожи — соль, духи, чистая она. Малфой оттянул ворот блузки, открывая ещё больше, и его поцелуи стали серией горячих, влажных печатей. Она выгнулась, вжавшись в него, и её руки скользнули по мужской спине, обжигая его кожу даже сквозь рубашку. Они теряли не только счёт времени, но и память о том, кто они и что их ждёт за дверью. Остался только этот ненасытный, всепоглощающий голод друг по другу. Каждое прикосновение, каждый звук, каждый запах были не насыщением, а лишь новым кусочком, разжигающим аппетит. Ещё, — стучало в его висках. Больше. И в этот самый миг, когда комната переставала существовать, а мир сужался до точки соприкосновения их тел, ящик отозвался. На этот раз это был не ровный свет, а пульсирующее, яростное зарево. Оно било в глаза, отбрасывало на стены дикие, искажённые тени их сплетённых тел, оно наполняло комнату невыносимым жаром, соперничающим с жаром их кожи. Как будто это уже была не просто реакция. Это было требование. Или предупреждение. Но они его не слышали. Они были глухи и слепы ко всему, кроме желания, что пожирало их изнутри.