Ящик Пандоры

Больше ничего не имело значения. Ни кабинет, ни ящик, ни их имена. Остался только гул крови в ушах и жар прикосновений. Пальцы Гермионы запутались в его платиновых волосах, притягивая ближе. Ещё ближе. Дыхание рвалось клочьями из груди. Большой палец Драко провёл по шву её юбки, а затем медленно, невероятно медленно пополз вверх, под подол. По внутренней стороне бедра. Кожа там была такой нежной, шелковистой, что у него перехватило дыхание. С её губ сорвался первый сдавленный стон. О, Мерлин, он бы хотел записать этот звук на маггловскую кассету и переслушивать снова и снова, когда остаётся в одиночестве. Руки Гермионы, не теряя темпа, вытащили его рубашку из-под пояса брюк. Её чуть прохладные ладони прижались к его оголённой коже на животе, прочертив путь по мышцам пресса, и с губ мужчины сорвался низкий рык — звук полной утраты контроля. Их губы снова сошлись с животной жадностью. Их языки сплелись в жёстком, влажном танце. Драко забыл, как дышать. Забыл, кто он, где он, что ждёт его за дверью. Существовала только Гермиона — её запах, её вкус, её стоны, её пальцы, впивающиеся ему в спину, её бедро под его ладонью, её тело, прижатое к нему вплотную, так что между ними не оставалось места даже для воздуха. Это было самое сладкое безумие. Самое ослепительное грехопадение. Вдруг пространство кабинета разрезал чужой, до боли знакомый голос. Гермиона в ужасе распахнула глаза, инстинктивно отпрянув. Перед ней, виляя полупрозрачным хвостом, парил терьер. Патронус Рона. — Миона, я так понимаю, ты задержалась на работе? — раздался из сияющей формы его спокойный голос. — Мне рано утром на встречу, так что не буду тебя дожидаться. До завтра. Терьер, выполнив поручение, развернулся и стремительно умчался в сторону окна, растворившись в тёмном лондонском небе, будто и не было его. Гермиона сделала несколько шагов назад, наткнувшись на край стола. В груди что-то острое и тяжёлое билось, угрожая разорвать рёбра изнутри. Холодная, липкая паника, обволокла её с ног до головы. Она подняла взгляд на Драко. А он стоял, опершись о стену, и выглядел раздражающе спокойным. Только расширенные, почти чёрные зрачки выдавали пережитый шторм. Губы, покрасневшие от её поцелуев были слегка приоткрыты. Волосы, тщательно уложенные утром, теперь были взъерошены её пальцами. И этот беспорядок на его лице, эта отметина их общего безумия, делали его не просто привлекательным. Они делали его дьявольски красивым. И бесконечно желанным. Она возненавидела себя за эту мысль в ту же секунду, как она родилась. — Что мы творим? — голос ведьмы прозвучал приглушённо, будто из-под толщи воды. Она отшатнулась от стола и начала мерить шагами кабинет, сжимая и разжимая кулаки. — Чёрт. Чёрт. Чёрт. Каждое слово было похоже на удар маленького молоточка по раскалённому металлу её совести. — Тебе нужно рассказать про пестики и тычинки, Грейнджер? — его голос прозвучал с той самой, язвительной усмешкой, что сводила её с ума ещё в Хогвартсе. Гермиона резко обернулась. — Тебе смешно, Малфой? У тебя есть жена. У меня — муж. Не говоря о том, что мы нихрена не справляемся с заданием! — В её голосе, срывающемся на высокой ноте, уже звенели истеричные обертоны. Острый и беспомощный гнев начинал вытеснять панику. — Почему же не справляемся? — невозмутимо парировал он. Он подошёл к доске, где всё ещё висели их бесплодные попытки систематизации, и взял палочку. Мелким, чётким почерком он вывел цифру «5» и рядом подписал: «страстный поцелуй». И, не задумываясь, поставил рядом вопросительный знак. Теперь эти грёбанные вопросительные знаки, будто живые, перекочевали с доски в голову к девушке. Они впивались в мозговую оболочку, острые и ядовитые, принося нестерпимую, унизительную боль. Каждый знак вопроса был теперь не символом незнания, а символом их падения. Они задавали единственный вопрос, на который у неё не было ответа: «Как ты это допустила, Грейнджер?» Прямо сейчас Гермиона Грейнджер ненавидела себя. Ненавидела с такой ясной, холодной силой, что это почти притупляло панику. Как она, та самая, что сражалась с Тёмным Лордом, выстояла под пытками Беллатрисы, спасала друзей и верила в силу добра и разума, могла так легко, так постыдно сломаться? Не под пыткой, не под угрозой смерти — под простым, низменным соблазном. Она ненавидела себя не за поцелуй. Она ненавидела себя за удовольствие. За тот чистый, животный восторг, что заставил её забыть собственное имя. За то, как её тело откликалось на его прикосновения с такой готовностью, будто ждало этого всю жизнь. За то, что в эти несколько мгновений не существовало ни долга, ни совести, ни Рона — существовали только его губы, его руки, его запах и всепоглощающее чувство: «да, наконец-то». Она предала всё, во что верила, ради этого «наконец-то». И самое отвратительное — часть её, тёмная и голодная, готова была предать снова. Прямо сейчас. Это делало её лицемеркой. Это делало её слабой. Это делало её ужасным человеком. А блондин стоял и смотрел на доску, испещрённую разрозненными записями. Прямо сейчас Драко Малфой ненавидел Рональда Уизли. Ненавидел не как соперника в школе, не как символ всего, что презирал его род. Ненавидел с новой, первобытной яростью мужчины, у которого отняли его женщину. Потому что в эти несколько, украденных у вселенной, мгновений она была его. И это было правильно. Не правильно с точки зрения морали или законов — правильно с точки зрения самой его сущности. Впервые в жизни он целовал кого-то и чувствовал не только возбуждение, а этот блядский трепет где-то под сердцем. Взрывной микс из нежности, одержимости и такого острого желания, что оно граничило с болью. И она отвечала ему. Отвечала с той же дикой, безумной силой. Она вцеплялась в него, как в якорь. В эти мгновения он чувствовал себя не Малфоем, не бывшим Пожирателем Смерти, не несчастным мужем — он чувствовал себя счастливым. Самым чертовски счастливым мужчиной во всей магической Британии. А потом появился этот ебучий полупрозрачный терьер и всё испортил. Словно ледяной водой окатил. Напомнил, что эта женщина, этот момент, это счастье — не его. Оно украденное. Оно принадлежит тому, чей патронус может прилететь в любой момент и разрушить всё одним спокойным, бытовым сообщением. Уизел даже не подозревал, какую бомбу он только что обезвредил. Но Драко знал. И эта мысль — что он, Драко Малфой, может быть счастлив лишь тайно, в полумраке пыльных кабинетов, разожгла в его душе не ярость. Разожгла гнев. Тишина в кабинете стала густой, как смола, и такой же горючей. Гермиона стояла, обхватив себя руками, её взгляд метался от ящика к доске, к лицу Малфоя, и снова к ящику, как будто он мог дать ответ. — Ты… — её голос чуть сорвался. — Тебе не кажется, что это он нас подталкивает друг к другу? Что всё это — какая-то древняя, больная игра? Драко медленно повернулся от доски. Его лицо было слишком спокойно, но в серых глазах бушевала буря. — Не кажется, Грейнджер. Я уже несколько лет не могу выкинуть тебя из головы. Ящик здесь ни при чём. Возможно, он просто реагирует, когда мы наконец перестаём врать. Его слова, такие простые и такие честные, обожгли её сильнее любого признания. Она задохнулась. — Врать? Я не… — Врёшь! — отрезал Малфой, и его голос впервые за вечер сорвался на громкость. В нём прорвалось нетерпение. — Врёшь себе, что счастлива в своём уютном гнёздышке с Уизли! Врёшь, что всё, чего ты хотела — это мир во всём мире и признание Министерства! — Не смей судить о моём браке! — вскрикнула Грейнджер, и её собственный голос зазвучал слишком чужим и высоким. — Ты ничего в нём не понимаешь! Это просто… это… — Удобно? Правильно? — вставил он, делая шаг вперёд. Его глаза сверкали холодным, беспощадным пониманием. — Прикрытие для золотой девочки, героини, которая не может остаться одной, потому что тогда все будут задавать неудобные вопросы? Лучше уж безопасный, предсказуемый Рон, да? Каждое слово слизеринца било точно в цель, выворачивая наружу те самые страхи, которые Гермиона годами хоронила в самом тёмном углу сознания. От боли и ярости у неё потемнело в глазах. — А ты?! — выпалила она, тыча пальцем в его сторону. Её рука дрожала. — Ты женился на своей чистокровной принцессе не потому, что любил! А потому что иначе твоя драгоценная матушка сдохла бы от позора, а твой разваливающийся мир окончательно рассыпался в пыль! Ты просто трус, Малфой! Испуганный мальчик, который до сих пор боится сказать «нет»! Драко побледнел, но не от обиды, а от бешенства. В его взгляде вспыхнула такая первобытная ярость, что девушка инстинктивно отступила. — Не смей… — прошипел он, и каждый слог был отточен, как лезвие. — Смею! — крикнула она в ответ, слезы гнева и отчаяния застилали ей глаза. Она больше не могла это держать в себе. Всё копившееся годами вырвалось наружу ядовитым потоком. — Ты ненавидишь свой брак! Ненавидишь ту женщину, что спит в твоей постели! И вместо того, чтобы что-то изменить, ты хочешь втянуть меня в интрижку! Для чего, Малфой? Чтобы на пару мгновений забыть, как ничтожна твоя жизнь? С криком, вырвавшимся из самой глубины души, Гермиона взмахнула рукой, сметая с ближайшего стола всё: стопки книг, пергаменты, чернильницы. Всё полетело на пол с оглушительным грохотом, бумаги взметнулись в воздух, как стая испуганных птиц. Драко не сказал ни слова. Он развернулся и с коротким, сдавленным рычанием со всей силы ударил кулаком по стене. Глухой, кошмарный звук удара плоти о камень прокатился по кабинету. Он не отдернул руку, стоял, тяжело дыша, прижав окровавленные костяшки к холодной поверхности, как будто пытался вбить в стену свою ярость. Наступила мёртвая, разрушительная тишина. И в этот миг ящик взревел. Это был не просто луч, а извержение. Сгустки света, будто клубы ядовитого дыма, вырвались из матовой поверхности, заливая комнату пульсирующим, болезненным заревом. Ящик задрожал, подпрыгнул на столе и завис в воздухе, бешено вибрируя. Вокруг него пространство исказилось, поплыло, как над раскалённым асфальтом. Свет от ламп погас, поглощённый этой аномалией, и единственным источником освещения стали те самые мерцающие, нестабильные вихри, отбрасывающие на стены дикие, рвущиеся тени. Воздух наполнился низким гулом, переходящим в пронзительный, металлический вой, от которого закладывало уши. Это была уже не просто реакция. Это была агония. Или торжество. Им обоим на миг стало не до своих ран, не до обид. Они замерли, в ужасе наблюдая за материализацией той самой тьмы, что только что вырвалась из них самих.