Персиковый сок вместо "Я люблю тебя"

Всё это время рука Хёнджина не отпускала его талию. И чем дольше длилось молчание, тем отчётливее Феликс ощущал: он сам не хочет, чтобы её убрали. *«Если ты сейчас отойдёшь, я, наверное, правда… сломаюсь»*, мелькнуло. Но Хёнджин не отодвинулся. Он чуть наклонился вперёд. Настолько, что между их лбами осталось несколько миллиметров. От него пахло чем‑то до смешного привычным: его шампунь, лёгкий аромат одеколона и что‑то «домашнее» — как после долгого дня. — Хорошо, — тихо сказал он. В голосе не было пафоса, только твёрдость. — Буду держать. Уголок губ дёрнулся: — Так крепко, что тебе некуда будет убежать. У Феликса внутри что‑то болезненно кольнуло — приятной болью. — И никого, кроме тебя, — добавил Хёнджин, уже чуть тише. — Ни здесь. Ни в баре. Ни где‑то ещё. Глаза на секунду потемнели: — Мне… и не нужно. Феликс сжал его шею чуть сильнее, как будто закрепляя обещание: — Тогда всё честно, — прошептал он. — Ты держишь. Я — слежу. За дверью раздался удар о стол и знакомый голос Минхо: — Я *слышал* там шёпот! Если вы там устраиваете что‑то романтичное без нас — я официально требую компенсировать это пиццей! — Мин, — усталый голос Джисона, — дай им хотя бы пять минут. Или тебе жить надоело? — Мне скучно! — возмутился тот. — И я хочу знать, что там происходит в нашем коридоре! Это тоже моя территория! Феликс тихо засмеялся, не отводя лба от его груди. Смех вышел мягким, чуть дрожащим от переполненности. — Нас поймают, — прошептал он. — Давно поймали, — ответил Хёнджин. — Все, кроме нас самих. Он чуть отстранился ровно настолько, чтобы видеть его глаза. — Главное — теперь мы хотя бы не делаем вид, что это случайность. Феликс на секунду задумался. Внутри ещё оставались обрывки страха: *«А вдруг это всё опять рухнет?»* *«А если я снова сорвусь?»* *«А если он…»* Но рука на талии, пальцы на его шее, этот близкий, собранный на нём взгляд — всё это было крепче, чем подозрения. Он наклонился вперёд сам и на этот раз первым коснулся его губ. Поцелуй не был долгим или глубоким. Короткий, медленный, почти осторожный, как печать под словами, которые уже сказаны. Хёнджин ответил сразу — без паузы, без колебаний, как будто всё это время только этого и не хватало. Когда они разомкнулись, оба дышали чуть чаще. Феликс провёл большим пальцем по его щеке, медленно, как если бы это был последний штрих в картине, над которой он долго не решался работать: — Всё, — сказал он чуть громче, но всё равно только для него. — Теперь это официально. Улыбнулся чуть дерзко: — Ты мой. И я твой. Без этих ваших «если» и «контрактов». — Согласен, — кивнул Хёнджин. — Официально. Он на секунду закрыл глаза, тихо добавил: — И, Ликс… Открыл, встретил его взгляд: — Спасибо, что… вернулся. Не в бар. Не в коридор. Ко мне. У Феликса задёргались ресницы. — Ты… сам пришёл, — напомнил он. — На холм. Губы дёрнулись: — Кажется, мы всё‑таки умеем иногда идти навстречу. — Иногда, — усмехнулся Хёнджин. — Остальное время будем друг друга тащить. — С удовольствием, — ответил Феликс. — Я сейчас точно кого‑то убью, — слышно вздохнул за дверью Минхо. — И это будет не романтика. Феликс усмехнулся, выдохнул, взял Хёнджина за руку — уже сам, крепко, как будто боялся, что тот растворится. — Пошли, — сказал он. — А то этот идиот правда заявится сюда и начнёт давать нам «советы». — Ты проследишь, чтобы он ко мне не прикасался? — ровно спросил Хёнджин, с лёгкой тенью шутки. — Даже не сомневайся, — фыркнул Феликс. — У меня теперь новая работа: следить, чтобы к тебе никто не лез. — Тогда мне придётся следить, чтобы к тебе тоже, — так же спокойно ответил тот. — Идеальная схема, — заключил Феликс. Они толкнули дверь вместе. Рука на талии медленно скользнула, но не исчезла полностью — просто переместилась ниже, как будто запоминая его силуэт. Пальцы оставались сцепленными. Внутри Минхо уже стоял посреди комнаты с руками в боки: — А! Всё! Я так и знал! У вас там было *что‑то*, а меня опять не пригласили! — Мин, — устало сказал Джисон, — просто сядь и молчи. Феликс, впервые за всё это время, вошёл внутрь не разрывая контакта с тем, рядом с кем он теперь был не «по договору», не «по игре» и не «по плану». Рядом с тем, кому он только что шёпотом, честно, как никогда, сказал: *«Не отпускай меня. И не давай никому к себе прикасаться. Я буду рядом. Всегда».* И это, как ни странно, звучало не как очередная клятва, которой не суждено сбыться, а как что‑то очень простое и, наконец, по‑настоящему их. Ночь выдалась на удивление спокойной — по меркам этого общежития. После настолок, шуток, перепалок и разговоров, которые впервые за долгое время не заканчивались скандалом, они разбрелись по кроватям в одной комнате. Минхо, разумеется, не упустил шанса драматизировать. — Я не собираюсь спать один, — заявил он, когда Джисон уже полез под одеяло. — У меня тонкая душевная организация, мне нужен живой обогреватель и моральная поддержка. — Тебе нужен намордник, — буркнул Джисон, отворачиваясь. — Спи у себя. — Я сплю в душе наших отношений, — трагично произнёс Минхо. — Рядом с тобой. В итоге, после ещё десятка реплик и одного подзатыльника, Джисон всё‑таки вздохнул, отодвинулся к стене и нехотя бросил: — Ладно. Только не дыши мне в лицо. И не храпей. — Это не я храплю, это моё очарование вибрирует, — самодовольно сообщил Мин. Тем временем по другую сторону комнаты была своя гравитация. Феликс и Хёнджин улеглись на двух кроватях рядом — не вплотную, но ближе, чем раньше. Между ними — узкая полоска воздуха, которую можно было преодолеть вытянутой рукой. Свет погас. Комната наполнилась шорохами и тихими выдохами. Как ни странно, засыпалось легко. Без привычной ночной гонки мыслей, без бесконечной прокрутки сцен, без внутреннего «надо что‑то делать». Просто — тепло рядом. И тот факт, что теперь у этого тепла есть имя, которое он больше не запрещает себе произносить шёпотом. *** Феликс проснулся от ощущения, что он не один. Не от шума, не от будильника, не от чужого голоса. От того, как его *держат*. Сзади, вокруг талии, туго и уверенно обвилась рука. Не давящая, не душащая — именно крепкая. Как ремень безопасности, который кто‑то застегнул и не собирается расстёгивать. Он дёрнулся сначала рефлекторно — и тут же замер. Сердце с хлопком ударило где‑то в горле. Тело за его спиной было тёплым, живым. Грудь упиралась в его спину, почти в такт поднимаясь и опускаясь. Дыхание касалось затылка — ровное, глубокое, сонное. Он знал это ощущение. Когда‑то — в той их «игре» — бывали ночи, когда он, не выдержав дня, полз под одеяло к Хёнджину, просто чтобы заснуть рядом и не думать. Тогда это было оправдано «контрактом», «безопасностью», «мы же пара, пусть и ненастоящая». Потом всё это исчезло. И вместе с ним — это простое, животное чувство: быть кем‑то *обхваченным*. Сейчас оно вернулось. И от этого Феликс ощутил себя почти неправдоподобно счастливым. Он лежал, не двигаясь, вслушиваясь в каждый вдох у себя за спиной. Пальцы, лежащие у него на животе, чуть подрагивали — признак того, что Хёнджин ещё не полностью проснулся, но уже не в самом глубоком сне. *«Он меня держит даже во сне»*, подумал Феликс. От этой мысли внутри стало тепло и очень больно одновременно. В хорошем смысле — так бывает, когда долго мёрз и вдруг оказался под одеялом. Он аккуратно, почти не дыша, накрыл лежащую на нём руку своей ладонью. Провёл большим пальцем по косточкам. Кожа под пальцами была тёплой, живой, немного шероховатой от шрама, о котором знал только он. Хёнджин чуть шевельнулся. — Мм… — что‑то нечётко промычал, не приходя в себя. Пальцы сжались крепче, прижимая его ещё ближе к себе. Феликс едва сдержал тихий смешок. *«Вот же… контролёр чёртов. Даже во сне не даёт отойти».* И — *«пусть. Только бы не отпускал».* Он лежал так ещё какое‑то время. Не зная, сколько. Пару минут, десять, полчаса — время как будто размазалось. Где‑то на соседней кровати кто‑то перевернулся — раздался звук встрёпанного одеяла и глухой удар о стену. — Ай, блин, — сонно выругался Минхо. — Джисон, ты зачем ножками дерёшься? — Это ты меня подпёр, — недовольно отозвался тот. — И повернулся поперёк кровати. — Я… объёмная личность, у меня много сторон, — пробормотал Мин. Феликс тихо засмеялся носом. За спиной, у самого уха, раздался чуть более осмысленный выдох. — Ты… что-то рано, — хрипло пробормотал Хёнджин, не убирая руки. Голос ещё сонный, чуть охрипший. Феликс не обернулся, только чуть повернул голову, чтобы говорить тише: — Или ты — поздно. — Я — вообще не ложился, — невнятно пошутил тот, зевая. И, не открывая глаз, сжал его сильнее — как будто проверяя: на месте ли. *** На пары они пошли все вместе. Сначала — завтрак вповалку в столовой, где Минхо едва не уснул лицом в каше, а Джисон грозился залить его кофе. Потом — общий сбор у входа в корпус. Феликс по привычке хотел было разомкнуть пальцы у дверей аудитории — мозг автоматически подбрасывал: *«Сейчас надо разойтись, сейчас игра кончится, сейчас все увидят…»*. Но Хёнджин даже не дал ему времени. Он сам спокойно переплёл с ним пальцы — так, чтобы это было не спрятанное касание, а открытое. Взглянул на него коротко: *«Я не отпущу, если только ты сам не захочешь».* Они вошли в здание университета за руку. Гул коридора на секунду будто стих. Потом начался привычный шёпот. — Смотри, смотри… — Это ж они?.. — Опять? — Я думала, всё, поругались же… — Так они что, снова… вместе? — Кажется, да… Феликс уловил целый шлейф незаконченных фраз, взглядов краем глаза, чьих‑то смешков, чей‑то завистливый вздох, чей‑то ехидный шёпот. Если бы это было несколько недель назад, он сжался бы и сгорел. Сейчас — странным образом было… всё равно. Не потому, что ему совсем не важно мнение других. А потому что рядом был человек, который нес это внимание на себе так, словно это ничего не меняет. Хёнджин шёл — спокойно, уверенно, даже чуть медленнее, чем обычно, чтобы подстроиться под его шаг. Плечи прямые, взгляд вперёд. Сплетённые руки — на виду. Не демонстративно. Не вызывающе. Просто — как факт. Феликс поймал пару завистливых женских взглядов в его сторону — к Нара, похоже, уже присоединились другие. И, к своему удивлению, вместо прежнего ледяного укола внутри почувствовал… тихое удовлетворение. *«Да. Он — такой. И да. Он — со мной».* Минхо с Джисоном шли чуть впереди, как особый почётный эскорт. — Я вообще-то знал, что так будет, — шепнул Минхо Джисону, но так, чтобы Феликс всё равно услышал. — Я просто дал им время дорасти до моего уровня мудрости. — Ты дорастёшь до своей сессии — вот это будет чудо, — сухо ответил тот. *** На парах шепот не утихал. Кто‑то из однокурсников пару раз косился, кто‑то пытался что‑то подколоть. Но рядом был Минхо — и тот обрубал любые попытки на корню: — Если кто‑то хочет комментировать чужую личную жизнь, — зевнул он, — сначала покажите свою. А то сидите, как засушенные хлебцы, и шуршите. Джисон добавлял уже более интеллигентно: — Если вам нечего обсудить кроме этого — вам стоит завести хобби. Хёнджин делал то, что умел лучше всего: не реагировал. Вообще. Ни на шёпот, ни на взгляды. Его границы были выстроены так ровно, что любые попытки на них наброситься просто скатывались. Феликс ловил себя на том, что к концу занятия успокаивается. Его пальцы, под партой, время от времени находили руку рядом — короткое касание мизинцами, будто проверка: *«ты тут?»*. Ответом было лёгкое, почти незаметное движение в ответ: *«да, тут»*. *** Обед. Тот же стол. Те же четверо. И — тот же, ненавистный, и в то же время до смешного родной, персиковый сок. Он появился, как всегда, внезапно. Феликс только успел отложить поднос, как перед его тарелкой с глухим картонным звуком приземлилась знакомая коробка. — Нет, — машинально сказал он. — Да, — спокойно ответил Хёнджин. Минхо закатил глаза: — *Опять* началось. Сколько можно мучить человека фруктом, который он ненавидит? — Это не фрукт, — поправил его Хёнджин. — Это традиция. Феликс поморщился, но коробку не отодвинул. — Объясните мне уже, — наконец не выдержал Джисон. — Почему именно персик? Почему не нормальный яблочный? Или апельсиновый? Феликс вздохнул: — Потому что я терпеть не могу персики, — честно ответил он. — С детства. Ненавижу. Вот прям… Он покосился на сок: — Могу пить всё что угодно, только не это. — И? — не понял Джисон. — И, — вмешался Хёнджин, — я однажды это узнал. Пожал плечами: — И решил, что буду каждый день приносить ему именно его. Чтобы у него было что‑то стабильное в этом хаосе. Уголок губ дрогнул: — Каждый обед. Вне зависимости от того, ругаемся мы, играем, молчим или сидим как чужие. — То есть твой язык заботы — это издевательство, — подвёл итог Минхо. — Логично. — Его язык заботы — это контроль, — поправил Феликс. — Всё, что он делает, он делает так. Он взял коробку в руки. На секунду задержался, разглядывая нелепую нарисованную каплю с милым персиком. *«Сколько раз я хотел уже выбросить это. Сколько раз — держал рядом. Потому что пока он его ставил — он был рядом».* — И тебе это… нравится? — уточнил Джисон осторожно. Феликс задумался. Вчера он, может, и отмахнулся бы. Сегодня — не стал. — Да, — сказал он спокойно. — Нравится. Он поднял взгляд на Хёнджина, чуть усмехнулся: — Хоть я и ненавижу этот вкус. — Это взаимно, — кивнул тот. — Тебе не нравится сок, мне не нравится мир, в котором тебя держит кто‑то, кроме меня. Минхо подавился воздухом: — Ого. Это сейчас… признание в чистом виде было? — Записывай в конспект, — невозмутимо ответил Хёнджин. — Потом продашь как редкость. Феликс перевёл взгляд на сок, глубоко вдохнул, проткнул фольгу трубочкой. Сделал глоток. На языке — тот же приторный, фальшиво‑фруктовый вкус, который всегда отдавался во всём организме протестом. Он непроизвольно скривился. — Отвратительно, — честно сказал он. — Как и было. — Но пьёшь, — заметил Хёнджин. Феликс ухмыльнулся: — Потому что это ты мне принёс. Он пожал плечами: — И потому что теперь это не наказание, а… напоминание. — О чём? — спросил Джисон с искренним интересом. Феликс задумался. В голове мелькнули: лавочка на холме, его «никогда меня не отпускай», рука на талии, ночное объятие, которое не расцепилось даже во сне, шёпот в коридоре, их шаги за руку в университет. — О том, — сказал он, не спеша подбирая слова, — что даже если всё вокруг разваливается, есть один упрямый человек, который всё равно придёт, найдёт и поставит передо мной этот грёбаный персик. Он усмехнулся: — И скажет: «я здесь. И ты — тоже». Хёнджин чуть опустил глаза, скрывая внезапно ставшее мягким выражение лица. Минхо театрально приложил руку к груди: — Всё. Я официально сдох от сахарного диабета, хотя тут даже не сахар, а персик. — Ты утонул не в сахаре, а в собственной драме, — возразил Джисон. — Тебе хоть раз кто‑нибудь ставил на стол что‑то, что ты ненавидишь, каждый день, пока ты не смиришься? — парировал Мин. Джисон задумался, потом сдался: — Если не считать тебя — то нет. — Вот, — победно кивнул тот. — Так что не мешай им сохранять свои странные ритуалы. Феликс тихо засмеялся, отвёл взгляд от стола и посмотрел на Хёнджина. Тот — на него. Между ними промелькнуло то самое: *«Ты помнишь, как мы сюда дошли?»* *«Помню. И давай больше не ломать то, что и так еле собрали».* Он слегка вытянул ногу под столом, носком кроссовка коснувшись его ботинка. Лёгкий толчок. Ответный — таким же. *** После обеда они ещё немного посидели — не спеша расходиться. Разговоры перетекали от предметов к глупостям, от планов на сессию к мемам, которые в чате уже неделю обсуждали. В какой‑то момент Феликс поймал себя на том, что практически не смотрит на Хёнджина тайком — просто *с ним*. Когда тот хмурился, глядя на расписание. Когда усмехался каким‑то словам Минхо. Когда откидывался на спинку стула, обводя зал взглядом. Каждое это движение спокойно укладывалось внутри него. Без паники: *«а вдруг он уйдёт?»* Без внутреннего скрежеща: *«а вдруг там опять она?»* Просто — *«он здесь»*. Шепот вокруг поутих. Да, кто‑то ещё косился. Кто‑то шептался за соседним столом. Но всё это казалось не громче гула кондиционера или шума посуды: фон, который не отменяет основного — то, что происходит *на их столе*. Минхо, допивая сок (нормальный, яблочный), театрально сказал: — Ну что, господа, товарищи и прочие элементы нашего ситкома. Он приподнял стакан: — Объявляю этот день официальным началом сезона «Без контрактов, но с персиковым соком». — Очень поэтично, — усмехнулся Джисон. — Ты, может, себе блокнот заведёшь для таких фраз? — У меня уже есть один, — важно сообщил Мин. — Называется «мозг». В отличие от некоторых, он у меня работает. — И иногда даже по делу, — вставил Хёнджин. — О, я теперь даже от тебя это слышу, — Мин изобразил тронутого. — День удался. Феликс смотрел на них и поймал себя на простой мысли: *«Вот так должно было быть всегда. Без ненастоящих ролей. Без игр. Без “контрактов”. Просто мы. И он. Рядом.»* Он поднял свою коробку персикового сока. — Тогда, — тихо сказал он, — за то, что у нас наконец всё… по‑настоящему. Он сделал ещё один маленький глоток — морщась, но без отвращения. В этот раз вкус был всё тот же — липкий, приторный, не его. Но поверх него было другое послевкусие: Храм. Холм. Шёпот: «никогда меня не отпускай». Ответ: «не собирался». И персиковый сок перестал быть для него просто ненавистным напитком. Стал чем‑то вроде их личной, странной, очень честной отметкой: *«Мы прошли через всё это. И всё ещё сидим за одним столом. Вчетвером. С ним рядом. Не по договору, а потому что так выбрали сами.»* А это, пожалуй, было вкуснее любого Последняя пара тянулась бесконечно. За окном уже темнело, в коридорах то и дело хлопали двери — кто‑то уходил, кто‑то спешил на следующую пару, кто‑то болтался без дела. Поток людей редел. Феликс стоял у выхода, опершись спиной о стену, и ждал. Рука привычно теребила ремень рюкзака, нога постукивала по полу, но внутри не было прежней нервной суеты. Скорее — странное, тихое предвкушение: сейчас за этой дверью появится *он*. Не как «формальный партнёр», не как «контракт», а как *его человек*. — …Феликс-оппа? Голос прозвучал мягко, немного неуверенно. Он поднял голову. Перед ним стояла Сохён. Та самая — с которой когда‑то всё так запуталось. Та самая, которую он носил по лестницам, выслушивал в библиотеке, подхватывал на ступеньках. Сейчас она стояла на обоих ногах уверенно. Без костылей. Без подпорок. Волосы аккуратно собраны, пару прядей она неловко заправляла за ухо — и это движение было до боли знакомым, «как раньше». Она робко улыбнулась. — Привет, — тихо сказала она. Феликс ответил лёгкой, осторожной улыбкой: — Привет. Между ними повисла пауза — неловкая, но не враждебная. Словно два человека, которые когда‑то ходили по одному маршруту, вдруг встретились на перекрёстке разных дорог. Сохён вдохнула поглубже, сцепила пальцы перед собой: — Я… хотела… — она явно подбирала слова, — извиниться. Феликс моргнул: — За что? Она вновь нервно заправила прядь за ухо, не поднимая взгляда: — За всё. Плечи чуть дрогнули: — За то, как я тогда себя вела. Как… пользовалась тем, что ты рядом. Как… Она проглотила слово, но всё равно сказала: — Как пыталась тебя… *утащить*. Феликс потёр щеку, отвёл взгляд: — Сохён… — Нет, дай мне договорить, — мягко перебила она. Голос дрожал, но она упрямо продолжала: — Моя лодылка… — она хмыкнула, сама над собой, — давно была в порядке. Гораздо раньше, чем я показала врачу. Она подняла глаза, честно: — Я притворялась. Ходила медленнее, чем могла. Делала вид, что не могу дойти одна. Чтобы ты был рядом. Чтобы ты… Нервный смешок: — Чтобы ты проводил меня, а не шёл с Хёнджином. Слова повисли тяжёлым грузом. Феликс сжал ремень рюкзака. Где‑то внутри болезненно дёрнуло: флэшбэки со ступеньками, её «оппа, подожди», его постоянное «да, конечно, я помогу». — Ты… — он сглотнул, — правда так… — Да, — кивнула она. — Мне тогда казалось, что это… невинно. Ну… Она усмехнулась о себе: — Что такого? Мне нравится человек. Он сам помогает. Я просто… чуть продлеваю момент. Глаза блеснули: — А потом, когда я увидела вас *вместе*… поняла, какая я была дура. Она посмотрела ему прямо в глаза, без раскачки: — Ты мне действительно… понравился. Сильно. Я правда пыталась увести тебя от него. Губы дрогнули в виноватой улыбке: — Но когда видела, как ты на него смотришь… и как он смотрит на тебя, поняла, что это бессмысленно. И… неправильно. Феликс выдохнул через нос, глядя куда‑то в сторону: — Не ты одна была дурой в этой истории. — Я знаю, — мягко сказала Сохён. — Но за себя отвечаю я. Она чуть улыбнулась: — А потом… я встретила Доена. При его имени Феликс на секунду напрягся. Привычка. Но образ, который всплыл, был уже не липким, давящим, а новым: короткая стрижка, чёрные волосы, спокойный взгляд через очки, ровный голос в библиотеке рядом с ней. — Он… — она чуть смущённо улыбнулась, — очень странный. Но… хороший. Пожала плечами: — И да, он и правда… вырос. Исправился. С ним… спокойно. Феликс кивнул: — Я заметил. И правда заметил — как бы ни сопротивлялся этому факту. — В общем… — Сохён выдохнула, — я хотела сказать, что… жалею. За тот период. За свои попытки. Она опустила взгляд: — Я использовала твою доброту. И твой страх оставаться одному. Это… подло. Феликс открыл рот, чтобы сказать, что она слишком всё драматизирует, что он сам был не лучше, что вообще это уже позади. Но вместо этого просто честно произнёс: — Спасибо, что сказала. Она удивлённо моргнула. — Я… — он чуть пожал плечами, — не знал всего. Но… чувствовал, что что‑то не так. И всё равно шёл. Потому ч то… Он криво улыбнулся: — Потому что это было проще, чем разбираться в себе. Сохён вздохнула, кивнув: — Я понимаю. Теперь — понимаю. Она оглянулась на дверь аудитории: — После пары он должен меня проводить домой. Феликс приподнял бровь. — Доен, — уточнила она. — Мы… так договорились. На лице мелькнула мягкая, лёгкая улыбка — совсем другая, чем та, с которой она когда‑то смотрела на него. — Но пока он там… — она перевела взгляд на Феликса, — я хотела успеть поговорить с тобой. И… извиниться не через кого‑то, а сама. Она немного помялась, потом всё‑таки решилась и шагнула ближе. — Прости, — тихо сказала Сохён. И легонько коснулась его руки — кончиками пальцев, у локтя. Жест был очень аккуратным, почти невесомым, как знак: *«я больше так не буду. Просто хотела сказать сама»*. Феликс дёрнулся. Не резко, не как от удара, но достаточно заметно. Кожа под её пальцами мгновенно будто вспыхнула — не от её прикосновения, а от того, как быстро всё вспомнилось: лестницы, библиотека, его тогдашнее усилие *не* трогать в ответ, чужая рука на запястье… и та странная, липкая вина, которую он носил за всё это. Он уже потянулся отодвинуться — не грубо, просто убрать руку, чтобы не ранить ни её, ни себя. Не успел. Кто‑то сзади резко, почти рывком, поймал его. Тёплые ладони легли на его бёдра, сжали крепко и потянули назад. Он чуть охнул — и в следующее мгновение его спина с силой прижалась к чужой груди. Это было не мягкое обнимание. Не случайное касание. Жёсткое, очень чёткое движение: *«мой»*. Руки скользнули выше, обхватили его талию — сильные, привычные пальцы сомкнулись «в замок» прямо под рёбрами. Характерный хват, от которого у Феликса всегда немного кружилась голова: смесь контроля, защиты и открытой собственности. Он знал эту хватку. Ещё до того, как мозг успел сформулировать имя, тело уже отозвалось: позвоночник послушно расслабился, плечи слегка опустились, дыхание на секунду сбилось — не от страха, а от резкого прилива чего‑то совсем другого. Он не пытался вывернуться. Наоборот — ладони сами поднялись и легли поверх его рук. Тёплые, знакомые, такие свои — как будто расходились по размеру. Ему даже не нужно было оборачиваться, чтобы понять. Он и так чувствовал: по тому, как у него под затылком тихо, но часто бьётся чужое сердце; по запаху — смеси кофе, одеколона и мела с доски; по тому, как мышцы под его спиной напряжены до предела. Хёнджин. Сзади, почти полностью закрывая его собой. Сохён замерла, глаза расширились. Её пальцы мигом отдёрнулись от его руки, как от огня. Некоторое время стояла тишина. Феликс чувствовал напряжение Хёнджина всей спиной — не ярость, не слепую злость, а ту самую ледяную, собранную ревность, которую видел у него только пару раз в жизни. Когда кто‑то слишком навязчиво лез туда, где, по его мнению, должны были быть только они. Он не боялся. Его… заводило. Буквально физически. Осознание того, насколько он — *его*, как сильно тот это ощущает и не стесняется показать — согревало изнутри. Наклонившись совсем близко, почти касаясь губами его уха, Хёнджин ровным, но хрипловатым голосом произнёс: — Не нужно трогать *моего* парня. Слова были обращены к Сохён, но каждая буква прожигала Феликсу кожу у шеи. «Моего парня». Без «как бы». Без «по контракту». Без оговорок. Сохён вспыхнула, как лампочка. Быстро, почти до пояса, поклонилась: — Извините! Я… правда не… Я только… — она сбивалась, запутываясь в словах, — я правда только хотела извиниться, без… этого всего… Выпрямилась, глядя на Феликса: — Ещё раз… прости, оппа. И… я рада. Что вы… вместе. Улыбнулась — чуть грустно, но искренне. — Правда. И почти бегом скрылась за поворотом, оставив их вдвоём в полупустом коридоре. Руки Хёнджина не ослабли. Если что, наоборот — сжались ещё крепче, прижимая его к себе так, что между их телами не оставалось ни миллиметра воздуха. Феликс усмехнулся — уже не сдерживаясь. Весь этот собственнический порыв, эта жёсткая хватка только сильнее подбрасывали внутри что‑то горячее. *«Какой же ты, чёрт возьми, собственник…»* *«И как же это, чёрт возьми, моё.»* Он уже хотел было что‑то сказать, обернуться, успокоить, как вдруг мир снова перевернулся. Хёнджин одним резким движением разомкнул замок рук на его талии — только чтобы в следующую секунду развернуть его лицом к себе. Сделал это быстро, но не грубо — отработанным движением, как в танце, только вместо музыки тут был гул крови в ушах. Феликс спиной ударился о стену. Не больно — просто ощутимо. Стенка за его лопатками стала опорой. Хёнджин нависал над ним — на полголовы выше, опершись рукой о стену рядом с его головой. Вторая рука легла ему на линию челюсти, пальцы крепко сжали подбородок, слегка приподнимая лицо. Взгляд — тёмный, сосредоточенный, дикий по краю. В этом взгляде было всё: ревность, злость на себя, страх потерять, облегчение от того, что успел, и оголённая, ничем не прикрытая любовь, от которой становилось физически тяжело. Феликс сглотнул. Улыбка всё равно не ушла. *«Вот он. Мой.»* Он успел только вдохнуть. Поцелуй обрушился на него, как удар. Не нежный, не аккуратный. Властный, жадный, с нажимом, как будто Хёнджин за все эти недели копил всё, что не договаривал, и сейчас решил сказать это губами. Феликса буквально впечатало в стену. Он ощутил, как пальцы на его подбородке сжались крепче, чуть раздвигая ему губы. Хёнджин, не спрашивая, без предупреждения, но зная, что имеет на это право, углубил поцелуй. Горячий, настойчивый язык прорвался внутрь, как будто забирая обратно всё пространство, которое он когда‑то добровольно отдал другим — сомнениям, страхам, чужим прикосновениям. У Феликса в груди всё полетело вниз. Колени на секунду предательски дрогнули. Пальцы сами потянулись вверх — одна рука обвила его шею, пальцы вцепились в затылок, в короткие волосы. Другой он ухватился за край его футболки, как за якорь. Сердце билось так сильно, что он чувствовал, как оно отзывается в висках. Во всём мире остались только: шершавый кирпич под лопатками; жар его рта; запах его кожи; его рука, железно держащая за подбородок; его грудь, прижатая к его телу. Он отвечал не менее жадно — захлёбываясь, цепляясь, позволяя ему задавать темп и глубину, но ни на секунду не оставаясь пассивным. Каждым движением губ, каждым выдохом он говорил одно и то же: *«Я здесь. Я твой. Я выбрал это. Тебя.»* Когда воздуха стало совсем не хватать, Хёнджин наконец оторвался. Ненамного. Лоб почти касался его лба, дыхание всё ещё било в губы. Пальцы на подбородке не ослабли — наоборот, чуть провели по скуле, словно размечая границы: *«Моё».* В глазах тлел огонь. — Ты… — голос был низким, хриплым, почти рычанием, — *принадлежишь мне*. Каждое слово было выстрелом. Без тени шутки. Без попытки смягчить. Без оговорок. Феликс задыхался — и от поцелуя, и от этих слов. Вместо ответа он сначала… засмеялся. Тихо, коротко, немного хрипло от нехватки воздуха, с неподдельной радостью. Потом потянулся сам — коротким движением, сам инициируя поцелуй. Не таким изматывающим, а мягким, быстрым, будто ставя печать на услышанном. Чмокнул в губы и залип взглядом в его глаза. Руки его скользнули выше, обвивая шею, пальцы переплелись у затылка: — Да, — выдохнул он. — Только твой. Он чуть наклонил голову, лбом касаясь его: — Но и ты… Глаза сверкнули, на губах появилась знакомая упрямая улыбка: — Тоже *мой*. Целиком. Без «контрактов» и «игр». Голос стал ниже, мягче: — Хван принадлежит только мне. Я никому его не отдам. Хёнджин усмехнулся — уголком рта, но в глазах мелькнуло что‑то тёплое, почти благодарное: — Даже персику? — пробормотал он, не отпуская его подбородка. — Персик — это уже часть комплекта, — фыркнул Феликс. — Но сок — не конкурент. Он прижал его чуть ближе, чувствуя, как под пальцами бьётся его пульс: — А вот люди… да. Ни один больше не подойдёт настолько близко. Хёнджин закрыл глаза на секунду, глубоко вдохнул, словно впитывая эти слова. — Договоримся так, — сказал он чуть тише, снова глядя ему прямо в глаза. — Никто не имеет права касаться тебя так, как я. И меня — так, как ты. Он провёл большим пальцем по его нижней губе, которую сам же только что покусал: — Все остальные… даже не рассматриваются. Феликс кивнул, не мигая: — Согласен. Улыбнулся чуть дерзко: — Так что можешь не волноваться, если кто‑то снова подойдёт извиняться. Он поднял руку, накрыв ладонь, державшую его подбородок: — Ты всё равно всегда будешь тем, кто держит крепче всех. Где‑то в глубине коридора хлопнула дверь, кто‑то прошёл, бросив на них ошарашенный взгляд и тут же ускорив шаг — никому не хотелось случайно стать мишенью в поле зрения Хёнджина в таком режиме. Феликс видел этот взгляд краем глаза — и впервые за всё время не почувствовал в нём ни стыда, ни страха. Только тихую гордость. *«Пусть смотрят. Пусть шепчутся. Главное, что мы наконец перестали прятаться друг от друга».* — Пошли, — сказал Хёнджин, но не сразу убрал руку от его талии. Напротив — пальцы, скользнув ниже, обхватили его чуть привычнее, как будто подтверждая: «я всё ещё здесь». Феликс поправил рюкзак на плече, сделал шаг от стены — не вперёд, а *к нему*, чуть касаясь плечом. — Если ещё кто‑то захочет меня трогать, — вполголоса добавил он, — я сам скажу, что это… не по правилам. — Хорошо, — кивнул Хёнджин. — А если кто‑то захочет тронуть *меня*… — Не успеет, — обрезал Феликс с тем самым огоньком в глазах. — Я буду рядом. Они пошли по коридору — не спеша, плечо к плечу. Феликс чувствовал на себе взгляды. Чувствовал лёгкое послевкусие поцелуя — губы ещё немного ны ли, но это только напоминало о только что случившемся. Чувствовал в пальцах фантомное давление его хватки. И внутри у него кружилось одно‑единственное, упрямое, абсолютно честное: *«Я — его. Он — мой. Не по договору. Не по роли. По‑настоящему.»*