Часть 12
6 марта 2026 г., 09:31
На следующий день всё стало… как обычно.
Нет — не так, как было вчера.
А так, как было два месяца назад. До «игры». До «пары». До персикового сока и сторожевого пса.
Стоило только Феликсу зайти в университет, как воздух вокруг изменился.
Шепотки были везде.
У входа. В гардеробе. В коридоре у расписания.
— Слышал? Кажется, расстались.
— Да ну?
— Говорят, поссорились жёстко.
— Да я сразу говорил, Хёнджин не мог с *таким* встречаться.
— Наконец‑то. А то смотреть тошно было.
Феликс сначала попытался сделать то, что делал всегда: не слышать.
Шёл вперёд, уткнувшись в телефон, будто там был маршрут спасения.
Но слова липли сами:
*«расстались»*
*«наконец‑то»*
*«не мог с таким встречаться»*
«С *таким*» — это с ним.
Он даже не сразу понял, в какой момент горло сжало так, что стало больно глотать.
Договор…
Шутка, игра, фейковая легенда, которой он сам цеплялся как за единственный нормальный способ хоть как‑то чувствовать себя защищённым…
Реально расторгнут.
Не по бумаге.
По факту.
Они больше не вместе.
Хотя и никогда не были.
И от этого было только хуже.
***
Он увидел Хёнджина у поворота на их корпус.
Тот шёл по коридору, рядом — кто‑то из одногруппников, в руках тетрадь, на губах лёгкая, почти привычная усмешка. О чём‑то разговаривали:
— Да нет, этот препод норм, просто ты ему не нравишься…
— Я всем не нравлюсь, — ответил Хёнджин. Спокойно, даже чуть смеясь.
Они приближались.
Феликс автоматически замедлил шаг. Сердце застряло где‑то в горле.
*Сейчас. Сейчас он посмотрит. Скажет что‑то. Хоть кивнёт. Хоть*…
Они поравнялись.
Хёнджин прошёл мимо.
Не повернув головы.
Не замедлив шага.
Не дрогнув ни лицом, ни плечом.
Сделал вид, будто Феликса вообще не существует.
Как будто это просто ещё один студент в коридоре. Как будто они никогда не сидели в библиотеке до ночи, никогда не спорили в столовой, никогда не притворялись, что он — «мой парень», а он — «мой».
Словно они даже незнакомы.
Феликсу на секунду показалось, что у него из груди довольно громко что‑то выдернули — с корнем.
Он даже не сразу заметил, что остановился посреди потока, мешая людям проходить. Кто‑то толкнул его плечом:
— Эй, ты идёшь или тут расти собрался?
— А, да… — выдавил он и двинулся дальше, не особо понимая, куда.
Всё вокруг вдруг стало слишком ярким и слишком чужим.
Голоса, смех, звон посуды из столовой, даже объявления на доске — всё это как будто вернулось в тот старый режим, где Феликс был фоном, удобной функцией «объяснить/помочь», на которого всем наплевать — кроме тех, кому от него что‑то нужно.
Только раньше у него не было того, к чему можно было привязать чувство потери.
Теперь — было.
«Мы больше не вместе», — шептали коридоры.
И самое мерзкое — он не имел права ни на какую реакцию.
Ни на слёзы. Ни на сцену. Ни на «почему ты сделал вид, что не знаешь меня».
Потому что официально всё, что между ними было, — это контракт и игра.
Контракт, который он сам же вчера словами разорвал.
А внутри всё равно звучало только одно:
*«Я хотел, чтобы ты отстал. Но не так
Сделаю переписанную сцену с учётом персикового сока и вашей традиции. Сок станет не «любимым Хёнджина», а тем самым надоедливым персиковым, который он *нарочно* всегда покупал Феликсу. Сохраняю общий тон и настроение, но подстраиваю все акценты под новый смысл.
---
Даже в столовой их было только трое.
За привычным столом сидели Феликс, Минхо и Джисон. Четвёртого не хватало так явно, что казалось, будто стол стал кривым.
— Вот так меня и бросают, — трагично вещал Минхо, закидывая ногу на ногу. — Хёнджин, мерзавец, ушёл к новым друзьям. Своего лучшего друга, любимого Минхо оставил одного у разбитого корыта.
— Ты не один, — сухо заметил Джисон. — У тебя есть я.
— Не утешай меня так жестоко, — поморщился тот. — Я тонкая душевная организация.
Феликс почти не слушал.
Минхо кивал головой по сторонам, разглядывая зал, потом вдруг спросил, уже обычным голосом:
— Ты сок не взял?
Феликс опустил взгляд на поднос.
Еда. Вода. Тарелка Джисона. Чаша с супом у Минхо.
И — пустое место справа от его тарелки.
Вот там *всегда* стоял персиковый сок.
— Забыл, — буркнул он.
— Забыл он, — фальшиво возмутился Минхо. — Как можно забыть о священной традиции ежедневных пыток? Сок‑мучитель должен занимать своё законное место.
Феликс скривился:
— Я его всё равно не пью.
— Ты его *терпеть не можешь*, — исправил Минхо. — Это и был весь смысл. Хван в этом находил какой‑то нездоровый кайф.
«Ты ведь фруктов не ешь, да? Особенно персики?»
«Да.»
«Отлично. Буду каждый день ставить тебе персиковый сок. Чтобы ты помнил, что жизнь — боль и я рядом».
Фраза всплыла в голове сама по себе.
— Зато, — продолжал Минхо, — он купил бы и сегодня. И поставил бы. С самым мерзким довольным лицом.
Феликс упрямо уткнулся в свою тарелку:
— Его нет. Так что и сока нет.
Минхо вздохнул, встал без лишних комментариев:
— Сидите. Сейчас вернусь, принесу нашему страдальцу символ стабильности.
— Не надо, — механически отозвался Феликс, но тот уже растворился в толпе у раздачи.
Джисон чуть сдвинул к нему свою бутылку воды:
— Пей хотя бы это.
— Я и так пью, — отозвался Феликс.
Но не пил.
Через пару минут Минхо вернулся и с глухим стуком водрузил на стол маленькую коробку персикового сока, точно в ту точку, где она жила последние недели.
— Вот, — торжественно объявил он. — Баланс восстановлен. Вселенная может выдохнуть.
На коробке сиял нелепый розовый персик.
Феликс почувствовал, как внутри что‑то стянулось.
Без этого сока стол выглядел неправильно — *слишком* пустым. С ним — неправильно по‑другому. Словно Хёнджин всё ещё должен был сейчас появиться из‑за плеча, сказать: «Ну что, мой маленький враг персиков, как жизнь?», отодвинуть коробку на сантиметр ближе к нему и сам присесть рядом.
Никто не появлялся.
— Забирай, — сказал Феликс. — Мне не надо.
— О, началось, — закатил глаза Минхо. — Ты его хотя бы ненавидеть можешь по привычке. Это уже какая‑никакая стабильность.
Он ткнул коробку ближе к нему.
Феликс отодвинул обратно.
— Я не хочу, чтобы он тут стоял, — выдавил он.
Минхо замолчал на пару секунд, приглядевшись:
— Не сок, — тихо уточнил он. — *Он*?
Феликс сжал зубы:
— Я не хочу, чтобы тут что‑то напоминало, что…
Он споткнулся на слове «его».
— …что этого больше нет, — закончил за него Джисон.
Феликс промолчал.
Минхо фыркнул:
— Проблема в том, что без этого сока как раз слишком видно, что чего‑то нет. Как будто дыра на столе. Только её не в подносе выжгли, а в тебе.
Он снова поставил сок справа от тарелки. На этот раз — аккуратнее, не театрально, а почти мягко:
— Расслабься. Он не оживит Хвана и не призовёт его дух. Это просто коробка с мерзким вкусом.
— Которую он каждый день ставил мне под нос, — глухо сказал Феликс.
— Да, — кивнул Минхо. — Потому что он идиот. Который почему‑то запомнил, что ты ненавидишь персики, и превратил это в ваш отдельный тупой язык.
Феликс коснулся пальцами тёплого картона.
Память подсунула картинку:
как Хёнджин, даже опаздывая, всегда успевал шмыгнуть к холодильнику, вытащить именно персиковый, шлёпнуть на поднос *ей* — то есть ему — и, только усевшись, бросить лениво:
— Не благодари. Я поддерживаю устойчивость вселенной. Закажи когда‑нибудь себе нормальный — мир рухнет.
*Мир и так рухнул,* подумал Феликс.
Он не заметил, как поднял коробку в руку.
— Если хочешь, — осторожно сказал Джисон, — можешь просто поставить его в сторону. Не обязательно…
— Нет, — перебил Феликс. — Так ещё хуже.
Он выдохнул и вдруг сам не понял, к кому говорит:
— Он всегда ставил его тут. Всегда. Даже если я ворчал, даже если я отодвигал. Всё равно… ставил обратно.
Сок стоял там, как маленький нелепый памятник.
— Ладно, — тихо протянул Минхо. — Раз уж мы устроили сеанс спиритизма, давай доведём до конца.
Он кивнул куда‑то за спину Феликса:
— Смотри.
Феликс обернулся.
Хёнджин сидел за другим столиком, ближе к окну. В окружении нескольких одногруппников: кто‑то тыкал пальцем в телефон, кто‑то шутил. Он что‑то отвечал, даже улыбался. Правильный, нормальный, «социально адаптированный».
И — *перед ним* стояла та же самая розовая коробка персикового сока.
Теперь — напротив *его* тарелки.
Феликса будто ударило током.
— Та‑дам, — мрачно прокомментировал Минхо. — Свободный персик нашёл нового хозяина. Грустная история.
У Феликса сжалось горло.
*Это же был не его сок.*
*Это был мой кошмар. Моя традиция. Моя ненависть, которую он навязывал с таким самодовольством, что становилось… почти спокойно.*
А теперь эта коробка стояла там, как будто их частный язык можно просто взять и перенести за другой стол.
— Миленько, да? — ворчливо продолжил Минхо. — Новые друзья, новые жертвы. Скоро он начнёт им рассказывать, что «вот один придурок терпеть не мог персики»…
— Не будет, — тихо сказал Феликс.
Он смотрел, как Хёнджин не спеша встряхивает сок, как привычным движением протыкает трубочкой фольгу, как пальцем машинально подгибает один уголок коробки — тот, за который всегда цеплялся, когда задумчиво крутил.
Всё то же самое.
Только не с тем человеком напротив.
— С чего ты взял? — спросил Минхо.
— Потому что это был не «придурок», — выдавил Феликс. — Это… был я.
Он уткнулся взглядом обратно в свой стол.
Коробка перед ним и коробка там, у окна, складывались в какую‑то идиотскую симметрию.
Джисон осторожно спросил:
— Ты… будешь что‑то делать?
— Нет, — почти сразу ответил Феликс. И только потом честно добавил: — Не знаю.
Минхо несколько секунд молчал, потом как будто о чём‑то решился. Взял *свою* вилку, свою решимость и свою дурацкую храбрость и резко поднялся:
— Ладно. Я устал видеть эту идиотскую инсталляцию «две коробки, ноль мозгов». Сейчас кое‑что сделаем.
— Мин, — напрягся Джисон. — Не лезь.
— Спокойно, — бросил тот. — Я не самоубийца. Я просто…
Он потянулся к персиковому соку Феликса.
Тот тут же перехватил его:
— Не трогай.
— Так, — вскинул брови Минхо. — Ты его *не хочешь*, но и отдать *не даёшь*? Ты определись хоть с одним объектом в жизни.
— Оставь, — тонко сорвалось у Феликса.
На этот раз не сердито, а почти… просительно.
Минхо замер.
Медленно убрал руку.
— Хорошо, — неожиданно спокойно сказал он. — Оставлю.
Он сел обратно, сцепив пальцы на столе:
— Тогда вариант номер два. Идти туда будешь ты. С этим.
Он кивнул на сок.
Феликс дернулся, как от пощёчины:
— С ума сошёл? С чем я туда пойду? С *персиком*? Это же…
— Это же ваш грёбаный семейный реликт, — перебил Минхо. — Если уж чем‑то и подходить, то именно с ним.
— Я его ненавижу, — выдохнул Феликс.
— Вот именно, — кивнул Минхо. — Тебе с ним так же противно и страшно, как и с любым разговором с ним сейчас. Символизм, всё дела.
Джисон вмешался, мягче:
— Это не обязательно должен быть разговор. Ты можешь просто… отнести. Поставить. Сказать одну фразу.
— Какую? — сорвался Феликс. — «Вот твой тупой персик, забери его от меня»?
Минхо фыркнул:
— Уже лучше, чем сидеть и молча глотать воздух.
Он пододвинул коробку ещё ближе к Феликсу:
— Либо это будет просто *коробка*, которая тебя бесит. Либо ты сделаешь из неё хоть какое‑то действие. Выбор твой. На этот раз — *только* твой.
Феликс уставился на сжатый картон.
Он вспомнил десятки одинаковых мгновений:
как сок появлялся справа от тарелки;
как он каждый раз морщился и отодвигал;
как Хёнджин каждый раз возвращал его обратно со своим «терпи, это мой способ проявлять заботу»;
как однажды, на автомате, в конце обеда Феликс всё‑таки сделал маленький глоток — и тот гад, заметив это, светился, как будто ему выдали медаль.
*Всё это было часть «контракта»,* мелькнуло.
*Часть нас.*
Теперь — осталась только дурацкая розовая коробка.
Рука сама собой сжала её крепче.
— Если ты сейчас встанешь, — тихо сказал Минхо, внезапно серьёзный, без шуток, — это не вернёт то, что было. Не отменит сказанное в коридоре. Не склеит всё обратно.
Он сделал паузу:
— Но хотя бы не оставит тебя сидеть здесь… как тогда. Между дверью и ним. Между соком и пустым местом.
Феликс закрыл глаза на секунду.
Внутри всё протестовало: *не ходи, не трогай, хуже будет, он уже сказал «контракт аннулирован»*.
Где‑то намного глубже тихо ныло другое: *если ты ещё раз выберешь «ничего не делать» — ты потом сам себя сожрёшь*.
Он встал.
Сок в руке казался нелепым, слишком лёгким для того, сколько в нём оказалось веса.
— Чисто теоретически, — пробормотал он, — если всё пойдёт по‑идиотски, я скажу, что ты меня заставил.
— Всегда пожалуйста, — кивнул Минхо. — Я уже подписан на роль громоотвода в этом сериале.
Феликс развернулся к ряду столиков.
Шум, запах еды, гул голосов — всё превратилось в размазанный фон. Только одно пятно — возле окна — выделялось чётко: спина Хёнджина, его напряжённые плечи, знакомый профиль в полоборота.
И — их персиковый сок перед ним.
*Не его. Наш.*
Феликс сделал шаг. Потом второй. Каждый — как через вязкую воду.
Когда он подошёл, никто за тем столом сначала не заметил. Разговор шёл, кто‑то смеялся над мемом на экране телефона.
Хёнджин машинально поднял взгляд — и завис на секунду, как будто мозгу понадобилось время, чтобы совместить две картинки: Феликса *здесь* и Феликса, которого «он отпустил».
— Привет, — выдавил Феликс.
— Привет, — спокойно откликнулся Хёнджин.
Ровный, корректный голос. Никаких зацепок для спасения.
Кто‑то из ребят кивнул Феликсу:
— О, здорово. С нами сядешь?
— Нет, — отозвался он. — Я… на минуту.
Он поставил свою коробку сока на стол.
Рядом с *его* коробкой. Две идентичные персиковые дурацкости, плечом к плечу.
Получился маленький, нелепый строй.
— Я… — язык заплетался. — Ты всегда ставил его мне. Каждый день.
Хёнджин перевёл взгляд с одной коробки на другую.
Едва заметно дёрнул уголок губ — не в улыбке, не в усмешке, а в чем‑то вроде: «да, так и было».
— Ставил, — подтвердил он. — Ты его ненавидел.
— Ненавижу, — честно сказал Феликс. — Но… без него… — он сорвался, — ещё хуже.
За столом кто‑то шумно отодвинул стул, хлопнул друга по плечу, поднимаясь.
— Пошли, нам же в аудиторию, — скомандовал тот. — Додир, ты идёшь?
— Щас, — кивнул тот, даже не вмешиваясь.
Посторонний шум, голоса потихоньку отслаивались. Остались втроём — Феликс, Хёнджин и их два персика.
Хёнджин взял *свою* коробку, повернул в руках:
— Это не возвращает ничего, — спокойно сказал он. — Это просто две одинаковые вещи на одном столе.
— Я знаю, — выдохнул Феликс. — Я… не за этим.
Он сам не верил, что говорит следующее:
— Я… тогда перегнул. Сравнив тебя с ним.
Плечи Хёнджина чуть напряглись. Совсем немного, но Феликс заметил.
— Да, — без промедления ответил тот. — Перегнул.
— И… я не знаю, как… — он сглотнул, — как это исправить. Я не умею. Я только… принести могу.
Он косо посмотрел на сок:
— То, что ты *всегда* тащил мне, даже когда я рычал.
Неловкая пауза растянулась.
Потом Хёнджин, чуть наклонив голову, произнёс:
— Ты сейчас мне персик даришь? Добровольно?
— Не дарю, — буркнул Феликс. — Я возвращаю. То, что ты мне… навешивал. Чтобы знал, что я помню. Не только плохое.
Глупое, но честное.
Глаза у Хёнджина дрогнули.
— Хороший бартер, — тихо сказал он. — Ты мне — персик, я тебе — факт, что я не стираю прошлое из памяти.
Он отодвинул *свой* сок вперёд, а тот, что принёс Феликс, чуть подтянул ближе — как если бы они поменялись местами.
— Но, — он поднял глаза, — это правда не восстанавливает контракт.
— Я не… — Феликс выдохнул, — я не за контрактом.
— Тогда за чем? — прозвучало мягко, но прямо.
Феликс замолчал.
Варианты «за тобой», «чтобы ты вернулся», «чтобы было как раньше» повисли на кончике языка и так и не решились спрыгнуть.
— Чтобы… *не добивать дальше,* — вспомнил он чужие слова. — Чтобы хоть раз… не сделать ещё хуже.
Хёнджин всмотрелся в него.
Многие секунды.
Потом коротко кивнул:
— Это… уже что‑то.
Он поднял свою старую коробку. Новую оставил на столе.
— Ладно, — сказал он. — Твою внесу в архив. Пусть лежит. Как доказательство, что ты однажды пришёл не орать, а… это.
Он чуть качнул подбородком в сторону сока:
— Типа мирной миссии с продуктами.
Феликс едва заметно хмыкнул:
— Как гуманитарная помощь на зону боевых действий.
— Примерно, — согласился Хёнджин.
Смешка между ними не случилось как раньше — лёгкой, привычной. Но в воздухе что‑то чуть сдвинулось: не до тепла, но от ледяного хруста — к прохладному.
Феликс выпрямился:
— Я… не буду мешать.
— Это было бы ново, — услышал он еле слышную, почти усталую иронию.
Он уже хотел развернуться, когда Хёнджин тихо добавил:
— Ликс.
Феликс остановился.
— Если в следующий раз захочешь что‑то «не испортить ещё больше», — медленно сказал он, — попытайся сначала говорить, а не рвать руки.
Он коснулся пальцем сгиба картонной коробки, нащупывая старую привычную заломку:
— Хотя бы столько же усилий, сколько ты сегодня потратил, перенося сюда этот дурацкий персик.
Феликс кивнул, не поворачиваясь:
— Попробую.
— Я запомню, — отозвался Хёнджин.
И ничего больше не добавил: ни «увидимся», ни «сядь», ни «давай потом».
Феликс вернулся к своему столу.
Он чувствовал, как в спине зудит отсутствие взгляда — или, наоборот, его присутствие. Как палец ещё помнит тёплый картон. Как две персиковые коробки теперь стоят на двух разных столах — не как до, но и не как в первый день после «контракт аннулирован».
— Ну? — не выдержал Минхо. — Он тебя соком не зашвырнул?
— Нет, — выдохнул Феликс, садясь. — Принял.
— Принял сок или тебя? — уточнил Джисон.
Феликс подумал и честно ответил:
— Сок. Меня… посмотрим.
Минхо кивнул, как будто именно этого и ждал:
— Неплохо для начала. У вас теперь, получается, общая персиковая кладбищенская аллея.
Он ткнул подбородком в коробку, которая всё ещё стояла рядом с тарелкой Феликса:
— И что с этой будешь делать?
Феликс посмотрел на неё.
Ненавистный розовый персик смотрел в ответ.
Он взял коробку. Поднёс ближе.
— Если сейчас выплюнешь, — равнодушно прокомментировал Минхо, — будет красиво в плане метафоры.
Феликс не ответил.
Проткнул фольгу.
Сделал маленький, почти символический глоток.
Вкус был таким же мерзким, как всегда: приторным, липким, чужим.
В горло будто кто‑то сунул выжатое мыло.
Он поморщился.
— Ужас, — честно сказал он. — Ничего не изменилось.
— Ошибаешься, — заметил Джисон. — Изменилось то, что в первый раз ты сделал глоток, когда он сидел рядом. А сейчас — когда его нет.
Феликс посмотрел на него, потом снова — в сторону окна.
Хёнджин что‑то отвечал ребятам, не глядя сюда. Пальцем механически трогал сгиб коробки, словно корпус знакомой привычки, в которую ему всё ещё неловко было помещать другого человека.
*«Если всё вернулось “как раньше” — почему теперь на моём столе тоже стоит этот идиотский вкус?»*
*«И почему от него так горчит в горле, хотя я и правда всегда его ненавидел?»*
Он поставил коробку на стол.
Персиковый сок всё так же оставался тем, что он терпеть не мог.
Но теперь он был не только языком между ними — но и маленькой, липкой точкой, в которой «совсем порвать» не получилось.
Не мир.
Не дружба.
Не «пара».
Просто — ежедневная традиция, которая вдруг перестала быть строго общей,
но всё ещё упрямо
Феликс сидел на лавочке у университета и смотрел, как течёт вокруг жизнь.
Студенты проходили мимо — кто смеялся, кто переписывался на ходу, кто тащил папки и ноутбуки. Над головой лениво шуршали ветки, где‑то в стороне кричали вороны, мимо пробежала компания первокурсников, громко обсуждая какой‑то экзамен.
А у него в голове шёл свой, отдельный, бесконечный шум.
Мысли мотались по кругу: коридор, «контракт аннулирован», две коробки персикового сока, Сохён под фонарём, Хёнджин за другим столом. Он уже не мог разобрать, что было раньше, что позже и где он в какой момент свернул не туда.
Он тяжело выдохнул, уткнувшись взглядом куда‑то в траву.
*«Может, зря я вообще тогда сказал “да”? Может, всё было бы проще, если бы я…»*
Мысль так и не успела оформиться.
На плечо легла рука.
Феликс дёрнулся — и на долю секунды сердце ухнуло вниз.
Тепло. Чьё‑то присутствие рядом. Автоматически мозг подкинул образ: *может, это…*
Не тот запах.
Не тот вес ладони.
Не та уверенная, привычная хватка — не холодная защита, не знакомый до судорог запах парфюма, не то, к чему он за эти месяцы привык до боли.
Всё не то.
Он медленно повернул голову.
И увидел того, кого меньше всего ожидал здесь увидеть.
Ли Доен.
За те два месяца, что они почти не пересекались, он изменился так, что первое мгновение Феликс даже не узнал.
Без очков.
Волосы — короче, аккуратнее, но лежат в нарочито небрежном хаосе, чёрные, с лёгким блеском.
Чёрная обтягивающая рубашка с расстёгнутой верхней пуговицей, открывающей ключицы. Чёрные классические брюки, на запястье — часы, на которые сразу цепляется взгляд.
Он действительно стал выглядеть лучше.
Чище, взрослее, собраннее.
Феликс машинально отметил это — и тут же, почти поверх, поднялась другая волна: липкий, знакомый страх, как память тела.
Как он стоял у его общежития.
Как всплывал «случайно» в тех местах, где Феликс появлялся.
Как улыбался — слишком мягко, слишком настойчиво.
Феликс немного подался вперёд, сбрасывая руку с плеча:
— Тебе… что надо? — голос прозвучал грубее, чем он планировал.
Доен чуть вскинул руки — ладонями вперёд, словно показывая: «я без оружия».
— Спокойно, — он даже усмехнулся, но без прежней липкой мягкости. — Не переживай так. Я не по старой программе. Сталкером больше не подрабатываю.
Он сел на край лавочки, на достаточном расстоянии, не лезя ближе.
— Не буду бегать за тобой, — продолжил он. — Честно.
Пожав плечами, добавил:
— Хоть это и было, скажем так, не самой лёгкой задачей в моей жизни… но я это более‑менее поборол. Стало… — он поискал слово, — проще дышать.
Феликс нахмурился, не сводя с него настороженного взгляда:
— С чего вдруг такое прозрение?
Доен втянул воздух, чуть улыбнулся сам себе:
— С того, что, когда ты месяцами живёшь в режиме «всё моё внимание — в сторону человека, который смотрит сквозь тебя»… в какой‑то момент организм начинает давать сбои.
Он перевёл взгляд на людей, проходящих мимо:
— Я не святой, Ликс. Я и правда перегибал. Подстерегал. Давил. Мне казалось, что если просто… ещё раз появиться рядом, ещё что‑то сказать, ещё чуть‑чуть помочь — всё само как‑то сложится.
Пауза.
— Не сложилось.
Феликс усмехнулся глухо:
— Серьёзно? Не сложилось? Какая неожиданность.
— Да, — без обиды согласился Доен. — Твоя ненависть была абсолютно заслуженной.
Он сказал это спокойно, без привычной защитной шутки, и Феликсу стало странно.
Слишком… нормальный тон. Слишком ровный.
— Так что ты хочешь? — всё равно не отпускал он. — Поговорить о моей ненависти?
— Поговорить *по‑человечески*, а не через углы и тени, — поправил Доен. — Я думал, что если когда‑нибудь ещё подойду, то либо чтобы снова строить иллюзии, либо чтобы оправдываться. В итоге… ни то, ни другое не хочется.
Он чуть усмехнулся, наклонив голову:
— Хочу, чтобы ты знал: я, во‑первых, не собираюсь возвращаться к тому цирку. Я от себя самого устал больше, чем ты от меня. А во‑вторых…
Он посмотрел прямо:
— Ты тогда был прав, что рвал дистанцию. Я — нет.
Феликс моргнул.
Слова были такие, которых он никак не ожидал услышать *от него*. Не от Минхо, не от Джисона, не от Хёна — от Доена.
— Заскрипело где‑то в голове, да? — беззлобно спросил Доен. — Сообщение «Ли Доен признаёт, что был мудаком» не укладывается?
Феликс шумно выдохнул носом:
— Оно… подозрительно.
— Нормально, — кивнул тот. — Подозревай. Ты мне ничего не должен. Я просто… — он чуть пожал плечами, — живу дальше. Без… того всего.
Он откинулся на спинку лавочки, сцепив руки в замок:
— И стало легче. Без постоянного «а где Ликс», «а что Ликс», «а вдруг он там». Внезапно выяснилось, что есть люди, с которыми можно разговаривать так же много, но без… — он махнул рукой, — вот этого внутреннего сверла.
Феликс уткнулся взглядом в плитку под ногами:
— Поздравляю.
— Принимается, — ответил Доен, без насмешки.
Повисла пауза. Не тягучая, не опасная — просто чужая и непривычно спокойная.
*Странно,* подумал Феликс.
*Просто сидеть с Доеном и не ждать, что он сейчас снова начнёт подбираться ближе, подглядывать, цепляться.*
Из уголка глаза он видел: Доен не двигается к нему. Не пытается коснуться, не ловит его взгляд. Сидит чуть поодаль, смотрит… куда‑то мимо.
Феликс машинально проследил за этим взглядом.
И — застыл.
Вдалеке, чуть в стороне от главного входа, у одной из дорожек, стоял Хёнджин.
Он был в светлой рубашке с закатанными рукавами и тёмных джинсах. Волосы собраны небрежно, несколько прядей выбились и падали на лоб. Он что‑то внимательно слушал, чуть наклонив голову.
Перед ним стояла девушка.
Не Сохён. Другая.
Ростом чуть ниже его, с мягкими светлыми волосами, собранными в хвост. В лёгком платье и кардигане, с открытой шеей. Она что‑то говорила, широко жестикулируя руками, потом засмеялась, прикрыв рот ладонью.
Хёнджин улыбнулся в ответ — по‑настоящему, не той натянутой улыбкой, которую Феликс видел за последнюю неделю в столовой.
У него смягчились глаза. Плечи чуть расслабились. Он наклонился ближе, чтобы что‑то ответить, и девушка, не задумываясь, коснулась его предплечья.
Феликс сжал пальцы в кулак поверх лавочки.
Мир вокруг будто смазался.
Гул голосов отдалился. Шурхот листвы, отдалённый звук машин — всё ушло на второй план. Остались только две фигуры в перспективе дорожки.
Хёнджин — и *она*.
— Удивительно, — вполголоса произнёс рядом Доен, будто комментируя погоду, но взгляд у него был внимательный. — Я думал, он ещё долго будет ходить, как плотно закрытая дверь.
Феликс даже не сразу понял, что это сказано вслух.
Грудь стянуло так, что стало тяжело дышать.
*«У него… своя жизнь. Он имел право. Он мне ничего не должен. Мы… сами это сломали».*
Девушка что‑то сказала, ещё раз легко коснулась его руки. Хёнджин не отстранился. Только на секунду посмотрел себе под ноги — как он делал всегда, когда испытывал неловкость, но не возражал.
Выглядел он… нормально. Живым. Вписанным в кадр.
Без персикового сока, без контракта, без него рядом.
У Феликса внутри всё сжалось в тугой ком:
— Тебе разве не всё равно? — севшим голосом спросил он, сам не понимая, к кому обращается.
— Мне? — переспросил Доен. — Я не тот, кто с ним в паре был.
Он перевёл взгляд на него:
— Но я знаю, как это — стоять в тени и смотреть, как тот, о ком ты думаешь, говорит с кем‑то другим. И…
Он запнулся на секунду.
— И очень хорошо помню, как это жжёт, даже если ты сам миллион раз говорил себе, что «не имеешь права».
Феликс резко отвёл взгляд от дорожки, уставившись в дерево перед собой:
— Я… не имею.
Слова прозвучали почти по привычке.
— Это же… — он замолчал, — мы всё закончили.
— Вы порвали контракт, — спокойно уточнил Доен. — Это не равно «ты обязан выключить чувства по щелчку». Если бы так работало, психология как наука была бы не нужна.
Он слегка наклонился вперёд, но всё равно не вторгаясь в личное пространство:
— Я два года жил в режиме «мне можно смотреть только издалека, а чувствовать — нельзя». Итог ты видел. Так что не ври, что у тебя это волшебным образом получается лучше.
Феликс сглотнул, чувствуя неприятный привкус во рту:
— Ты сейчас чего добиваешься? Чтобы я побежал туда и устроил сцену? Сказал: «Эй, мы же расстались, почему ты смеёшься с кем‑то другим»?
Голос сорвался на хрип.
— Я добиваюсь ровно одного, — тихо сказал Доен. — Чтобы ты хотя бы *себе* не врал, что тебе всё равно. Потому что снаружи это видно.
Он усмехнулся краем губ:
— А я, как эксперт по нездоровому наблюдению со стороны, это вижу особенно хорошо.
Феликс сжал зубы, снова бросив быстрый взгляд туда.
Девушка что‑то показала Хёнджину на телефоне. Он наклонился ближе, их плечи почти соприкоснулись. Она смело вскинула на него глаза, он ответил ей словами — и снова улыбнулся.
Не так, как улыбался ему.
Но — улыбнулся.
*«Он имеет право»,* лихорадочно повторял Феликс.
*«Он свободен. Я сам сказал “отстань”. Сам назвал его ничем не лучше. Сам…»*
— И что, — еле слышно спросил он, — мне с этим делать?
Доен хмыкнул:
— Невероятно, но я впервые в жизни в ситуации, где не собираюсь навязывать тебе «правильный ход».
Он задумчиво посмотрел на горизонт:
— Могу только сказать, что есть два пути, которые ни к чему хорошему не ведут:
первый — сделать вид, что ты вообще ничего не чувствуешь;
второй — броситься сейчас туда и пытаться останавливать то, к чему ты уже официально никакого отношения не имеешь.
— То есть… — горло сжало, — сидеть и смотреть?
— Нет, — покачал головой Доен. — *Осознать, что сидишь и смотришь.* Это уже шаг.
Он усмехнулся:
— Поверь, я эксперт по тому, как делать вид, что всего этого не происходит. Не рекомендую.
Феликс опустил голову.
В висках пульсировало.
— Знаешь, — неожиданно спокойно продолжил Доен, — когда я собой занимался… ну, в смысле головой, — он чуть повёл рукой, — я много разговаривал с одним человеком. Он сказал вещь, которая меня тогда бесила, но сейчас… логичная.
Он перевёл взгляд на Феликса:
— «Ты не обязан перестать чувствовать. Ты обязан перестать действовать, как будто чужие границы для тебя не существуют».
Феликс помолчал, пропуская это через себя:
— И к чему ты это?
— К тому, что ты сейчас, — Доен кивнул в сторону дорожки, — не влетаешь туда, не хватаешь его за рукав, не орёшь на девчонку. Ты уже делаешь лучше, чем я когда‑то.
Он пожал плечами:
— Осталось признать, что боль есть. И никуда пока не делась.
Феликс сжал руки в замок, чтобы они не дрожали:
— Признаю. Больно.
Слова вышли коротко, глухо — но впервые вслух.
Доен не стал это комментировать. Только чуть кивнул, будто фиксируя факт.
— Знаешь, что самое забавное? — спустя паузу тихо сказал он. — У нас с тобой вообще‑то много общего.
Феликс скривился:
— Обожаю такие заявления.
— Мы оба, — продолжал Доен, не обижаясь, — долго жили ради человека, который на нас не так смотрел, как нам хотелось.
Он усмехнулся себе под нос:
— Только я в итоге научился отступать, когда стало ясно, что это не любовь, а навязчивая идея. А ты сейчас… стоишь где‑то посередине. Между «держать» и «отпустить».
Феликс смотрел в землю, но образ дорожки никак не уходил из головы.
*Между дверью и им.*
*Между Сохён и Хёнджином.*
*Между двумя персиковыми соками.*
И вот теперь — между лавочкой и картинкой, от которой хотелось одновременно отвернуться и впиться в неё до слёз.
— Я не советчик, — тихо сказал Доен. — Но… если ты когда‑нибудь решишь с ним говорить… — он пожал плечами, — говори, а не рви. И не жди, что он останется стоять у твоей двери, пока ты сам не определишься.
Он перевёл взгляд на Хёнджина:
— Такие люди… — он усмехнулся, — если уж уходят, то, кажется, действительно учатся жить дальше.
Феликс снова посмотрел туда.
Хёнджин как раз что‑то ответил девушке, она засмеялась, наклонившись ближе. Их силуэты на фоне университетского здания казались частью какого‑то другого фильма, не из его жанра.
В груди снова кольнуло.
Но вместе с болью вдруг пришло странное, тихое осознание:
да, у Хёна могут быть другие люди, другие разговоры, другие улыбки.
И его, Феликса, там может не быть.
И от этого небо не рушится. Просто становится другим.
— И… зачем ты всё это мне говоришь? — спросил он, не отрывая взгляда от той сцены.
— Потому что, — просто ответил Доен, — я очень хорошо знаю цену, которую платишь, когда застреваешь в точке «ничего не делаю, но и не отпускаю».
Он чуть усмехнулся:
— И, как ни странно, не желаю тебе того же ада, в котором сам жил.
Феликс перевёл на него взгляд.
— Ты… правда… — он замялся, — не… больше?
Доен понял, о чём он, и чуть хмыкнул:
— Не люблю тебя так, как раньше? Не строю схем под названием «как сделать так, чтобы Ликс вдруг меня увидел»? Нет.
Он говорил спокойно, без демонстративного благородства:
— Я не стал святым. Но теперь ты — не цель, не проект, не одержимость. Просто человек, с которым у меня… была очень больная, очень глупая история. И которого, при всём этом, я не хочу видеть сломанным так же, как был я.
Феликс отвёл взгляд, разглядывая потрескавшийся край плитки у ног:
— Странно всё это.
— Ты ещё к многому странному привыкнешь, — отозвался Доен. — Жизнь после «контрактов» и сталкерских марафонов — это в принципе странное место.
Он поднялся с лавочки, отряхнул брюки:
— Ладно. Я своё сказал. Можешь считать это… — он задумался, — официальным заявлениям о том, что Ли Доен больше не будет появляться у тебя за спиной по углам.
Он сделал пару шагов в сторону, потом остановился и, не оглядываясь, добавил:
— Если когда‑нибудь захочешь поговорить *как человек с человеком*, а не как жертва с монстром — я не убегу. Но и сам за тобой бегать больше не буду.
Феликс чуть дернулся от слова «монстр», но промолчал.
Доен ушёл, растворяясь в потоке людей.
Феликс остался сидеть на лавочке.
Внизу — трещины в плитке.
Сбоку — пустое место, которое недавно занимал Доен.
Вдали — силуэт Хёнджина с кем‑то, кто сейчас смеётся его шуткам.
В голове всё так же крутились мысли.
Но среди этого хаоса вдруг проступило одно честное, чёткое:
*«Я не там. Я не рядом. Я не выбираю — ни уйти к нему, ни уйти от него. Я просто сижу и смотрю. И это — тоже выбор».*
От этого стало не легче.
Но, как ни странно, чуть понятнее.
Феликс очень быстро понял, что круг замкнулся.
Теперь *он* стал тем, кем когда‑то был Доен. Только хуже — потому что прекрасно осознавал, как это выглядит со стороны.
Он видел Хёнджина повсюду.
В коридоре — в окружении одногруппников. В столовой — за тем же столом, но уже с другими. На лестнице — там, где они раньше стояли вдвоём, прислонившись к перилам.
И почти всегда — с ней.
С Квон Нарой.
Она была с другого факультета, но будто нарочно стала появляться «случайно» в тех же местах. То книжку ему принесёт, то что‑то спросит, то подождёт после пары. Светлые волосы в хвосте, лёгкий макияж, аккуратные серьги. Та, про которую ещё в прошлом семестре болтали: «Да она же годами по Хвану сохнет».
И почему‑то *сейчас* она наконец‑то оказалась рядом с ним.
А он — отвечал ей.
Не так глубоко, не так увлечённо, как когда‑то разговаривал с Феликсом. Но всё равно отвечал. Слушал. Перекидывался шутками. Мог подождать её у аудитории. Мог подать ей куртку, когда она дурачилась, изображая, что мёрзнет.
Феликс видел всё это.
И не мог *ничего* сделать.
Каждый раз, когда он ловил его силуэт в толпе, сердце вздрагивало, ноги сами делали шаг в ту сторону — и тут же останавливались. Все заготовленные фразы («нам нужно поговорить», «я тогда перегнул», «я всё ещё…») испарялись, как только расстояние сокращалось до трёх метров.
Он проходил мимо. Как мимо чужого.
А Хёнджин…
Хёнджин будто научился мастерски не смотреть в его сторону.
Не то чтобы он отворачивался демонстративно. Нет. Просто взгляд как‑то естественно скользил *мимо*: над головой, по стене за спиной, по друзьям рядом. Словно Феликс стал прозрачной зоной, которую глаза автоматически обходят.
И от этого было почему‑то хуже, чем от любого откровенного игнора.
Параллельно мир тоже тихо расползался по швам.
Минхо и Джисон как‑то подозрительно быстро «сдружились отдельно».
Групповые чаты всё чаще жили своей жизнью без него.
Они уходили вдвоём «на перекур мозгов», задерживались после пар, переговаривались своими репликами. Это не было предательством. Это было… естественно. Двое подхватили друг друга, пока третий завис где‑то на своей орбите.
Сохён стала всё чаще писать Доену.
Сначала — из вежливости: «Он же тоже хорошо шарит в математике, и вообще…»
Потом — по привычке: «Доен-оппа, можешь ещё раз объяснить вот это?»
Феликс пару раз видел их вместе в библиотеке. Она сидела, сосредоточенно нахмурившись над задачей, он что‑то спокойно чертил в тетради, не лез слишком близко, не зажимал её в углу. Вёл себя… нормально.
И это, в каком‑то извращённом смысле, бесило ещё больше.
Все, кто когда‑то вращался вокруг него, нашли какие‑то новые точки опоры.
Друг друга. Себя. Новые связки.
А он — застрял.
На тех же картинках, тех же местах, тех же запахах.
Феликс ловил себя на том, что идёт по кампусу не по прямой, а по траекториям, которые *могли* пересечься с Хёнджином.
Что в столовую заходит в те часы, когда «они обычно ели».
Что садится *так*, чтобы видеть тот стол, где он теперь сидит с другой компанией. И с Нарой.
Он сидел, пил воду, ковырялся в еде, слушал вполуха разговоры Минхо и Джисона — и считал, сколько раз за обед Хёнджин посмотрит в их сторону.
Ответ был стабильно один и тот же: ни разу.
Со стороны это выглядело отвратительно знакомо.
*«Так вот как это — быть Ли Доеном»,* думал он иногда с горькой иронией.
*«Следить по периферии, выискивать любое движение, придумывать микросмыслы в каждом “он сегодня надел другую рубашку”».*
Разница была в одном:
Феликс прекрасно понимал, насколько это всё нездорово.
И от этого ненавидел себя ещё сильнее.
Терпения хватило ровно на несколько дней.
На несколько утр, когда он шел в универ, видя впереди знакомую походку, и сворачивал в другой корпус.
На несколько обедов, когда Квон Нара оставалась сидеть рядом с Хёнджином чуть дольше обычного.
На несколько вечеров, когда он приходил в общагу и обнаруживал в чате сообщение: «Мы с Мином задержимся, не жди».
Внутри всё сжималось, но Феликс по инерции твердил себе: «Ничего не делай. Ты не имеешь права. Ты сам всё порвал».
На пятый день всё это накрыло одним махом.
Он вернулся домой после особенно мерзкого дня:
пара проваленных ответов у доски,
случайно услышанный смех НарЫ в коридоре,
мимолётный кадр, как она поправляет Хёнджину воротник рубашки.
В комнате было пусто. Минхо куда‑то ушёл. Джисон тоже.
Тишина ударила сильнее всего.
Феликс долго стоял посреди комнаты, глядя в пол. Мысли не складывались ни в план, ни в оправдание. Только крутилась одна, тупая:
*«Все куда‑то двинулись. А я так и остался сидеть в коридоре».*
Рука сама потянулась к тумбочке, где у Минхо «для гостей» всегда лежала пара банок пива и одна початая бутылка чего‑то покрепче «на всякий пожарный».
Он ещё попытался себя одёрнуть:
*«Не начинай. Это тупо. Это не решит».*
Пальцы уже сжимали горлышко бутылки.
Он открыл её, почти не чувствуя вкуса, просто глотая один раз за другим. Жжение в горле, пустой тяжёлый вкус — всё равно. Было нужно только одно: заглушить хоть на время бесконечный внутренний шум.
Бутылка опустела быстрее, чем он успел заметить.
Мысли не затихли — но стали вязкими, как кисель. Удары по нервам перестали быть острыми, превратились в тупое, равномерное давление.
Он плюхнулся на кровать, уставился в потолок.
В голове перепутались лица:
Хёнджин с кем‑то, кто на него смотрит так, как он сам когда‑то;
Сохён, склонившаяся над тетрадью рядом с Доеном;
Минхо, что‑то пишущий в телефоне Джисону и хмыкающий сам себе.
Где‑то под всеми этими кадрами тихо шевелилось:
*«Ты сам этого хотел. Сам выталкивал. Сам орал “отстань”. Сам рвал».*
Стало так горько, что захотелось либо смеяться, либо орать.
Он потянулся к телефону.
Пальцы скользнули по экрану. Сознание уже чуть плыло, внутренний цензор ослаб.
Окно чата с Хёнджином всё ещё было закреплено наверху. Месяцами.
Последнее сообщение — его: короткое, бытовое, ещё до всего. Ответа на него так и не было, но тогда это ничего не значило.
Сейчас — значило всё.
Курсор мигнул внизу.
Феликс какое‑то время просто смотрел на пустую строку.
Потом, не давая себе времени передумать, стал печатать.
Сфокусируюсь на том, что именно Хёнджин пишет «какая тебе разница», и перепишу сцену целиком, от сообщения до бара и вытаскивания его на улицу.
---
Терпения Феликса хватило ровно на несколько дней.
Несколько дней видеть Хёнджина на расстоянии вытянутой руки и не подходить.
Несколько дней наблюдать, как Квон Нара всё чаще оказывается рядом с ним — у корпуса, в столовой, у выхода.
Несколько дней ловить себя на том, что он идёт не туда, куда надо, а туда, где *может* случайно пересечься с ними.
Минхо с Джисоном всё чаще тусовались вдвоём, обмениваясь какими‑то своими шутками.
Сохён стала всё чаще спрашивать у Доена про матан, и тот, на удивление, вёл себя спокойно и ровно.
Каждый как будто нашёл, куда приложиться.
А он — застрял.
Где‑то между «отпусти» и «верни».
В тот вечер он пил быстрее, чем думал.
Один в комнате, с открытой бутылкой, он сначала просто хотел «чуть притупить». Но «чуть» быстро кончилось. В голове шёл тот же заевший фильм: коридор, «контракт аннулирован», персиковый сок, лавочка у универа, Нара, смеющаяся рядом с ним.
В какой‑то момент он уже не различал, где реальность, где воображаемое.
Телефон лежал рядом лицом вниз.
Феликс долго на него смотрел, как на мину.
Потом всё‑таки потянулся, разблокировал.
Список чатов. Наверху, закреплённый, как всегда — «Хван 🐍».
Последнее сообщение от Феликса — старое, до всего. Ответа под ним так и не было.
Он уткнулся пальцами в строку ввода, секунду просто смотрел, как мигает курсор.
И набрал первое, что вырвалось изнутри:
«Где ты?»
Отправил, не перечитывая.
В тот же миг накатила волна стыда: слишком по‑детски, слишком отчаянно, слишком похоже на старого Доена, который когда‑то писал ему бесконечные «ты где?», «ты с кем?».
*Отмени. Удали. Сделай вид, что это не ты,* — мелькнуло в голове, но сообщение уже уплыло.
Ответ пришёл почти сразу.
Как будто Хёнджин держал телефон в руках.
«В баре.»
Феликс уставился на эти два слова.
Можно было остановиться.
Сделать вид, что написал по ошибке.
Не писать дальше.
Пальцы сами набрали:
«С кем?»
Несколько секунд тишины.
Потом:
«С Нарой.»
На секунду перед глазами всплыла картинка: её рука на его запястье, её смех, её волосы, падающие на плечи.
И следом — ещё одно сообщение, пришедшее практически сразу:
«Какая тебе разница?»
Без смайлов, без смягчения.
Прямой, ровный удар.
Феликс на секунду перестал дышать.
Это «какая тебе разница» резануло сильнее, чем любое «отстань». Потому что в нём не было вспышки злости, не было чувства — только констатация факта: *тебе больше не положено спрашивать*.
Глаза защипало от злости.
*«Какая мне…»*
*«Это я с тобой ночами по чатам сидел, это я с тобой…»*
*«Это ты сам меня держал, а теперь…»*
Злость была на всех сразу:
на себя — за то, что довёл до этого,
на него — за это спокойное «какая тебе разница»,
на Нару — за то, что она сейчас там, где когда‑то был он.
Алкоголь в крови только подлил масла в огонь.
Он не стал ничего отвечать.
Поднялся так резко, что голова поехала.
Бар был недалеко — тот самый, студенческий, куда они сами когда‑то собирались «праздновать сессию», а потом так и не дошли.
Дорогу до туда он почти не помнил.
Шёл на автопилоте, цепляясь за заборы и стены, чтобы не потерять равновесие. В голове гудело: *«С Нарой. Какая тебе разница. С Нарой. Какая тебе…»*
Не проверяя, нужно ли туда вообще идти.
Не думая, что скажет.
Просто движимый какой‑то тупой, упрямой болью.
У входа в бар его обдал тёплый, тяжёлый воздух.
Шум музыки, разговоров, смеха ударил в уши.
Запах спирта, жареной еды и дешёвых духов смешался в липкую кашу.
Охранник на него посмотрел, прищурился, но в лице Феликса не было ничего, кроме обычной студенческой хмельной злости. Пропустил.
Внутри свет был приглушённый, с красноватыми и жёлтыми пятнами от ламп.
С толпы доносился гул голосов.
Феликс прошёл чуть вглубь, цепляясь за спинку ближайшего стула, огляделся.
Нашёл их почти сразу.
У дальней стены, за круглым столиком, сидели Хёнджин и Нара.
Рядом — ещё двое из его группы, знакомые лица.
На столе — бутылки, стаканы, закуски.
Кто‑то что‑то рассказывал, все смеялись. Нара заливисто, чуть громче остальных, откинув голову. Хёнджин — короче, но всё равно улыбался. Его плечи были менее напряжены, чем в универе. Он выглядел… почти расслабленным.
Феликс остановился за колонной, чуть в тени, так, чтобы его было не видно, а он видел их.
Картинка складывалась в отвратительно знакомую схему:
*они* — в свете,
*он* — в тени, издалека.
Одногруппники в какой‑то момент поднялись:
— Мы в туалет, сейчас, — один шутливо ткнул пальцем в Хвана. — Смотри за дамой.
Нара фыркнула, шлёпнув его по руке:
— Отвали, я за себя сама посмотрю.
Они ушли, растворяясь в толпе.
За столиком остались двое.
Феликс видел, как Нара подалась вперёд, опершись локтем о стол.
Она была явно навеселе: глаза блестели, щёки порозовели, движения стали резче и свободнее.
— Да ну, — донёсся обрывок её голоса сквозь музыку. — Это ты считаешь, что ты такой… отстранённый? Ты просто не видишь себя со стороны.
Он не слышал всех слов, но угадывал по губам, по интонациям.
Он слишком хорошо знал, каким тоном обычно о нём говорили девушки, которым он нравился.
Хёнджин что‑то ответил, пожав плечами. Улыбка у него была мягкая, вежливая. Не та, которой он когда‑то летел навстречу Феликсу. Но этого хватило, чтобы у того внутри всё повело.
Время будто потекло гуще.
Нара сместила руку с локтя — и положила ладонь ему на запястье.
Точно так же, как Сохён когда‑то в библиотеке нерешительно коснулась его руки. Тогда это его согрело.
Сейчас — обожгло.
Феликс даже отсюда видел, как её пальцы обнимают его косточку, как большой палец чуть‑чуть проводит по коже.
Хёнджин не дёрнулся.
Не отстранился.
Не сжал в ответ.
Просто отпустил это касание быть.
Нара наклонилась ближе.
Расстояние между их лицами по чуть‑чуть сокращалось.
Смех вокруг, музыка, звон стекла — всё ушло на задний план.
Феликс видел только одно:
её лицо, двигающееся к его;
его профиль, застывший, но не отстраняющийся.
Кровь стучала в висках.
*«Он трезвый. Она — нет. Он же… он же не будет…»*
Она наклонилась ещё ближе.
Между их губами остались сантиметры.
Пьяная девушка, трезвый парень, его запястье под её рукой.
Где‑то на самой границе сознания тихий, всё ещё живой кусочек разума сказал:
*«Ты не имеешь права. Это не твой человек. Вы всё закончили. Ты сам…»*
Он утонул в алкогольном, бешеном гуле.
Феликс сорвался с места.
Он не помнил, как прошёл расстояние от колонны до их стола.
Просто в следующий момент он уже был там.
Рука сама легла на плечо Нары — не грубо до боли, но достаточно резко, чтобы разорвать линию между ними. Он оттолкнул её в сторону, не рассчитав силу. Стул под ней качнулся, девушка вскрикнула, чуть не задев бокалом стол.
Вторая рука уже вцепилась в предплечье Хёнджина.
— Пошли, — выдохнул Феликс, сам не узнав свой голос.
Хватка была резкой, злой — почти такой, как раньше была у самого Хёнджина на его запястье, когда тот не отпускал.
Он дёрнул его из‑за стола, заставляя подняться.
Стул заскрипел, стакан качнулся, часть пива плеснула на стол. Нара, всё ещё ошарашенная, схватилась за край столешницы, чтобы не упасть.
— Ты что, охренел?! — выкрикнула она, но голос её потонул в шуме.
Кто‑то из соседних столиков обернулся.
Хёнджин дернулся, автоматически пытаясь вырвать руку:
— Ликс, ты… что…
Он был трезв. Это было понятно по чистому, ясному взгляду и ровной координации. Но момент был таким внезапным, что он не успел среагировать привычным холодом.
Феликс не слушал.
Он тянул его через зал, почти волоча, сжав пальцы так, что костяшки побелели.
В голове стучало:
*«Не ты ли так меня тащил? Не ты ли хватал за запястье? Не ты ли говорил — “я не дам тебе туда пойти”? Теперь моя очередь. Теперь я не дам тебе».*
Кто‑то попытался им преградить путь:
— Эй, парень, ты чё…
Феликс на автопилоте выплюнул:
— Он мой.
Слишком громко.
Слишком отчаянно.
Слова прорезали гул, как нож.
На секунду Хёнджин застыл, уставившись на него — коротко, остро, так, как не смотрел последние дни.
Этой секунды хватило, чтобы они прорвались к выходу.
Холодный ночной воздух ударил в лицо, как пощёчина.
Голова закружилась сильнее, чем от алкоголя.
У входа в бар было относительно пусто: кто‑то курил сбоку, кто‑то болтал на ступеньках. Феликс, не выпуская его руки, дотащил его до ближайшей стены, почти впечатав спиной в кирпич.
Ладонь всё ещё сжимала его запястье — железным, болезненным обручем.
Хёнджин первый дёрнулся, вырываясь:
— Отпусти.
— Нет, — выдохнул Феликс. — Ты… ты не имеешь…
— *Ты* не имеешь, — перебил тот, и в голосе впервые за долгое время звякнул знакомый металл. — Отпусти руку, Ли Феликс. Сейчас же.
Они дышали часто, почти в унисон.
Где‑то за дверью гремела музыка, Нара, наверное, уже звала его по имени, одногруппники возвращались к столу.
Здесь, на улице, вокруг них будто образовался свой маленький вакуум.
Король наручников и его бывшая жертва… в сменившихся ролях.
Феликс так и не ослабил хватку
Феликс не отпускал.
Пальцы вцепились в запястье так, что под ними чувствовался пульс — быстрый, но ровный.
Слишком знакомый.
— Отпусти, — повторил Хёнджин, уже жёстче. — Ты пьяный.
— Я… — язык вязнул, слова путались, — я достаточно трезв, чтобы видеть, как тебя… при мне…
Он осёкся.
Прикусил язык, сам не веря, что это сказал.
В глазах Хёнджина что‑то дёрнулось.
— При *тебе?* — медленно переспросил он. — Ты сам слышишь, что несёшь?
Феликс не слушал.
Точнее, слушал, но через густой, злой туман.
— Она… — он выдохнул, — она была пьяная. А ты нет. И ты… сидел. И позволял ей…
— Я ничего ей *не позволял*, — отрезал Хёнджин. — Я просто *сидел*.
— Этого достаточно, — сорвался Феликс. — Для неё. Для всех. Для… меня.
Последнее слово вырвалось само, без разрешения.
Он почувствовал, как в груди что‑то сдвинулось, будто он сам себе выстрелил в ногу.
Хёнджин чуть прищурился:
— Тебе какое дело?
Феликс сжал зубы так, что скулы заболели:
— А ты… сам только что это спросил. В сообщении. «Какая тебе разница».
Он хрипло усмехнулся. — *Так вот, разница есть.*
— Нет, Ликс, — спокойно, но очень чётко сказал Хёнджин. — Разницы *нет*.
Он попытался аккуратно вывернуть запястье — без рывка, но настойчиво:
— У тебя уже не должно быть на это права.
Феликс резанул по воздуху:
— А у тебя было право вытаскивать меня из столовой, из коридоров, орать на меня, хватать меня, когда я к ней шёл? Было?!
— Было, — без паузы ответил Хёнджин. — Потому что *тогда* ты сам мне это право дал. Контрактом. «Хочешь — держи. Не отпускай, пока я сам не пойму, что творю».
Слово «контракт» ударило, как под дых.
— А сейчас… — тихо добавил он, — ты сам его порвал.
Феликс зло усмехнулся, наклонившись ближе:
— Ты прекрасно знаешь, что если это всё назвать «контрактом», то легче убедить себя, что это была не любовь.
Тишина на секунду з
агустела.
Глаза у Хёнджина потемнели:
— Не ты выбираешь, *что* я к тебе чувствовал.
— А ты зато выбрал *когда* перестать, да? — сорвался Феликс. — Удобно. «Контракт аннулирован». Подписал себе бумажку — и всё, можно с другой сидеть, пока она…
Он захлебнулся словами.
— Пока она что? — тихо добил Хёнджин. — Пока она делает *то*, чего ты так и не решился сделать? Просто наклоняется и целует?
Феликс дернулся, как от пощёчины:
— Ты… позволил бы ей.
— Возможно, — честно сказал он. — Потому что это — её выбор. И *мой*. Не твой.
С каждым словом его голос становился не громче, а… холоднее. Структурнее.
Тот самый режим, в котором он разговаривал с деканами, преподавателями и людьми, которых собирался уничтожить до основания.
— Ты понимаешь, что сделал? — продолжил он. — Ворвался в бар. Дёрнул её. Дёрнул меня. На глазах у кучи народа.
— Зато не дал этого сделать, — почти выкрикнул Феликс. — Не дал ей тебя целовать, как будто… как будто всё нормально!
— А для тебя *ненормально* всё, что происходит без тебя, да? — вскинул брови Хёнджин. — Даже если это ко мне вообще не имеет отношения.
Феликс отпустил наконец его руку — но только затем, чтобы впечатать ладони в стену по обе стороны от его головы. Прижал его к кирпичу не силой, а близостью.
Сделал шаг вперёд — слишком близко.
Теперь между ними было меньше расстояния, чем недавно между ним и Нарой.
— Ненормально то, — процедил он, — что ты…
Слова словно застряли в горле, царапая изнутри.
— Что ты можешь так… просто сидеть. С ней. Как будто… как будто ты… уже…
Он искал слово и не находил.
*Забыл?
Перешагнул?
Отмотал назад?*
Хёнджин не отодвинулся. Голова чуть задрана, взгляд сверху вниз — прямой, колкий.
— Как будто я что? — спокойно повторил он. — Как будто я имею право жить дальше? Вместо того, чтобы вечно стоять в твоём коридоре и ждать, когда ты *наконец-то* выберешь хоть что‑то?
Феликс сглотнул:
— Я…
Он впервые за всю ночь ощутил, насколько его качает. Виски пульсировали, язык чуть цеплялся за нёбо.
— Ты напился, — констатировал Хёнджин. — И решил устроить сцену. Классика.
Он оттолкнулся от стены — на этот раз сам, не используя силу, просто сделав шаг вперёд и нарушив его блок.
Лицом к лицу, почти дыша одним воздухом:
— Чего ты хочешь, Ли Феликс? Конкретно. Без пьянства, без этих «где ты», без врываний в чужие вечера.
Феликс уцепился за его футболку, будто за последний поручень:
— Чтобы ты… не смотрел так на неё.
— Как *так*? — прищурился тот.
— Как на… — он выдохнул, — как на человека, который может стать… *вместо меня*.
Слова сорвались, наконец прорвав плотину.
Они прозвучали пьяно, криво, но абсолютно честно.
Хёнджин на секунду закрыл глаза.
Если бы кто‑то смотрел на них сейчас со стороны, увидел бы одну картинку:
пьяного парня, вцепившегося в грудь трезвого, и этого трезвого — стоящего, не отталкивающего, не прижимающего к себе.
Внутри у него явно что‑то шло войной.
— Вот, — тихо сказал он. — Наконец‑то хоть раз без «контрактов» и «какая тебе разница».
Он открыл глаза:
— Ты ревнуешь. Поздравляю. Только поздно.
Феликс упрямо мотнул головой:
— Нельзя… так. Нельзя… просто…
— Нельзя что? — Хёнджин устало усмехнулся. — Нельзя, чтобы у меня были другие люди? Нельзя, чтобы я принимал чью‑то руку, если это не твоя? Нельзя, чтобы ко мне кто‑то тянулся, пока ты…
Он резко дернул его за ворот, притягивая ещё ближе:
— Пока ты сидишь в кустах и смотришь? Как тот самый Доен, которого ты так ненавидел?
Имя повисло между ними, как выстрел.
Феликс дёрнулся всем телом, но не отстранился.
— Я… — у него вырвался нервный смешок, почти истеричный. — Кажется, я *и есть* он теперь. Только хуже. Потому что я знаю, как это… как это выглядело. И всё равно…
— И всё равно полез, — кивнул Хёнджин. — Видишь, ты хотя бы честен пьяный.
Он опустил руку с его воротника, сделал почти невидимый вдох:
— Смотри.
Говорил он тихо, отчётливо, как объяснял сложную тему.
— Я не твой. Больше. Ты это сам оформил. У тебя нет права решать, кто ко мне прикасается, с кем я сижу в баре и кого допускаю на… — он чуть поморщился, — расстояние поцелуя.
Феликс тихо выдохнул:
— Значит, если бы я не вылетел… ты бы…
Хёнджин посмотрел мимо него, куда‑то в сторону дороги:
— Я не знаю.
Пауза.
— Возможно, позволил бы ей поцеловать. Возможно — отстранился бы в последний момент. Я не успел решить. Ты решил за меня, как обычно.
Он перевёл взгляд обратно:
— Но если бы я *и* позволил — это была бы моя ответственность. И её. Не твоя.
Слова резали слух, но ложились очень чётко.
Феликс ухватился за то, что ещё оставалось:
— А если я… — он вдохнул, — всё ещё хочу быть тем, кто имеет право вмешиваться?
На секунду лицо Хёнджина стало совсем закрытым.
— Тогда, — сказал он медленно, — тебе придётся сделать то, чего ты упорно не делаешь. Трезвый, не здесь, не сейчас. Не через «где ты», не через то, что ты влетаешь и разбрасываешь людей.
Он чуть наклонился вперёд:
— Прийти ко мне. И *честно* поговорить. Не про то, где я и с кем я. А про то, что чувствуешь ты и чего хочешь ты. И быть готовым услышать, что я могу этого *не* захотеть.
Феликс усмехнулся криво:
— А сейчас я… что делаю?
— Сейчас ты, — спокойно ответил Хёнджин, — пьяный. И я не собираюсь обсуждать с тобой всё это в таком виде.
Он выдохнул:
— Хотя да. Признаю, меня трясёт не меньше твоего.
Они стояли слишком близко.
Секунда. Две.
В какой‑то момент у Феликса мелькнула идиотская мысль:
*«А если я сейчас сам… наклонюсь?»*
Как Нара минуту назад.
Как он сам в своих фантазиях, которые так и не стали реальностью.
Мысль обожгла.
Он ухмыльнулся самому себе:
— Ты ведь именно этого боишься, да? Что я сейчас… — он чуть склонился вперёд, не дотрагиваясь, только намекая, — сделаю то, что хотела сделать она.
Хёнджин не шелохнулся.
Только челюсть у него напряглась:
— Я боюсь, что ты потом очнёшься, вспомнишь каждый миллиметр — и возненавидишь меня ещё сильнее.
Он чуть отодвинулся, наконец вернув себе привычную дистанцию:
— Я не собираюсь быть твоей ошибкой, сделанной «под градусом».
Феликс ухватился за стену, чувствуя, как земля слегка покачнулась:
— Тогда зачем… тогда всё это? Зачем ты вообще отвечал? В баре. Сообщение. «Какая тебе разница». Зачем ты…
— Потому что я тоже не робот, — отрезал Хёнджин. — И когда человек, которого я несколько месяцев пытался держать, пишет мне «где ты» после того, как послал меня к чёрту…
Он горько усмехнулся:
— …я, как идиот, отвечаю. Хоть и понимаю, что это плохо кончится.
Феликс закрыл глаза на секунду.
Он вдруг очень ясно понял, что именно сейчас делает:
стоит снаружи бара, пьяный, сцепившись с бывшим партнёром, которого сам оттолкнул, и орёт на него за то, что тот посмел сидеть с другой.
Это *точь‑в‑точь* та роль, которую он сам когда‑то проклинал — в исполнении другого человека.
— Я… — голос охрип, — ненавижу себя сейчас так, как…
Он хрипло рассмеялся, почти беззвучно:
— …как когда‑то ненавидел Доена.
Хёнджин посмотрел на него внимательно.
— Разница между тобой и ним, — тихо сказал он, — в том, что ты хотя бы видишь, *что* делаешь.
Он сложил руки на груди:
— Вопрос в том, что ты сделаешь с этим завтра. Не сегодня. Не сейчас. Завтра.
Из бара донёсся голос Нары, зовущий:
— Хэнджин! Ты где?..
Он на секунду прикрыл глаза.
Выдохнул медленно, словно принимая какое‑то маленькое внутреннее решение.
— Я вернусь внутрь, — сказал он. — Отведу её домой. Потому что так правильно. Она пьяна, и я не позволю ей идти одной.
Он взглянул на Феликса:
— *Не* потому, что обязан тебе отчитываться. А потому, что я всё ещё не совсем мудак.
Феликс кивнул, вцепившись пальцами в кирпич:
— Понял.
— А ты, — продолжил Хёнджин, — пойдёшь домой.
Он смерил его взглядом, чуть поморщился:
— В таком состоянии — точно. Один ты сейчас не герой.
Феликс открыл было рот, чтобы возразить, но сил не осталось.
Хёнджин вытащил телефон, что‑то быстро набрал.
Тот тут же завибрировал в кармане у Феликса.
— Я написал Минхо, — спокойно пояснил он. — Чтобы он пришёл и забрал тебя. Или хотя бы довёл домой.
Он чуть усмехнулся:
— Не переживай, твою хрупкую гордость я не сдам. Скажу, что просто увидел, что ты *случайно* здесь.
Феликс выдохнул:
— Ты… всё ещё…
Он не нашёл подходящего слова.
— …делаешь за меня то, что я сам не могу.
Хёнджин устало усмехнулся:
— Привычка.
Он сделал шаг к двери. Остановился, не оборачиваясь:
— Ликс.
— Что? — хрипло.
— Если *завтра* ты всё ещё будешь считать, что имеешь право спрашивать, «какая тебе разница», — приди.
Он слегка повернул голову:
— Трезвый. Не в бар. Не в два часа ночи. И не таща меня за руку.
Феликс кивнул, хотя тот этого не видел:
— Хорошо.
— И имей в виду, — добавил Хёнджин, — мой ответ может тебе не понравиться.
Его голос стал мягче, но не теплее:
— Но он хотя бы будет честным. В отличие от всего, что ты делаешь сейчас.
Он ушёл обратно в бар — ровным шагом, не оглядываясь.
Дверь хлопнула, шум снова вырвался наружу и тут же захлопнулся, как только она закрылась.
Феликс остался у стены.
Один.
С гулом в голове, горечью на языке и ноющими костяшками пальцев, которые до сих пор помнили его запястье.
Телефон в кармане завибрировал.
Сообщение от Минхо:
«Я иду.
Если ты не сдохнешь от стыда раньше — подожди меня у входа.»
Феликс сполз чуть ниже по стене, сел на холодный камень ступенек.
Голова кружилась.
Внутри всё ещё шумело.
*«Сегодня я был Доеном.
Завтра у меня выбор — остаться им или… хоть раз сделать по‑другому».*
Он не знал, хватит ли у него на Завтра мозгов м сИл.
Утро встретило его безжалостно.
Голова болела так, будто внутри кто‑то стучал молотком. Во рту пересохло, желудок ныл, тело было ватным. Но хуже всего било не похмелье.
Хуже всего было помнить вчера.
Обрывки всплывали кусками:
сообщение «где ты»,
ответ «с Нарой. Какая тебе разница»,
бар, шум, её рука на его запястье,
его собственный — грязный, отчаянный — рывок,
холодная стена у входа и спокойный голос Хёнджина: *«Приди завтра. Трезвый».*
Феликс зажмурился, провёл ладонью по лицу.
— Чёрт… — выдохнул он, проклиная себя.
Позора было на несколько жизней вперёд.
И самое мерзкое — он помнил, *что* говорил. Не каждое слово, но суть: ревность, сцена, признание, что «не может смотреть, как ты… с другой».
И фраза Хёна, вбитая в голову, как гвоздь:
*«Если завтра ты всё ещё будешь считать, что имеешь право спрашивать “какая тебе разница” — приди. Трезвый.»*
Он уткнулся затылком в стену, уставившись в потолок.
Прийти.
Как?
С каким лицом? С какими словами? Как будто вчерашнего цирка не было? Как будто он не влетал в бар, не тащил его за руку, не шипел про «вместо меня»?
Мысли путались, каждый вариант казался либо жалким, либо невозможным.
Где‑то на дне памяти всплыло:
*«Если всё вернулось “как раньше” — почему мне так хреново, как никогда?»*
И другая, более свежая, чужая фраза:
*«Ты не обязан перестать чувствовать. Ты обязан перестать действовать так, будто чужие границы для тебя не существуют».*
Он скривился. В голове всплыло лицо Доена — прежнего, липкого, навязчивого.
И Джисон, спокойно, без пафоса, говорящий когда‑то:
— Любая игра кончается, когда хотя бы один перестаёт играть. А чувства — нет.
Он вдохнул поглубже.
— Твою… мать, — выругался он, вспоминая: это ведь Джисон тогда первым предложил «поиграть в пару» — ради безопасности, контроля, плана. Тогда всё казалось логичным. Правильным. Управляемым.
*«Ненастоящие
отношения»,* смеялся Минхо тогда.
*«Фальшивый контракт»,* подхватывал Хёнджин.
Сейчас эта «ненастоящесть» давила сильнее любого реального романа.
Феликс сжал одеяло в кулак.
«Приди завтра.»
*Я должен*, мелькнуло.
*Хотя бы потому, что он прав: либо я перестану быть Доеном, либо так и останусь этим жалким вариантом себя.*
Руки дрожали.
Он долго смотрел на телефон, лежащий на тумбочке.
Ещё дольше — на имя «Хван 🐍» в списке контактов.
Можно было написать.
Спрятаться за текстом.
Сделать вид, что он «случайно рядом» и «можно поговорить, если ты не против».
Он сам от этого варианта передёрнулся.
Если уж он хоть раз в жизни собирается быть честным, то не через серую зону.
Он нажал на звонок.
Гудки тянулись бесконечно.
Раз.
Второй.
Третий.
Сердце билось где‑то в горле.
В какой‑то момент он уже почти надеялся, что никто не возьмёт — и это будет знаком: «Ты уже опоздал. Не приходи».
Нажатие. Щелчок связи.
— Алло? — прозвучал в трубке голос.
Женский.
Не его.
Феликс замер.
— Э… — выдавил он. — Хван?..
— А, — девушка чуть засмеялась, — это… ты, да?
Голос знакомый, хотя он слышал его в основном издалека, в коридорах, в столовой.
Квон Нара.
— Хэнджин сейчас в душе, — легко сказала она, будто обсуждала погоду. — Если надо, я скажу, чтобы он тебе перезвонил, когда выйдет.
Мир внутри него коротко… щёлкнул.
«Сейчас в душе.»
«Она отвечает с *его* телефона.»
«Утро.»
Картинка сложилась без усилий.
Вчера ночью они были в баре.
Пили. Смеялись. Она тянулась к нему с поцелуем. Он не успел решить, позволить ли — его выдернули.
А сегодня утром она берёт его телефон и отвечает за него:
*«Хэнджин сейчас в душе.»*
Не где‑то там, далеко.
Не «он занят».
Не «он на паре».
В душе.
После ночи, которую они, судя по голосу и тону, провели *вместе*.
Феликс почувствовал, как под ногами будто треснул пол.
Где‑то внутри сразу завизжала паническая часть мозга:
*«Может, они просто…»*
*«Может, он просто ночевал у кого‑то…»*
*«Может, она только зашла…»*
Всё это звучало так жалко, что он сам себя возненавидел ещё сильнее.
— Эй, — переспросила Нара, — тебе что‑то срочное? Передать ему?
Голос был обычный, без нападок, без демонстрации победы.
Простой вопрос человека, который *сейчас рядом с ним* настолько, что отвечает за него утром.
Феликс сглотнул. Голос сел:
— Нет… — выдавил он. — Не надо.
Она, кажется, слегка удивилась:
— Точно? Он всё равно скоро выйдет, могу…
— Не говори ему, что я звонил, — перебил он, сам не узнавая, насколько хрипло это прозвучало. — Просто… забудь.
Повисла короткая пауза.
— Ладно, — после небольшой заминки ответила она. — Как хочешь.
— Спасибо, — машинально сказал он и сбросил звонок, даже не дослушав её дыхание в трубке.
Телефон остался в руке — тяжёлый, чужой.
Он уставился в чёрный экран.
*«В душе. Она отвечает с его телефона. Утро.»*
Слова в голове складывались в одно:
*«Они были вместе. По‑настоящему.»*
Не игра.
Не контракт.
Не «мы делаем вид ради безопасности».
Даже не «мы спим на одной кровати, но держим дистанцию».
Это было не про него.
Это было про *них*.
В груди что‑то скрутилось в узел. Так больно, что на секунду он подумал, что сейчас просто вывернет.
Феликс откинулся на спинку кровати, уставился в потолок.
*«Вот и всё.»*
Не пафосный «конец».
Не «можно ли всё ещё что‑то вернуть».
Просто чёткое, холодное осознание: он протянул, промедлил, порвал, оттолкнул — и кто‑то другой занял то место, которое он так и не решился по‑настоящему занять.
Не фальшивой бумажкой. Не словом «контракт». Не «игрой в пару».
Она пришла с обычной, человеческой любовью, которая давно жила в ней.
Он — пришёл с бардаком в голове и песнями про «какая мне разница» до того, как ему её задали.
И теперь *он* был тем, кто стоит снаружи и слышит, что тот, кого он любит, сейчас моет голову в чужом душе. После ночи, когда кто‑то другой имел право лежать рядом.
Губы сами сложились в кривую усмешку.
— Ну, поздравляю, Ликс, — прошептал он себе. — Доигрался.
Слова ударили глухо, без театра.
Он долго лежал так, не двигаясь.
Потом медленно сел, опустил ноги на пол.
Было ощущение, будто внутри него что‑то провалилось на пару этажей ниже.
Пустота — не потому, что там ничего нет, а потому что всё, что было, обрушилось.
Но где‑то в этой пустоте тихо, очень тихо, шевельнулась другая мысль:
*«Жить всё равно придётся.»*
Не красиво.
Не гордо.
Не «я всё исправлю и верну».
А просто — день за днём.
Без утренних звонков, в которые отвечает он.
Без сообщений «ты где».
Без права спрашивать «с кем ты».
Феликс провёл руками по лицу ещё раз, глубоко выдохнул.
— Он… выбрал, — вслух сказал он, будто нужно было это услышать от самого себя. — И я… тоже выбирал. Не выбирать.
Уголки губ дрогнули.
— Значит, вот результат.
Фраза «приди завтра» потеряла смысл.
Того «завтра», которое ему предлагал Хёнджин, уже не существовало.
Он опоздал не на день — на целый кусок жизни.
И всё же, пока он сидел на краю кровати, с пульсирующей головой и выжженной грудью, вдруг стало чуть‑чуть яснее:
*Он потерял. По‑настоящему.*
Не «временно оттолкнул».
Не «сделал больно, но ещё можно склеить».
А **потерял**.
И от этой честности было не легче.
Но впервые за всё это время — не липко, не мутно, а чисто больно.
Жить дальше всё равно придётся.
Не ради кого‑то.
Не чтобы «когда‑нибудь ему стало жалко».
А просто потому, что утро всё равно приходит — даже если в ответ на
Феликс не появлялся в университете уже несколько дней.
В столовой за привычным столом теперь сидели только двое — Минхо и Джисон. Тарелки, подносы, случайные разговоры. Пустое место напротив будто светилось неоном: *«здесь должен был быть кто‑то ещё»*.
— Вот так вот и теряются друзья, — хмыкнул Минхо, ковыряя вилкой макароны. — Оставили бедного, одинокого, всеми покинутого Минхо. Сбежали — и на кого? На кого?! На скуку и страдания.
Подзатыльник прилетел настолько отработанно, что он даже не удивился.
— Не драматизируй, — устало сказал Джисон. — Ты-то точно не покинутый.
— Меня эмоционально покинули, — надменно поправил тот, потирая затылок. — Это гораздо хуже.
Но даже за этой привычной перебранкой чувствовалось: им обоим неспокойно.
Сохён однажды подошла к ним сама.
На большой перемене, прижимая к груди учебник, с хмурым лицом.
— Вы… — она помялась, — вы не знаете, где Феликс?
Минхо сразу посерьёзнел, откинулся на стуле:
— А он тебе тоже не отвечает?
Она тихонько кивнула:
— Ни на звонки, ни на сообщения. В сети его тоже нет. Я… чуть переживаю.
— Мы тоже, — честно сказал Джисон. — Дома его нет. Только записка, что уезжает на некоторое время и просит не переживать.
Сохён опустила глаза, прикусила губу:
— Понятно… — и добавила чуть слышно: — Как будто не он это просит.
Она ушла — на одну ногу чуть опираясь осторожнее, чем на другую, но уже уверенно, без прежней шаткости.
Минхо проводил её взглядом, помолчал:
— Знаешь, — протянул он, — меня пугает, что оба наших главных катастрофщика исчезли из орбиты друг друга одновременно.
Он цокнул языком:
— И Доен, больно нормальный, как ни странно.
Они с Джисоном не говорили вслух того, что крутилась у обоих в голове:
*что‑то произошло между Феликсом и Хёнджином*.
Потому что и Хван вёл себя так, будто внутри у него выгорели все лампочки разом.
Он ходил по кампусу, как тень.
Без привычной насмешливой улыбки.
Без острых комментариев.
Без того холодного, но живого огня в глазах.
Взгляд у него стал тяжёлым, потускневшим.
Под глазами легли тёмные круги, как у человека, который несколько ночей подряд почти не спал.
Даже его привычная «маска» — вежливая, ровная, контролирующая — выглядела потрескавшейся.
И вот в один из таких дней, на обеде, случилось то, чего никто не ожидал.
Хёнджин не пошёл к своему новому столу.
Не сел с одногруппниками.
Не занял место рядом с Нарой.
Он поднёс поднос и молча опустился на стул рядом с Минхо.
Тот вздёрнул брови, и, конечно, не удержался:
— Ничего себе. Неужели друг старый оказался нужнее новых? Решил вспомнить, как это — сидеть с теми, кто тебя по-настоящему ценит?
Джисон ткнул его в бок ногой под столом:
— Мин.
Но Хёнджина это, кажется, вообще не задело.
Он сел, поставил поднос, сцепил пальцы на столе. Посмотрел сначала на одного, потом на другого.
Голос у него, когда он заговорил, был хриплым, будто он ночью больше курил, чем спал:
— Где Феликс?
Никаких обводных манёвров.
Никаких «как вы» и «как дела».
Прямой вопрос, сказанный так, будто это единственное, что его сейчас интересует.
Минхо прикусил язык.
Роль шута, привычная, любимая, внезапно оказалась не по размеру.
Ответил Джисон.
Он пожал плечами, честно:
— Не знаем.
Подумал — и добавил:
— Последний раз я его видел… в то утро после бара.
Взгляд Хёнджина стал ещё тяжелее.
— В какое утро? — уточнил он. — Конкретно.
— Когда ты… — Джисон на секунду замялся, — когда вы оба были немного… не в лучшей форме.
Минхо фыркнул:
— Он был *не немного*, а полностью в форме «говно под забором», если точнее.
— Минхо, — одёрнул его Джисон.
Тот откинулся, поднял ладони, сдаваясь:
— Ладно, ладно.
Джисон продолжил:
— Он тогда… кажется, хотел тебе позвонить. Он даже, по‑моему, звонил. Потом вернулся в комнату — полностью мрачный. Провалялся весь день, даже не ел толком. А на следующий — уехал.
Он опустил глаза:
— Записку оставил. Что уезжает на некоторое время и просит не переживать.
Тишина за столом стала плотной.
Хёнджин нахмурился, но не в своём обычном «я сейчас разберусь с миром», а в растерянном, почти человеческом.
— Позвонить… — повторил он. — Мне?
— Ну а кому ещё? — тихо сказал Минхо. — В таком виде он точно не маме звонил.
Хёнджин выдохнул, нахмурился ещё сильнее.
— Я не… — он осёкся. — Я не разговаривал с ним по телефону.
В его голосе было не отрицание, а искреннее недоумение.
Он медленно вытащил из кармана телефон, разблокировал, ткнул пару раз по экрану, ушёл в журнал звонков.
Глаза быстро пробежались по списку.
Потом зацепились.
Замерли.
— Чёрт, — сорвалось у него негромко.
Он чуть отодвинул телефон от лица, смотря на строчку так, будто та могла изменить текст по его воле.
Действительно был пропущенный не просто звонок — *разговор*.
Три дня назад.
Утром.
«Ли Феликс» — входящий.
Длительность: минута тридцать с чем‑то.
Пальцы у него на секунду сжались на корпусе телефона так, что костяшки побелели.
— Я… не брал, — глухо сказал он, больше себе, чем им. — Я… не разговаривал с ним.
— Но в логе…
— Я вижу, — резко оборвал он Минхо.
Он медленно втянул воздух, снова посмотрел на дату, на время. Начал соотносить.
Утро. Тот день.
В памяти всплыло:
они с Нарой шли в университет вместе — она поймала его у входа в кампус, чуть ли не повиснув с весёлым «ты как раз вовремя».
По пути она что‑то рассказывала, он слушал вполуха.
Потом — «я отойду в туалет, подожди здесь» — телефон он оставил на столике рядом с её сумкой. Сам ушёл, не думая ни о чём.
Вернулся — она уже листала ленту на *его* телефоне, смутившись, мол, «я только время посмотрела, извини». Но он тогда не придал этому значения.
Именно тогда по времени и стоял этот разговор.
Полторы минуты.
Полторы минуты, в которые он «точно никому не отвечал».
Мысль, как ледяной осколок, медленно проткнула голову:
*«Если отвечал не он… значит, кто?»*
Он уже знал ответ.
Nara.
Тот же мягкий, лёгкий женский голос, который ответил бы любому, позвонившему ему в то утро.
Таким же ровным тоном, без злого умысла, но с едва заметной интонацией:
«Он занят. Если надо — передам».
Что она сказала Феликсу?
«Хэнджин сейчас в душе»?
«Он не может говорить»?
«Если надо — перезвонит»?
И что он попросил?
*«Не говори ему, что я звонил».*
Картинки начали складываться:
бар, сцена у стены, «приди завтра»;
утро, звонок;
женский голос в трубке, чужая честность;
записка «уезжаю. не переживайте».
Хёнджин выругался вслух — на этот раз гораздо грубее, чем позволял себе при других.
Стул со скрипом отодвинулся по полу.
Он резко поднялся, движение было рваным, как сорвавшийся провод.
— Эй, — опомнился Минхо. — Ты куда?
— Разбираться, — бросил тот, уже отворачиваясь.
— С кем? — вскочил и Минхо. — С Нарой? С ним? С собой?
— Со *всем этим дерьмом*, — отрезал Хёнджин.
И, не дожидаясь их реакции, сорвался с места.
Минхо и Джисон остались сидеть, ошарашенно глядя ему вслед.
— Я правильно понял, — медленно произнёс Минхо, — или у нас официально начался новый сезон сериала «Кто кому что не сказал и кто кого не дослушал»?
Джисон провёл ладонью по лицу:
— Похоже.
Он бросил взгляд на пустое место напротив.
Феликса не было.
Хёнджин, наконец, начал *шевелиться*.
А между ними — одна минута тридцать секунд утра, в которую кто‑то ответил за другого.
И от этого маленького, нелепого факта сейчас
Никогда в жизни Хёнджин не думал, что окажется в такой ситуации: ему *нужен* Ли Доен.
Но именно к нему он и побежал.
Не к кураторам, не к общему чату, не к знакомым с потока.
К человеку, которого сам когда‑то хотел держать подальше от Феликса любой ценой — и который при этом знал о нём больше, чем кто бы то ни было.
Доен нашёлся в аудитории, где шёл какой‑то семинар. Не на паре — рядом, у окна, с тетрадкой и ноутбуком. Он что‑то помечал на полях, не особенно вовлекаясь в общий шум.
Хёнджин ввалился почти без стука, игнорируя несколько недовольных взглядов и удивлённый жест преподавателя у двери. Не извинился. Просто нашёл глазами нужного человека.
— Можно на минуту, — сказал он, даже не пытаясь сделать голос вежливее.
Доен поднял голову.
Увидел лицо Хвана — бледное, с тенью под глазами, сжатыми губами — и молча закрыл тетрадь.
— Выйду, — коротко бросил он в сторону аудитории. Преподаватель только махнул рукой — занятие и так шло к концу.
Они вышли в коридор.
Дверь захлопнулась, приглушив голоса.
Несколько секунд они просто стояли друг напротив друга.
Эта картинка была слишком странной:
двое, которые привыкли стоять *по разные стороны* Феликса, внезапно оказались в одной точке — без него.
— Что случилось? — первым спросил Доен. Без язвительности, без обороны. Просто по сути.
Хёнджин коротко, почти рывком выдохнул:
— Ты… лучше всех знаешь, где он может быть, если ему… — он запнулся, — совсем хреново.
Он встретил его взгляд прямо:
— Мне нужно это место.
Ни «пожалуйста», ни «извини за всё, что было».
Но в голосе прозвучало такое отчаяние, что вежливые слова были уже лишними.
Доен слегка приподнял брови:
— Ли Хёнджин пришёл ко мне за помощью. День явно интересный.
Хёнджин дёрнул щекой:
— Не тяни. Времени нет.
Доен смотрел на него несколько секунд — прицельно, изучающе.
Он видел перед собой не того ледяного «стража», который когда‑то стоял между ним и Феликсом, а человека, у которого трещит всё внутри.
Вздохнул.
— Если ему совсем… очень плохо, — тихо сказал он, — есть одно место.
Немного помолчал и добавил:
— Храм на холме. За старым парком. Ты знаешь?
Хёнджин кивнул. Смутно представлял: маленький храм с кедрами вокруг, туда иногда ходили бабушки из округи.
— Его родители, — продолжил Доен, — часто туда ездили. Ещё до аварии.
Слова прозвучали осторожно, без привычной мягкой сладости: просто факт.
— Они погибли семь лет назад. С тех пор он иногда туда поднимается. Когда совсем… — он чуть повёл плечом, подбирая слово, — когда надо всё разложить по полкам. Или когда он решает, что вообще дальше делать.
Хёнджин сжал телефон в руке.
Эту деталь он не знал.
Он знал, как Феликс смеётся, как ругается, как сжимает вилку в столовой, как трясутся у него руки, когда он врёт, что «всё нормально».
Но не знал, куда он уходит, когда мир рушится до основания.
А Доен знал.
И сейчас просто отдавал ему эту информацию.
— Ты уверен, что он там? — спросил Хёнджин.
— Нет, — честно ответил Доен. — Но если он написал, что уезжает и просит не переживать — значит, у него внутри такой бардак, что он не знает, куда себя деть.
Он посмотрел в сторону окна:
— В такие моменты он либо закрывается в комнате и никого не пускает. Либо… едет туда. К тем, кого уже не вернуть.
В горле у Хёнджина что‑то болезненно дёрнулось.
— Спасибо, — выдохнул он.
Развернулся уже, чтобы уйти, но Доен окликнул:
— Хван.
Он остановился, чуть обернулся.
— Если ты… — Доен чуть усмехнулся краем губ, — если ты сейчас туда бежишь, чтобы снова решать за него, что ему чувствовать и с кем ему быть…
Он покачал головой:
— Не делай. Там он это не примет.
Хёнджин прищурился:
— Зачем тогда ты мне говоришь?
— Потому что, — просто ответил Доен, — если ты *не* пойдёшь, он, возможно, окончательно решит, что ты его вычеркнул.
Он пожал плечами:
— А если пойдёшь — решать всё равно будете вы двое. Не я. Не Нара. Не контракт.
Повисла пауза. Неприятная, но честная.
— И ещё, — добавил Доен тише. — Не вздумай там на него орать, как в коридоре. Это место — не для этого.
Он сказал это не как соперник.
Как человек, который однажды уже прошёл свой личный ад и очень не хотел, чтобы кто‑то повторил его маршрут.
Хёнджин кивнул.
— Понял, — коротко бросил он.
И побежал.
В буквальном смысле.
Спустился по лестнице почти бегом, выскочил из корпуса. Холодный воздух ударил в лицо, но он даже не замедлил шаг.
Храм на холме казался отсюда маленьким силуэтом, врезанным в небо.
Расстояние, которое он никогда раньше не замечал, теперь казалось бесконечно длинным.
Каждый шаг гудел в висках:
*«Он там. Возможно.
Он один. Опять из‑за меня.
Или из‑за нас обоих.»*
Впервые за долгое время Хёнджин бежал не *от* кого‑то и не *за* кем‑то в гневе.
Он бежал туда, где, возможно, Феликс в одиночестве пытался в тысячный раз собрать себя
Храм на холме встретил тишиной.
Воздух пах хвоей и сырой землёй, где‑то позвякивал колокольчик, но за зданием, между деревьями, было почти безлюдно и очень спокойно.
Хёнджин обошёл храм по тропинке и сразу увидел его.
Феликс сидел на старой лавочке между двумя тонкими стволами. Голова чуть запрокинута, лицо поднято к небу, глаза закрыты. Руки спокойно лежат на коленях, пальцы не дёргаются, не сжимаются.
Слишком умиротворённый, как для человека, которого он знал.
У Хёнджина внутри всё болезненно сжалось.
Он секунду просто смотрел — следил за ровным дыханием, за тем, как грудь поднимается и опускается.
Потом выдохнул, опустил взгляд на сжатую в руке коробку — персиковый сок, их дурацкая традиция — и подошёл ближе.
Сел рядом. Лавочка тихо скрипнула.
Феликс чуть шевельнулся, открыл один глаз, как ленивый кот. Увидел его — распахнул оба.
— …Что ты здесь делаешь? — спросил он, искренне удивлённо.
Хёнджин посмотрел вперёд, на тропинку:
— Пришёл, — спокойно ответил он, — чтобы перестать молчать.
Он поставил между ними на лавочку маленькую коробку персикового сока.
Розовый фрукт на упаковке смотрел в их сторону почти издевательски.
Феликс уставился на неё, углы губ дёрнулись:
— Ты… серьёзно?
Хрипло усмехнулся. — Святое место, лучший кандидат на извинения — и ты приносишь *это*?
— Я приношу то, — спокойно сказал Хёнджин, — что всегда стояло рядом с тобой, когда мы были «мы».
Он подвинул сок чуть ближе:
— У нас это был язык. Ты его ненавидел, я его навязывал. Но он был *наш*.
Феликс взял коробку в руку, вертя её:
— Ты до конца дней будешь ассоциироваться у меня с самым мерзким вкусом в мире, ты в курсе?
— Именно на это и расчёт, — кивнул Хёнджин.
Они немного помолчали.
— Я… — начал Феликс, не поднимая глаз, — про бар. Я влетел, как ненормальный, притащил тебя…
Он поморщился:
— Я вёл себя, как…
— Не начинай, — перебил его Хёнджин тихо, но твёрдо. — Я туда пришёл не за тем, чтобы ты меня по кругу извинялся.
Он повернулся к нему:
— У меня один вопрос. Точнее — сначала один.
Вздохнул:
— Почему ты не пришёл на следующий день?
Феликс моргнул:
— К тебе?
— К кому же ещё, — сухо отозвался он. — Я сказал: если завтра ты всё ещё считаешь, что имеешь право спрашивать «какая тебе разница», — приходи трезвый. Поговорим.
Он прищурился:
— Ты не пришёл. Но ты *звонил*.
Феликс чуть вздрогнул, сжал коробку в пальцах:
— Ты… видел?
— В журнале, — кивнул Хёнджин. — Три дня назад. Утро. Минута с чем‑то.
Глаза у него потемнели:
— Я в это время *не брал* трубку. Я тогда отошёл в туалет. Никуда не «в душ», не «спать» — просто… ушёл на пару минут. Телефон оставил на столе. С Нарой.
Феликс опустил взгляд ещё ниже.
Горло перехватило от воспоминания:
— Я… набрал. Долго… решался.
Глухо усмехнулся:
— Хотел… не как в баре. Нормально. Спросить, когда… можно прийти.
Он выдохнул:
— А ответила она. Сказала, что ты отошёл. Если надо, передаст.
Плечи чуть дёрнулись:
— Я сказал — не надо. Не говори ему, что я звонил.
— И решил всё за меня, — тихо констатировал Хёнджин. Без яда, просто факт.
Феликс горько усмехнулся:
— Ты бы тоже.
Он поднял взгляд:
— Вчера вы в баре. Она лезет тебя целовать. Сегодня утром она отвечает с твоего телефона. Я сделал один плюс один.
Пожав плечами:
— Вышло «вы вместе». Я… решил, что для меня уже всё кончилось. Честно.
Хёнджин долго не отводил взгляда.
— Знаешь, что смешно? — произнёс он наконец. — В тот момент, когда ты *наконец-то* набрал меня, я реально просто стоял у раковины и думал, что жрёшь ты меня изнутри.
Криво усмехнулся:
— Я тогда даже не успел подумать, что кто‑то может позвонить. Просто оставил телефон. Вернулся — она смущённо сказала, что «там ничего важного». Я поверил.
Опустил глаза:
— Ошибка. Моя.
— Моя тоже, — тихо сказал Феликс. — Я… в какой‑то момент понял, что я себя веду, как старый Доен. Следил, додумывал, строил из обрывков… и опять убежал.
Они ненадолго замолчали.
Ветер шевельнул листву над головами. Храм за спиной был просто фоном — не гнетущим, а охватывающим.
— Ликс, — сказал Хёнджин чуть мягче. — Я был зол на тебя за бар. Злость живая, настоящая.
Он криво улыбнулся:
— Но всё равно ждал. В тот день. И на следующий тоже. Ждал, что ты придёшь *сам*, без бутылки, без «где ты», без врываний.
Плечи у него чуть опустились:
— Не дождался. И решил, что это твой ответ.
Феликс посмотрел на него исподлобья:
— Я тоже… решил за тебя. Что твой ответ — в её голосе.
Уголки губ дрогнули:
— Мы великие стратеги.
— Да, — кивнул Хёнджин. — Только оба в разные стороны смотрели.
Он перевёл взгляд на его руку с соком:
— Ладно. Есть вещи, которые мы оба напортачили. Но есть одна, в которой я точно не собираюсь отступать.
Выдохнул:
— Я люблю тебя. Не как «подопечного», не как «проект для спасения». Просто — люблю. Со всеми твоими загонами, бегством, сценами в баре и этой мерзкой привычкой всё обесценивать.
Глаза у него чуть смягчились:
— И да. Мне нравится, что ты позволяешь мне держать тебя. Решать за тебя, когда ты сам не можешь. Тянуть, когда ты падаешь.
Феликс сжал губы, потом хрипло усмехнулся:
— Я… тоже тебя люблю.
Пальцами постучал по коробке:
— И если уж честно — мне нравится, когда ты держишь. Когда твоя рука на моём запястье, когда ты говоришь «нет», когда встаёшь между мной и очередной пропастью.
Он пожал плечами:
— Да, я ору, что ты задолбал. Но без этого… мне страшно.
Хёнджин кивнул, словно фиксируя окончательно то, что и так уже знал:
— Тогда, — сказал он, — давай перестанем притворяться, что это игра и «контракт».
Он развернулся к нему почти полностью:
— Если мы вместе — то по‑настоящему. С тем, что я иногда буду твоим тормозом. А ты — тем, ради кого я вообще всё это делаю. Не ради плана. Не ради контракта. Ради тебя.
Феликс перевёл взгляд с него на сок и обратно:
— То есть… ты сейчас мне предлагаешь… быть вместе. Нормально?
— Ненормально, но честно, — поправил Хёнджин. — Нашей версией «нормально».
Уголки губ дрогнули:
— С моими заскоками и твоими. С тем, что я всё ещё буду хватать тебя, когда нужно. Но *ты будешь знать*, что это потому, что ты мой, а не потому, что у нас бумажка подписана.
Феликс тихо выдохнул, и в этом выдохе было больше облегчения, чем он готов был признать:
— Я согласен.
Потом прищурился:
— Но у меня одно условие.
— Говори, — кивнул Хёнджин.
— Если ты решаешь за меня — ты говоришь об этом *мне*. Не скрываешь, не прячешь за «надо», не делаешь вид, что это просто так сложилось.
Он посмотрел прямо:
— Я хочу знать, что это ты меня держишь. Осознанно.
— Договорились, — ответил Хёнджин без паузы. — А у меня к тебе одно.
Мягко усмехнулся:
— Если тебе плохо — не жди, пока тебя доведёт до бара. Не превращайся в тень за колонной. Приходи сам. Или хотя бы звони, когда я рядом с телефоном, а не оставляю его кому попало.
Феликс невольно фыркнул:
— Это звучит слишком разумно для нас.
— Учиться придётся, — пожал плечами Хёнджин.
Он протянул руку и легонько обхватил его запястье.
Просто взял — без рывка, без давления. Пальцы легли туда, где бился пульс.
Феликс не только не отдёрнулся — наоборот, чуть расслабил руку, почти незаметно двинулся ближе.
— Вот, — пробормотал он. — Вот этого мне и не хватало.
Угрюмый смешок:
— Твоей хватки, которую я официально ненавижу, а неофициально — без неё как без кожи.
— Я знаю, — тихо сказал Хёнджин. — Мне тоже её не хватало.
Он коснулся пальцем сгиба на коробке сока, заломив привычный уголок:
— Слушай. Новое правило.
Посмотрел ему в глаза:
— Если у нас опять всё едет в ад — мы не убегаем в разные стороны. Мы поднимаемся сюда. И я приношу этот дурацкий персиковый сок. Это будет наш сигнал: «я пришёл говорить честно».
Феликс усмехнулся:
— То есть этот вкус будет сигналом «сейчас будет неприятный душевный разговор»?
— Да, — кивнул Хёнджин. — И одновременно — напоминанием, что даже когда всё отвратительно, мы всё равно сидим рядом.
Феликс вдохнул, проткнул фольгу трубочкой и сделал маленький глоток.
Скривился:
— Как был отвратителен, так и остался.
— А мы, — заметил Хёнджин, — как были упёртыми идиотами, так и остались.
Он чуть наклонился вперёд:
— Но теперь мы хотя бы честно это признаём.
Феликс опустил коробку, посмотрел на него:
— Ещё одно. Я… тогда, в баре… когда тебе чуть не влепила Нара…
Он запнулся, выдохнул:
— Я не жалею, что вытащил тебя. Жалею, что сделал это по‑уродски.
— Я знаю, — кивнул Хёнджин. — И если честно — часть меня тогда была… рада.
Он усмехнулся сам себе:
— Потому что в тот момент я впервые увидел, насколько сильно ты меня не отпустил. Даже когда говорил «отстань».
Феликс хмыкнул:
— Значит, мы оба ревнивые идиоты.
— Зато друг к другу, — согласился он.
Он чуть потянул его за запястье — мягко, давая выбор.
Феликс сам преодолел последние сантиметры.
Поцелуй получился почти тихим — без напора, без театра. Тепло губ, чуть солёный вкус кожи, противный привкус персика где‑то между.
Он отстранился на пару секунд, прикусил губу, чуть улыбнулся:
— Великолепно. Официально. Теперь я уверен, что персики — худший фрукт в мире. И ты — лучшая ассоциация с ними.
— План выполнен, — удовлетворённо сказал Хёнджин.
Он переплёл пальцы с его — уже не хватка, а тёплое, крепкое сцепление.
— Пошли, — сказал он. — Здесь хорошо… но жить нам всё равно внизу.
Феликс встал вместе с ним, сжимая в другой руке мятую коробку.
На спуске он заметно замедлил шаг, так, чтобы их руки не разомкнулись.
Страх от того утра, от чужого голоса в трубке, от бара — никуда не делся мгновенно.
Но рядом шёл человек, чья рука на его запястье больше не казалась ни игрой, ни «проектом».
Это было именно то, чем она всегда и была:
тем, за что он готов был держаться,
и тем, кто, как бы он ни ошибался,
В комнате Джисона и Феликса было по‑домашнему шумно.
Минхо и Джисон, как водится, спорили.
Минхо, развалившись на стуле, с ехидцей комментировал каждое слово.
Джисон сидел на кровати, уже без привычного спокойствия, и явно закипал.
— Я говорю, это статистически невозможно! — раздражённо повторял Джисон. — Ты не можешь *вечно* быть неправ и при этом выглядеть таким уверенным!
— Это талант, — невозмутимо отвечал Минхо. — Не всем же быть скучными правильными ботанами.
— Ты сам ботан, — отрезал Джисон.
— Я — харизматичный ботан, — уточнил тот.
Спор оборвался на полуслове, когда дверь щёлкнула.
В комнату вошли Феликс и Хёнджин.
Не «просто зашли».
Не «случайно вместе».
Феликс — с лёгкой, по‑настоящему тёплой улыбкой в уголке губ.
Хёнджин — спокойный, но с тем смягчённым взглядом, которого они оба давно у него не видели.
И самое главное — они держались за руки. Открыто. Не пряча, не отпуская при виде «свидетелей».
Джисон, который сидел лицом к двери, чуть не подавился воздухом. Локтем с силой ткнул Минхо в бок:
— Это… тебе не кажется? Это… не сон?
Минхо обернулся, оценивающе скользнул взглядом по их сцепленным пальцам, по лицу Феликса, который радостно, но чуть смущённо кивнул, и по Хёнджину, у которого в глазах мелькнуло: «да, я знаю, как это выглядит».
Мин приподнял бровь, ухмыльнулся, встал.
Одну руку сунул в карман брюк, второй привычно хлопнул Хёнджина по плечу:
— Ну что, — протянул он, — поздравляю. Два самых упёртых идиота этого факультета, кажется, наконец-то поняли, что бегать по кругу бессмысленно.
Чуть улыбнулся шире:
— Перестали, говоришь, от друг друга драпать?
Феликс фыркнул, пряча смех в плечо:
— Мы… работаем над этим.
Хёнджин усмехнулся, но не отстранился от его руки на плече. Наоборот, чуть крепче сжал пальцы вокруг ладони Феликса.
— Одни идиоты, значит, разобрались, — продолжил Минхо, разворачиваясь уже лицом к Джисону. — Остался ещё один. Очень ценный экземпляр. Вообще ничего не понимает.
— В смысле? — не понял Джисон, нахмурившись.
— В самом прямом, — вздохнул Минхо, закатив глаза. — Но это долгая история. И явно не на сегодня.
Джисон отмахнулся:
— Ты сам ничего не понимаешь, — буркнул он, но в голосе всё-таки прозвучало облегчение. Вид тех двоих, зашедших *вместе*, явно снимал с него большой кусок тревоги.
— Вот, — Минхо театрально вздохнул, опускаясь обратно на стул. — Серьёзно. Одни идиоты вон уже за руки держатся и глаза открыли. А тут у меня, — кивок в сторону Джисона, — будет тяжёлый случай. Придётся быть ещё умнее, чем обычно.
— Не дай бог, — пробормотал Джисон, но краешком губ всё же улыбнулся.
Феликс тихо рассмеялся, прислоняясь плечом к Хёнджину.
Тот на секунду взглянул на него сбоку — и улыбнулся шире обычного. Пальцы на его руке чуть сильнее сжали его ладонь, как будто фиксируя: *да, это не сон*.
— Так, — деловито сказал Минхо, хлопнув в ладоши. — Раз в нашей комнате любви и идиотизма стало официально больше, предлагаю это отметить. Но! Без баров, сцен и драм.
Он нырнул в тумбочку и достал пару банок пива и бутылку чего‑то покрепче:
— У нас тут, между прочим, цивилизованный столичный отдых. С настолками, а не с попытками вытащить друг друга из‑под столов.
— Я за настолки, — сразу поддержал Джисон. — В бар вы уже без нас сходили, спасибо.
Феликс смущённо кашлянул, Хёнджин чуть поморщился, но тут же кивнул:
— Настолка звучит… безопаснее.
— О, вот это наш человек, — оживился Минхо. — Хочешь, я найду тебе игру, в которой можно контролировать всех и вся? Прямо по профилю.
— Мин, — протянул Феликс, но без укора, скорее с теплом.
— Ладно‑ладно, — Минхо подмигнул. — Сегодня без психоанализа. Сегодня мы просто…
Он оглядел всех четверых:
— …четверо. В одной комнате. Живые. В здравом… ну, почти… уме.
Они расселись:
Феликс и Хёнджин — рядом на его кровати, по‑прежнему не размыкая пальцев;
Минхо — на стуле, уже раскладывая на столе коробку с настольной игрой;
Джисон — напротив, подвигая кружки, закуски и банку пива.
Разлили по чуть‑чуть, без фанатизма.
Кубики загремели по столу, карточки зашуршали.
Шутки, подколы, привычные перепалки постепенно вернули в комнату то чувство «своих», которое так давно было треснувшим.
В какой‑то момент Феликс поймал себя на том, что просто смотрит на их троих и улыбается. Без напряжения. Без ож
идания удара.
Хёнджин, словно почувствовав взгляд, повернулся к нему. Их руки всё это время оставались сцепленными — просто так, без «зачем» и «почему».
— Завтра, — вдруг сказал Джисон, сбрасывая на стол неудачный ход, — у нас же выходной.
— О, точно, — оживился Минхо. — Предлагаю официально объявить день…
Он задумался:
— Я в это время *не брал* трубку. Я тогда отошёл в туалет. Никуда не «в душ», не «спать» — просто… ушёл на пару минут. Телефон оставил на столе. С Нарой.
Феликс опустил взгляд ещё ниже.
Горло перехватило от воспоминания:
— Я… набрал. Долго… решался.
Глухо усмехнулся:
— Хотел… не как в баре. Нормально Спросить, когда… можно прийти.
Он выдохнул:
— А ответила она. Сказала, что ты отошёл. Если надо, передаст.
Плечи чуть дёрнулись:
— Я сказал — не надо. Не говори ему, что я звонил.
— И решил всё за меня, — тихо констатировал Хёнджин. Без яда, просто факт.
Феликс горько усмехнулся:
— Ты бы тоже.
Он поднял взгляд:
— Вчера вы в баре. Она лезет тебя целовать. Сегодня утром она отвечает с твоего телефона. Я сделал один плюс один.
Пожав плечами:
— Вышло «вы вместе». Я… решил, что для меня уже всё кончилось. Честно.
Хёнджин долго не отводил взгляда.
— Знаешь, что смешно? — произнёс он наконец. — В тот момент, когда ты *наконец-то* набрал меня, я реально просто стоял у раковины и думал, что жрёшь ты меня изнутри.
Криво усмехнулся:
— Я тогда даже не успел подумать, что кто‑то может позвонить. Просто оставил телефон. Вернулся — она смущённо сказала, что «там ничего важного». Я поверил.
Опустил глаза:
— Ошибка. Моя.
— Моя тоже, — тихо сказал Феликс. — Я… в какой‑то момент понял, что я себя веду, как старый Доен. Следил, додумывал, строил из обрывков… и опять убежал.
Они ненадолго замолчали.
Ветер шевельнул листву над головами. Храм за спиной был просто фоном — не гнетущим, а охватывающим.
— Ликс, — сказал Хёнджин чуть мягче. — Я был зол на тебя за бар. Злость живая, настоящая.
Он криво улыбнулся:
— Но всё равно ждал. В тот день. И на следующий тоже. Ждал, что ты придёшь *сам*, без бутылки, без «где ты», без врываний.
Плечи у него чуть опустились:
— Не дождался. И решил, что это твой ответ.
Феликс посмотрел на него исподлобья:
— Я тоже… решил за тебя. Что твой ответ — в её голосе.
Уголки губ дрогнули:
— Мы великие стратеги.
— Да, — кивнул Хёнджин. — Только оба в разные стороны смотрели.
Он перевёл взгляд на его руку с соком:
— Ладно. Есть вещи, которые мы оба напортачили. Но есть одна, в которой я точно не собираюсь отступать.
Выдохнул:
— Я люблю тебя. Не как «подопечного», не как «проект для спасения». Просто — люблю. Со всеми твоими загонами, бегством, сценами в баре и этой мерзкой привычкой всё обесценивать.
Глаза у него чуть смягчились:
— И да. Мне нравится, что ты позволяешь мне держать тебя. Решать за тебя, когда ты сам не можешь. Тянуть, когда ты падаешь.
Феликс сжал губы, потом хрипло усмехнулся:
— Я… тоже тебя люблю.
Пальцами постучал по коробке:
— И если уж честно — мне нравится, когда ты держишь. Когда твоя рука на моём запястье, когда ты говоришь «нет», когда встаёшь между мной и очередной пропастью.
Он пожал плечами:
— Да, я ору, что ты задолбал. Но без этого… мне страшно.
Хёнджин кивнул, словно фиксируя окончательно то, что и так уже знал:
— Тогда, — сказал он, — давай перестанем притворяться, что это игра и «контракт».
Он развернулся к нему почти полностью:
— Если мы вместе — то по‑настоящему. С тем, что я иногда буду твоим тормозом. А ты — тем, ради кого я вообще всё это делаю. Не ради плана. Не ради контракта. Ради тебя.
Феликс перевёл взгляд с него на сок и обратно:
— То есть… ты сейчас мне предлагаешь… быть вместе. Нормально?
— Ненормально, но честно, — поправил Хёнджин. — Нашей версией «нормально».
Уголки губ дрогнули:
— С моими заскоками и твоими. С тем, что я всё ещё буду хватать тебя, когда нужно. Но *ты будешь знать*, что это потому, что ты мой, а не потому, что у нас бумажка подписана.
Феликс тихо выдохнул, и в этом выдохе было больше облегчения, чем он готов был признать:
— Я согласен.
Потом прищурился:
— Но у меня одно условие.
— Говори, — кивнул Хёнджин.
— Если ты решаешь за меня — ты говоришь об этом *мне*. Не скрываешь, не прячешь за «надо», не делаешь вид, что это просто так сложилось.
Он посмотрел прямо:
— Я хочу знать, что это ты меня держишь. Осознанно.
— Договорились, — ответил Хёнджин без паузы. — А у меня к тебе одно.
Мягко усмехнулся:
— Если тебе плохо — не жди, пока тебя доведёт до бара. Не превращайся в тень за колонной. Приходи сам. Или хотя бы звони, когда я рядом с телефоном, а не оставляю его кому попало.
Феликс невольно фыркнул:
— Это звучит слишком разумно для нас.
— Учиться придётся, — пожал плечами Хёнджин.
Он протянул руку и легонько обхватил его запястье.
Просто взял — без рывка, без давления. Пальцы легли туда, где бился пульс.
Феликс не только не отдёрнулся — наоборот, чуть расслабил руку, почти незаметно двинулся ближе.
— Вот, — пробормотал он. — Вот этого мне и не хватало.
Угрюмый смешок:
— Твоей хватки, которую я официально ненавижу, а неофициально — без неё как без кожи.
— Я знаю, — тихо сказал Хёнджин. — Мне тоже её не хватало.
Он коснулся пальцем сгиба на коробке сока, заломив привычный уголок:
— Слушай. Новое правило.
Посмотрел ему в глаза:
— Если у нас опять всё едет в ад — мы не убегаем в разные стороны. Мы поднимаемся сюда. И я приношу этот дурацкий персиковый сок. Это будет наш сигнал: «я пришёл говорить честно».
Феликс усмехнулся:
— То есть этот вкус будет сигналом «сейчас будет неприятный душевный разговор»?
— Да, — кивнул Хёнджин. — И одновременно — напоминанием, что даже когда всё отвратительно, мы всё равно сидим рядом.
Феликс вдохнул, проткнул фольгу трубочкой и сделал маленький глоток.
Скривился:
— Как был отвратителен, так и остался.
— А мы, — заметил Хёнджин, — как были упёртыми идиотами, так и остались.
Он чуть наклонился вперёд:
— Но теперь мы хотя бы честно это признаём.
Феликс опустил коробку, посмотрел на него:
— Ещё одно. Я… тогда, в баре… когда тебе чуть не влепила Нара…
Он запнулся, выдохнул:
— Я не жалею, что вытащил тебя. Жалею, что сделал это по‑уродски.
— Я знаю, — кивнул Хёнджин. — И если честно — часть меня тогда была… рада.
Он усмехнулся сам себе:
— Потому что в тот момент я впервые увидел, насколько сильно ты меня не отпустил. Даже когда говорил «отстань».
Феликс хмыкнул:
— Значит, мы оба ревнивые идиоты.
— Зато друг к другу, — согласился он.
Он чуть потянул его за запястье — мягко, давая выбор.
Феликс сам преодолел последние сантиметры.
Поцелуй получился почти тихим — без напора, без театра. Тепло губ, чуть солёный вкус кожи, противный привкус персика где‑то между.
Он отстранился на пару секунд, прикусил губу, чуть улыбнулся:
— Великолепно. Официально. Теперь я уверен, что персики — худший фрукт в мире. И ты — лучшая ассоциация с ними.
— План выполнен, — удовлетворённо сказал Хёнджин.
Он переплёл пальцы с его — уже не хватка, а тёплое, крепкое сцепление.
— Пошли, — сказал он. — Здесь хорошо… но жить нам всё равно внизу.
Феликс встал вместе с ним, сжимая в другой руке мятую коробку.
На спуске он заметно замедлил шаг, так, чтобы их руки не разомкнулись.
Страх от того утра, от чужого голоса в трубке, от бара — никуда не делся мгновенно.
Но рядом шёл человек, чья рука на его запястье больше не казалась ни игрой, ни «проектом».
Это было именно то, чем она всегда и была:
тем, за что он готов был держаться,
и тем, кто, как бы он ни ошибался,
В комнате Джисона и Феликса было по‑домашнему шумно.
Минхо и Джисон, как водится, спорили.
Минхо, развалившись на стуле, с ехидцей комментировал каждое слово.
Джисон сидел на кровати, уже без привычного спокойствия, и явно закипал.
— Я говорю, это статистически невозможно! — раздражённо повторял Джисон. — Ты не можешь *вечно* быть неправ и при этом выглядеть таким уверенным!
— Это талант, — невозмутимо отвечал Минхо. — Не всем же быть скучными правильными ботанами.
— Ты сам ботан, — отрезал Джисон.
— Я — харизматичный ботан, — уточнил тот.
Спор оборвался на полуслове, когда дверь щёлкнула.
В комнату вошли Феликс и Хёнджин.
Не «просто зашли».
Не «случайно вместе».
Феликс — с лёгкой, по‑настоящему тёплой улыбкой в уголке губ.
Хёнджин — спокойный, но с тем смягчённым взглядом, которого они оба давно у него не видели.
И самое главное — они держались за руки. Открыто. Не пряча, не отпуская при виде «свидетелей».
Джисон, который сидел лицом к двери, чуть не подавился воздухом. Локтем с силой ткнул Минхо в бок:
— Это… тебе не кажется? Это… не сон?
Минхо обернулся, оценивающе скользнул взглядом по их сцепленным пальцам, по лицу Феликса, который радостно, но чуть смущённо кивнул, и по Хёнджину, у которого в глазах мелькнуло: «да, я знаю, как это выглядит».
Мин приподнял бровь, ухмыльнулся, встал.
Одну руку сунул в карман брюк, второй привычно хлопнул Хёнджина по плечу:
— Ну что, — протянул он, — поздравляю. Два самых упёртых идиота этого факультета, кажется, наконец-то поняли, что бегать по кругу бессмысленно.
Чуть улыбнулся шире:
— Перестали, говоришь, от друг друга драпать?
Феликс фыркнул, пряча смех в плечо:
— Мы… работаем над этим.
Хёнджин усмехнулся, но не отстранился от его руки на плече. Наоборот, чуть крепче сжал пальцы вокруг ладони Феликса.
— Одни идиоты, значит, разобрались, — продолжил Минхо, разворачиваясь уже лицом к Джисону. — Остался ещё один. Очень ценный экземпляр. Вообще ничего не понимает.
— В смысле? — не понял Джисон, нахмурившись.
— В самом прямом, — вздохнул Минхо, закатив глаза. — Но это долгая история. И явно не на сегодня.
Джисон отмахнулся:
— Ты сам ничего не понимаешь, — буркнул он, но в голосе всё-таки прозвучало облегчение. Вид тех двоих, зашедших *вместе*, явно снимал с него большой кусок тревоги.
— Вот, — Минхо театрально вздохнул, опускаясь обратно на стул. — Серьёзно. Одни идиоты вон уже за руки держатся и глаза открыли. А тут у меня, — кивок в сторону Джисона, — будет тяжёлый случай. Придётся быть ещё умнее, чем обычно.
— Не дай бог, — пробормотал Джисон, но краешком губ всё же улыбнулся.
Феликс тихо рассмеялся, прислоняясь плечом к Хёнджину.
Тот на секунду взглянул на него сбоку — и улыбнулся шире обычного. Пальцы на его руке чуть сильнее сжали его ладонь, как будто фиксируя: *да, это не сон*.
— Так, — деловито сказал Минхо, хлопнув в ладоши. — Раз в нашей комнате любви и идиотизма стало официально больше, предлагаю это отметить. Но! Без баров, сцен и драм.
Он нырнул в тумбочку и достал пару банок пива и бутылку чего‑то покрепче:
— У нас тут, между прочим, цивилизованный столичный отдых. С настолками, а не с попытками вытащить друг друга из‑под столов.
— Я за настолки, — сразу поддержал Джисон. — В бар вы уже без нас сходили, спасибо.
Феликс смущённо кашлянул, Хёнджин чуть поморщился, но тут же кивнул:
— Настолка звучит… безопаснее.
— О, вот это наш человек, — оживился Минхо. — Хочешь, я найду тебе игру, в которой можно контролировать всех и вся? Прямо по профилю.
— Мин, — протянул Феликс, но без укора, скорее с теплом.
— Ладно‑ладно, — Минхо подмигнул. — Сегодня без психоанализа. Сегодня мы просто…
Он оглядел всех четверых:
— …четверо. В одной комнате. Живые. В здравом… ну, почти… уме.
Они расселись:
Феликс и Хёнджин — рядом на его кровати, по‑прежнему не размыкая пальцев;
Минхо — на стуле, уже раскладывая на столе коробку с настольной игрой;
Джисон — напротив, подвигая кружки, закуски и банку пива.
Разлили по чуть‑чуть, без фанатизма.
Кубики загремели по столу, карточки зашуршали.
Шутки, подколы, привычные перепалки постепенно вернули в комнату то чувство «своих», которое так давно было треснувшим.
В какой‑то момент Феликс поймал себя на том, что просто смотрит на их троих и улыбается. Без напряжения. Бе
з ожидания удара.
Хёнджин, словно почувствовав взгляд, повернулся к нему. Их руки всё это время оставались сцепленными — просто так, без «зачем» и «почему».
— Завтра, — вдруг сказал Джисон, сбрасывая на стол неудачный ход, — у нас же выходной.
— О, точно, — оживился Минхо. — Предлагаю официально объявить день…
Он задумался:
— …дня четырёх идиотов. Пойдём тусить. В цивильном формате. Например, в торговый центр. Есть, смотреть кино, спорить о глупостях, терять друг друга между витринами.
— И находить, — вставил Феликс.
— И находить, — кивнул Минхо. — Хотя бы иногда.
Хёнджин посмотрел на Феликса, потом на них:
— Я не против, — сказал он. — Целый день без пар и без…
Он на секунду задумался о баре, о храме, о холме.
— …без катастроф — звучит как челлендж.
— Мы всё равно умудримся вляпаться во что‑нибудь, — философски заметил Джисон. — Но хотя бы вместе.
— Значит так, — подвёл итог Минхо. — План на завтра: завтрак, сборы, торговый центр, еда, игры, кино, ещё еда, тупые фотографии в фотобудке.
Он поднял пластиковый стакан:
— За то, что некоторые, наконец, перестали бегать по кругу. И за то, что у нас впереди хотя бы один нормальный день. Вчетвером.
— Вчетвером, — тихо повторил Феликс.
Они чокнулись пластиковыми краями стаканов.
Где‑то рядом на столе лежала забытая коробка с настольной игрой, кубики ждали своего хода, телефон Минхо мигнул уведомлением и тут же был перевёрнут экраном вниз.
Феликс сжал пальцы Хёнджина чуть крепче. Тот ответил тем же.
Впереди был выходной.
Без сценариев, без «контрактов», без ночных звонков, на которые ответит не тот человек.
Просто день, в котором они — не по отдельности, не по двое, а все вместе — могли позволить себе быть тем, кто они есть:
чуть поломанными,
слегка уставшими,
но, наконец,
Утро началось непривычно спокойно.
Ни в чате угроз от куратора, ни в голове — жёсткого «надо».
Только сообщение от Минхо в общем чате:
> 10:30 внизу.
> Без опозданий, без трагедий, без похоронных речей.
Феликс, протирая глаза, хмыкнул. Потом повернулся на другой бок — и уткнулся лбом в плечо.
Он на секунду забыл, что вчера всё *правда* было.
Хёнджин спал не так, как обычно в общежитии — не на краю, не напряжённо, — а по‑настоящему расслабленно. Одна рука перекинута через живот, другая — всё ещё почти касается его кисти, как будто даже во сне не до конца отпустил.
Феликс чуть пошевелился, и Хён сразу дёрнул пальцами, очнулся, моргнул:
— Уже… утро? — сипло.
— К сожалению, да, — пробормотал Феликс, но уголки губ всё равно скривились вверх. — Мин уже начал режим «совесть группы».
— Это худший наш выбор лидера, — хрипло согласился Хёнджин, потянул руку и лениво дотронулся до его волос, будто проверяя: не сон ли.
Феликс закатил глаза:
— Перестань так делать, я привыкну.
— В этом и план, — без стеснения ответил тот.
***
У входа в общагу Минхо уже изображал командира:
— Опоздали на три минуты! — возмутился он, глядя на часы. — Это минус сто кармы каждому!
— Ты вчера сам говорил «без похоронных речей», — напомнил Джисон, стоявший рядом с кофе в руках.
Минхо уже открыл рот, чтобы огрызнуться, но увидел, как к ним поднимаются Феликс и Хёнджин — рядом, не отпуская руки, выглядищие одновременно и смущённо, и спокойно.
Он прищурился театрально:
— Так, голубки, я понимаю, у вас там новый этап отношений и всё такое, но у нас, между прочим, большой день. Торговый центр ждёт! Деньги ждут, чтобы быть потрачены! Еда ждёт, чтобы быть съеденной!
— Ты просто хочешь халявно поесть на чужой счёт, — заметил Джисон.
— Я называю это перераспределением благ, — важно сказал Минхо. — Ну всё, пошли.
***
Торговый центр встретил их привычным шумом: музыка из динамиков, запах фастфуда, гул голосов, лифты, эскалаторы, витрины.
— Сначала — еда, — сразу объявил Минхо. — Иначе я буду злой, а злой я — это…
— Ты всегда злой, — отрезал Джисон. — Так что разницы нет.
— Я — остроумный, а не злой, — поправил тот. — Есть разница, научись отличать.
Феликс слушал их перепалку, и ему впервые за долгое время было… просто хорошо. Никаких подковёрных смыслов, никаких «а что, если». Мин и Джисон препирались в своём обычном стиле, Хёнджин рядом шёл чуть ближе, чем «просто друг», и мир, который ещё пару недель назад казался разваленным, вдруг стал хотя бы *собранным по частям*.
Они уселись в фудкорте:
Минхо, как всегда, набрал еды на троих;
Джисон аккуратно ел своё;
Феликс выбрал что-то полегче;
Хёнджин ограничился кофе и чем‑то вроде сэндвича.
— Ну давай, — Мин ткнул вилкой в сторону сцепленных рук. — Рассказывайте. Это когда вы успели? Вчера вы ещё ходили с лицами «нам конец», а сегодня уже…
Он изобразил жест сердечка пальцами.
Феликс смутился, открыл было рот, но опередил его Хёнджин:
— Вчера. На холме.
Он спокойно откусил сэндвич:
— С персиковым соком.
— О, боже, — простонал Минхо. — Даже признание любви вы умудрились провести через этот адский фрукт?
— Символизм, — пожал плечами Хёнджин.
— Твой вкус в романтике вызывает у меня вопросы, — сказал Джисон, но улыбка в глазах была мягче обычного.
— У меня всё вызывает у тебя вопросы, — заметил Хёнджин. — Я уже привык.
Феликс хмыкнул и потихоньку, под столом, большим пальцем провёл по косточкам его пальцев — едва заметное, но очень осязаемое касание.
Хёнджин ответил лёгким сжатием.
***
После еды они бродили по этажам без особого плана.
Минхо затащил всех в магазин техники, где с горящими глазами рассматривал наушники, приставки и всё, что только можно было нажать.
Феликс завис у стенда с играми, что-то обсуждая с ним.
Джисон стоял рядом, скрестив руки, и только периодически вставлял: «Это мусор, это слишком дорого, это у тебя уже есть».
— Ты звучишь как моя совесть, — пожаловался Минхо.
— Кто-то же должен, — пожал плечами Джисон.
— Не нужен он мне, — фыркнул Мин. — У меня есть природная харизма, она меня вытащит из всех проблем.
— Уже вытащила, — вполголоса усмехнулся Феликс. — В бар, например.
— Эй, — возмутился Минхо. — Мы сегодня живём в светлой временной линии, не мешай.
Потом они зашли в магазин одежды.
Там начался отдельный цирк:
Минхо пытался затолкать Хёнджина в примерочную с рубашкой: «Это сделает из тебя человека, честно».
Феликс держал дверь, угрожая уйти, если тот не примерит хотя бы одну нормальную вещь.
Джисон, с видом «я тут один ответственный», отбирал то, что действительно шло.
— Никогда не думал, что доживу до дня, когда вы будете выбирать мне одежду, — вздохнул Хёнджин, глядя на себя в зеркале.
— Молчи, ты красивый, — автоматически бросил Феликс, потом осёкся и покраснел.
— О, — протянул Минхо. — *Вот* ради чего я вас сюда завёл.
— Ты просто хотел, чтобы кто-то померил то, что тебе лень, — парировал Джисон.
— И это тоже, — не стал спорить Мин.
***
В какой‑то момент они оказались у фотобудки.
— О, — глаза Минхо загорелись. — Всё. Нам нужна официальная документальная фиксация этого эпохального дня.
— Я не буду делать сердечки в камеру, — сразу сказал Хёнджин.
— Никто от тебя этого и не ждёт, — фыркнул Минхо. — Ты будешь тем, кто делает вид, что его сюда притащили силой. Это твоя роль.
— Всегда мечтал, — буркнул тот, но внутрь зашёл.
Они втиснулись впятером в тесную кабинку (Минхо настоял, чтобы «и Доен потом получил хотя бы одну фотку, где мы все живые» — в шутку, но не до конца).
Щёлк.
На первой фотографии все еще пытались уместиться.
На второй — Минхо корчил рожу, Джисон закатывал глаза, Феликс посмеивался, Хёнджин смотрел в камеру чуть устало, но с тенью улыбки.
На третьей — Минхо неожиданно вцепился Джисону в плечо, тот удивлённо дернулся.
На четвёртой — Феликс, не успев отпрянуть, оказался вплотную к Хёнджину, и тот инстинктивно обнял его за плечи.
Фотолента выползла через минуту.
— О, — протянул Минхо, разглядывая. — Смотрите. На вот этой прямо видно: до и после.
Показал вторую и четвёртую.
— Здесь вы ещё «кривые», здесь — уже… ничего такие.
— Дай сюда, — Феликс отобрал ленту, на секунду задержался на кадре, где они с Хёнджином вплотную друг к другу. Впервые — официально, *в кадре*, не по случайности.
— Одну мне, — сказал Хёнджин, спокойно, без лишних слов.
Феликс разорвал ленту пополам. Две части — почти одинаковые, на каждой по два‑три кадра.
Одну протянул ему.
Их пальцы чуть коснулись.
***
Ближе к вечеру они сидели на мягких сидениях в зоне отдыха, уставшие, но довольные.
Перед ними — пакеты, напитки, еда «на потом».
— Я думал, — вдруг сказал Минхо, глядя куда‑то в потолок, — что мы все развалимся, если честно.
Он фыркнул:
— Ты, — кивнул на Феликса, — сбежишь. Ты, — на Хёнджина, — уйдёшь в свою ледяную башню навеки. Мы с Джисоном… ну, мы бы выжили, конечно, мы же крутые. Но как‑то… не так.
— Высокое мнение о себе, — отозвался Джисон, но уже без колкости.
— А получилось, — продолжил Мин, игнорируя, — что да, мы идиоты. Но… совместимые.
Он посмотрел на Феликса:
— Рад, что ты всё‑таки не ушёл насовсем.
Феликс пожал плечами, чуть смущаясь:
— Рад, что вы… не оттолкнули.
— Мы вообще‑то в тебя уже слишком много вложили, — вздохнул Минхо. — Воспитывали, кормили, перевоспитывали, вытаскивали изо всякого. Какое у нас право тебя терять?
— Никакого, — тихо добавил Хёнджин. И Феликс, не глядя, сжал его руку.
— Ладно, — подытожил Минхо, вскакивая. — Раз уж у нас всё так пафосно и красиво, предлагаю закончить это самым честным образом…
Он посмотрел на всех по очереди:
— …купить по персиковому соку. Для полного счастья.
— Даже не думай, — одновременно сказали Феликс и Хёнджин.
— О, синхрон, — усмехнулся Джисон. — Это серьёзно.
— Ладно, — сдался Мин. — Тогда по нормальному.
Он махнул рукой:
— Пошли. Домой. Завтра снова начнётся реальность.
Они пошли к выходу.
На эскалаторе Феликс поймал своё отражение в стекле:
рядом — Хёнджин, чуть наклонившийся к нему;
сзади — Минхо, что‑то втолковывающий Джисону;
у всех — по‑своему уставшие, но живые лица.
И впервые за очень долгое время он подумал не «сколько я всего потерял», а:
*«Вот это — моё. Сейчас. По‑настоящему».*
Он крепче сжал руку Хёнджина.
Тот даже не удивился — только ответил тем
Минхо с Джисоном уже протиснулись в комнату, громко споря, кто из них виноват в последнем провале в настолке.
— Это *ты* не посчитал очки, гений, — возмущался Джисон.
— Это *ты* всё усложняешь, — парировал Минхо. — Игры придуманы, чтобы в них выигрывать, а не чтобы считать, как бухгалтер!
Дверь перед носом Феликса и Хёнджина почти захлопнулась, но Хван придержал её ладонью.
Они стояли буквально на пороге, когда Мин и Джисон уже скрылись за дверью. Голоса внутри чуть приглушились.
Феликс сделал шаг вперёд — и в этот момент его резко дёрнуло назад.
Хёнджин потянул его к себе так резко, будто кто‑то нажал на паузу и перетянул кадр обратно.
Феликс буквально врезался ему в грудь. Лбом — в ключицу, носом — в ткань футболки, пропитанную знакомым запахом стирального порошка, его одеколона и чего‑то ещё, очень личного, «хёнджиновского».
Воздух выбило. Сердце подпрыгнуло к горлу.
Он инстинктивно попытался было отшатнуться, но не успел.
Вторая рука, свободная, легла ему на талию — уверенно, крепко, как будто это её законное место. Пальцы сжали ткань и кожу под ней так, что у Феликса на секунду перехватило дыхание.
Не больно.
Не грубо.
Но *по‑настоящему крепко*.
Так держат не «чтобы не упал».
Так держат — как то, что уже не собираются отпускать.
Феликс на мгновение застыл, чувствуя, как его собственное тело отвечает быстрее сознания.
Тепло его ладони прожигало через толстовку.
Он понял, насколько сильно скучал именно по этому: не по разговорам, не по ссорам, не по бару, а по вот этому ощущению — когда чья‑то рука на его талии делает мир безопаснее.
Он медленно поднял голову.
Они стояли в узком коридоре, почти в притык к двери. Свет падал сверху, вычерчивая тень на лице Хёнджина. Тот смотрел на него — внимательно, чуть прищуренно, словно разглядывал деталь, которую боялся упустить.
В его взгляде было что‑то, от чего у Феликса внутри стало горячо и тесно.
Не лед.
Не злость.
Не та сдержанная холодность, которой он отбивался последние недели.
Сосредоточенность.
Настоящая, острая — как если бы весь мир в этот момент сжался до одного — его — лица.
Феликс не выдержал и улыбнулся.
Не широкой «фирменной» улыбкой, не той, которой он отшучивался от всех. Маленькой, почти робкой, но тёплой.
Рука сама потянулась вверх.
Сначала — к шее.
Пальцы коснулись тёплой кожи там, где под подушечкой большого пальца отчётливо бился пульс. Он провёл чуть вверх, к линии челюсти, ощущая, как под кожей напряглись мышцы.
Вторая ладонь поднялась к щеке.
Он коснулся её осторожно, как будто боялся, что всё это — очередной сон, который может рассыпаться от слишком резкого движения.
У Хёнджина дрогнули ресницы.
От этого простого прикосновения у Феликса внутри что‑то перевернулось.
*«Он мой. Сейчас — точно мой. Не контракт. Не роль. Не игра. Просто — он».*
Феликс смотрел на него снизу вверх, и ощущение, что он наконец‑то «дотянулся», было почти физическим.
Джисон и Минхо за дверью о чём‑то спорили, но их голоса будто ушли куда‑то на задний план. Коридор сузился до двух человек, нескольких сантиметров между ними и звука собственного дыхания.
Он придвинулся ещё ближе, так, что их корпуса почти соприкоснулись.
Голос, когда он заговорил, был тише шёпота:
— Никогда меня не отпускай, ладно?
Он проговорил это медленно, почти на выдохе, словно боялся спугнуть собственные слова.
— Всегда так держи.
Он чувствовал, как под его ладонью, на шее, чуть участился пульс.
В глазах Хёнджина что‑то дрогнуло — мягко, почти болезненно. Как будто именно этих слов он ждал дольше, чем любых «извини» и «я люблю тебя».
Феликс вдохнул глубже, сжал его шею чуть сильнее, поднимая взгляд ещё выше:
— И… — он запнулся, но всё же договорил, — больше никому… никогда не позволяй к себе прикасаться.
Уголок губ дёрнулся в упрямой, ревнивой усмешке:
— И сам ни к кому не прикасайся.
Он сказал это так серьёзно, без тени шутки, что самому стало немного смешно.
Внутри было странное сочетание:
детская собственническая ревность — *«мой»* — и очень взрослая, тяжёлая боязнь снова потерять.
— А я… — он чуть наклонился ближе, лбом почти касаясь его подбородка, — я за этим прослежу.
Слова повисли между ними, тёплые, липкие, до смешного честные.
Хёнджин выдохнул — коротко, резко, будто в него попали в самое точное место.
Пальцы на талии Феликса сжались ещё крепче — почти до дрожи.
— Ты… — он хрипло усмехнулся, — даже ревнуешь так, как будто это не первый раз.
— Не первый, — честно ответил Феликс. — Просто раньше я делал вид, что мне всё равно.
Он видел, как в глазах Хёнджина сменяются оттенки:
боль — от воспоминаний;
злость — на то, как они оба себя вели;
облегчение — от того, что теперь это сказано вслух;
и что‑то ещё — тёплое, тяжёлое, настоящее.
— Ликс, — тихо сказал он.
Имя прозвучало как-то по‑особенному — без «воспитательных» ноток, без иронии. Как будто он впервые за долгое время говорит его просто так, ради вкуса.
— Ты правда… хочешь, чтобы я…
— Да, — перебил Феликс сразу. Даже слишком быстро. — Хочу. Чтобы ты решал. Чтобы ты держал. Чтобы…
Он запнулся, нервно хмыкнул:
— Только уже не по бумажке. А потому, что ты — ты.
Пауза казалась вечностью, хотя прошла всего пара секунд.
