Let's replay

Ноа давно заставил себя послать мысли об этом человеке куда-то далеко. Где-то там они не мешали жить и не цепляли каждый раз, стоило лишь увидеть знакомый силуэт. Все попытки удержать между ними хоть какую-то связь неизменно обрывались, оставляя горькое послевкусие и тяжёлое чувство беспомощности, словно он снова упирался в закрытую дверь, за которой ему не было места. Он был влюблён давно. Не с самой первой встречи, конечно, тогда Финн был той ещё занозой в заднице. Шумный, дерзкий, вечно лезущий в неприятности. Осознание пришло позже, уже после того, как Ноа пережил свою ошибочную влюблённость в Милли и наконец понял: девушки его, в принципе, никогда не интересовали. Улыбка сама скользнула по губам. Странно, какими тёплыми теперь казались те воспоминания. Тогда Финн был совсем другим. Безрассудный подросток. Ни один съёмочный день не обходился без очередной его выходки. Они дурачились, смеялись до боли в животе, выходили в прямые эфиры, устраивали ночёвки и украдкой таскали выпивку у родителей, чувствуя себя страшно взрослыми и бесконечно свободными. Иногда Финн показывал ему отрывки новых песен. Делал это будто случайно, выбирая момент, когда вокруг никого не было. Он смущался, путался в словах, сомневался в каждой строке — и всё равно объяснял смысл, раз за разом возвращался к деталям, говорил с таким огнём в глазах, что Ноа забывал дышать. Ловил себя на том, что почти не слушает. Следит за тем, как двигаются губы. Как дрожат пальцы, когда Финн нервничает. Как пружинят кудряшки, стоит тому резко повернуть голову. Как сбивается, подбирая слова. Они могли говорить так всю ночь. Про музыку, комиксы, вспоминать бессмысленные истории из детства. Делились планами на жизнь, своими маленькими секретами и переживаниями. Таким он был только с ним. В тот момент Ноа осознал. Пугало ли это? До безумия. Но вместе с этим… хотелось прикасаться, фотографировать, рисовать — что угодно, лишь бы удержать эти мгновения в памяти ещё немного. Все изменилось после долгого перерыва между съёмками. Они изредка списывались из за плотного графика и учебы, поэтому Ноа ждал этой встречи почти с детским нетерпением, но как только увидел, сразу понял: что-то не так. Это был всё тот же Финн: его черты, тот же голос, те же привычки. И всё же… Взгляд стал осторожнее, движения слишком аккуратными, словно он всё время следил за собой. Каждая деталь была под контролем. Ноа не знал, что именно произошло, но ему казалось, что Финн больше не справлялся. С возросшей популярностью. С постоянным вниманием. С попытками залезть в его личную жизнь. И бог знает с чем ещё, о чём тот, разумеется, никому не скажет. На все попытки поговорить Финн лишь отстранённо улыбался или бросал короткое: — Потом, ладно? И уходил. Со стороны это казалось мелочью, но Ноа чувствовал просочившийся холодок, который в последствии только усиливался. Он каждый раз оставался стоять на месте и пытался убедить себя, что всё это — временно. Ошибался. «Потом» так ни разу не наступило. Ни одного «потом» не было для разговоров, ни одного «потом» для моментов, которые раньше держали их вместе. Финн больше не задерживался рядом, быстрее находил повод уйти. Разговоры становились короче, и в этих паузах Ноа до боли стискивал зубы, чтобы не сказать лишнего. Чем сильнее он пытался сдерживать себя, тем плотнее боль заполняла каждую клетку. Всё присутствие Финна становилось невыносимым. Он любил до тошноты, до усталости, до раздражения на самого себя. Его не выбрали как друга — забрали даже это. Забрали и право на существование чувств, не дали им выхода. И он не имел права требовать, потому что требовать было нечего. Сколько бы ни было людей после, в глубине оставалось место только для одного человека. Для этого невозможного, невыносимого человека. Ноа пообещал себе больше не бегать за ним. Это уже не ломало и не мешало двигаться дальше. Он справился. По крайней мере, он так думал.   *** Ладонь у Финна была тёплой. Пальцы сжимали неуверенно, словно он сам не до конца осознавал, зачем согласился на этот жест и что теперь с этим всем делать. Ноа понимал, что совсем не знает его — и одновременно знает слишком хорошо. Тот же наклон головы. Та же привычка прищуриваться, появляющаяся, когда контроль даёт трещину. Только теперь в этом взгляде не было привычной отстранённости. Сегодня Финн выглядел иначе. И должно было быть все равно, но… Он все таки вышел следом. Что бы это ни было — слабость, случай или просто редкий момент искренности, всё же в этом простом жесте было больше смысла, чем во всех их «разговорах» за последние годы. Ноа слабо улыбнулся и только потом медленно разжал пальцы. Он не спешил. — Что ж. Давай начнём с простого. Например, чаще разговаривать. — Прямо вот… словами? — Финн приподнял бровь, пытаясь съязвить, чтобы не выдавать своего волнения, хотя оно было слишком очевидным. — Иногда даже целыми предложениями, — усмешка тронула уголки губ. — Значит, предлагаешь начать с малого, чтобы потом втянуть меня в серьёзные разговоры? — Так и есть. Идём по сложности: сначала разговоры, потом, возможно, кофе. А уже потом — экзистенциальные кризисы. И добавил, как бы между прочим: — Хотя я с трудом сдерживаюсь, чтобы не украсть тебя на ужин прямо сейчас. Но… не всё сразу. Финн на секунду замер, будто забыл вдохнуть, потом шумно выдохнул и отвёл взгляд. В его пальцах крутился истлевший окурок. Финн сжимал его, пытаясь принять решение. Поймав взгляд, он резко выпрямился и закусил губу, словно ругая себя за собственную несобранность. Потом обернулся, отыскал глазами мусорку и, гордо направляясь к ней, почти пыхтя, метнул в неё несчастно измятый бычок. Затем так же демонстративно вернулся обратно. И в этих действиях было столько противоречивого упрямства, столько привычного когда-то Финна, что Ноа изо всех сил старался не рассмеяться. — Лучше молчи, — предупредил тот. Как же он был очарователен. Этот маленький жест значил больше, чем мог показаться. Он слишком хорошо знал: это незащищённое, выбившееся из-под привычного контроля поведение было согласием. Готовность хотя бы попробовать. Этот парень напоминал зверя, загнанного в угол: напряжённого, настороженного, готового рвануть в сторону в любую секунду — и всё же не убегающего. — Я не собираюсь тебя съесть, Финн. Ноа сделал шаг ближе и мягко коснулся плеча. На секунду мир сузился до этого короткого касания и внимательного взгляда карих глаз. Сейчас ещё можно уйти. Финн это понимал. — Кофе я не люблю… но ужин звучит неплохо. И сразу отвернулся, направившись к двери, будто боялся передумать, если задержится хоть на секунду. Ноа остался стоять. Только когда остался один, когда больше не нужно было держать лицо, всё, что он так долго держал под контролем, поднялось разом. Он выдохнул резко, чувствуя, как злость поднимается к горлу. Ничего не прошло. Ни через годы, ни через чужие руки, ни через честные попытки построить что-то новое. Он не превращал это чувство в одержимость, он жил отдельно от него. Но любовь не исчезла. И теперь, когда этот человек сделал всего один гребаный шаг навстречу, внутри все развалилось. Ему хотелось одновременно рассмеяться и послать Финна к черту. Высказать все. Он носил это чувство утраты годами, привык жить с пустотой, которая не исчезала даже тогда, когда казалось, что всё прошло. Ноа поднял взгляд в темноту. На лице, наверное, читалось слишком многое. Если бы кто-то увидел его сейчас, решил бы, что он сошёл с ума. Так и было. И все же… Он больше не собирался быть тем, кто просит. Если это снова начинается, то на этот раз он не будет делать вид, что ничего не происходит. У него появилась возможность. И он ей воспользуется.