Быть спасёнными

— И я всё ещё не понимаю, — признаётся Томура, пока его непонимающий взгляд направлен на течение воды. Он сидит в тени, спрятавшись от солнца, не желая искупаться в свете. Томура замялся, пытаясь подобрать нужные слова. — Как ты можешь любить таких мерзких существ? — слова выходили из его сухих и облезлых уст. Томура всегда считал людей настоящими паразитами, которые должны были вымереть в считанные дни. Люди умеют только делать вид, что всё хорошо. Они населяли Землю тысячи лет, постоянно эволюционируя и размножаясь. Люди совершали преступления, уничтожали друг друга, сеяли хаос на собственной планете и развязывали войны. Будучи божеством разрушения и страха, ему было непонятно, почему кому-то они могут нравиться. — Я знаю, что ты чувствуешь ненависть. Эти люди тоже могут выбрать путь ненависти или же путь чистого сердца и искреннего, невинного любопытства ко всему сущему, — сказал Изуку, сидя на зелёной, бархатной глади травы. Свет играл с его лицом, на его лице рассыпаны веснушки, будто семена растений. Перед ними двумя рассекала хрустальная, чистейшая вода из далёкой реки. Изуку любил людей, будучи божеством всего живого. — А почему ты думаешь, что они выбрали бы второй вариант? — возразил Томура с тихим ворчанием, прижимаясь бледной спиной к холодному булыжнику. Его мёртвые, седые волосы качались от влажного бриза, идущего с прохладной речки. Кровавые, практически бездушные глаза метнулись к идеальному профилю Изуку, который сидел на свету солнца, так близко к воде, к качающемуся от тёплого ветра рогозу. — Они могут выбрать любой вариант. Но что бы ни случилось, каждый из них хочет быть спасённым, я вижу это в их глазах, — ответил Изуку спокойным голосом, но с воодушевлённым выражением лица. Его рука прошлась по нагретой земле, и из травы, покрытой блестящей росой, начал расцветать луг из благородных цветов — белоснежных лилий. Они тянулись к лучам солнца, питаясь этой энергией, заряжаясь силой жизни. — Быть спасёнными? Они не заслужили спасения. Души этих грешных существ сгниют ещё раньше, чем истлеет их тело, — фыркает Томура, когда его мысль вдруг обращается к самому Изуку. Его проклятые нежные руки, которые несут жизнь в каждом своём взмахе. Томура всё ещё ненавидел этот мир, людей, но не ненавидел любовь Изуку к этим существам. Он помолчал немного, а затем неловко добавил: — Но… если бы они все завтра рассыпались в прах… Снова пауза между его словами. Он, казалось, впервые вдыхает свежий воздух в своей телесной оболочке. Взгляд покрасневших белков глаз уходит куда-то в сторону, где бы не нашёл их Изуку. — Ты бы оплакивал их. Момент, когда он сглатывает горькую слюну, когда слова вертятся у него в голове, на языке, но сказать их так трудно. Ещё труднее, чем полюбить этот мир. — ...И я бы ненавидел этот мир ещё сильнее с каждой секундой, наблюдая за твоей скорбью. — Мои слёзы скорби по миру и твои слёзы ненависти рано или поздно превратятся в солёные, круглые озёра и бескрайние, глубокие моря, — отвечает Изуку спокойно на эти слова, всё с той же доброй улыбкой. Звучало так близко и одновременно так далеко. Он наблюдал за птенцами, вылупляющимися в гнёздах на высоких ветках деревьев, за хрустящим тростником, за родниками, уходящими в горизонты, за мелкими рыбами апельсинового цвета, свободно резвящимися в водном пространстве. У Томуры перехватило дыхание от этих слов. Он смотрел на Изуку, по-настоящему смотрел, будто вглядываясь в детали его богатой красками души. Его слова оседали на коже Томуры, словно серый пепел, проникающий в кровь. Мир вокруг пульсировал хрупким, мимолётным мгновением... и Изуку, всегда субтильный и осторожный с каждой крохотной жизнью. — Тогда пусть поднимутся моря, — его голос стал громче. — Пусть каждая твоя слеза смешается с моей, пока земля не утонет в соли. Кривая улыбка тронула его израненные губы — наполовину угроза, наполовину признание. Он почувствовал что-то новое. Что-то, что не ощущал практически все несчитанные минуты, секунды пустоты. — По крайней мере, тогда... мы будем лить слёзы по одной и той же причине. Изуку ещё мгновение смотрел на природу, что создавал сам, затем повернул голову. Его молочная, розоватая кожа так хорошо контрастировала с изумрудными, вьющимися волосами и самой яркой, самой доброй улыбкой. Он посмотрел в налитые алой кровью, утопленные в бездне отчаяния и дрожи глаза Томуры, бога разрушения. От Изуку пахло травами, полевыми цветами, мечтами и лучами зарождающейся надежды, которой он хотел наполнить сердце Томуры до краёв. Изуку продолжал улыбаться, несмотря на боль, которая медленно накапливалась и растворялась в их уютном мире. — Пусть будет так, — произнес Изуку, словно позволяя всему продолжать существовать, как это было всегда. И может, в один день всё действительно подойдёт к концу. Но только не для их соединившихся, нашедших друг друга душ. Не для них.