Люди войны

      В кабинете было спокойно, что удивительно. Я ожидал что как только мы зайдем в кабинет, то станет только хуже.       Я ожидал, что эта встреча рано или поздно произойдёт, что в скором времени мне придется принести малого капитану. Я, конечно, не то чтобы был против, просто не хотел, чтобы тот почувствовал себя не в своей тарелке. Так или иначе это выглядело бы как подстава.       Мы пришли в кабинет только тогда, когда все рядовые оставили нас в покое. Вернее, капитана. Я давно у него не был, пролежал в медпункте все эти шесть дней с ужасной температурой и мигренью, что мне порой даже до малого не было дела. Да, признаю, поступил как сволочь, но во время мигрени ты не то что разговаривать, ты людей не хочешь видеть. И вот такое же случилось и у меня. Поэтому последние три дня с малым не пересекался. А тут сегодня я решил к нему прийти и отнести к капитану. М-да, не очень получилось.       Да и капитан наш не был в хорошем состоянии. Весь какой-то хмурый, недовольный он был постоянно, но сегодня какой-то особенно тихий. И вот так мы остались втроём в одном кабинете. Пацана одного я даже оставлять боялся, даже глаз спускать. Понимал, что виноват, да и боялся его с капитаном оставить. Мало ли что вдруг. Да и за Виталей мне тоже было не очень наблюдать: было ощущение, что с Коневым он не то что видеться не хотел, но и боялся даже как будто.       Конев, достав из-за стола какие-то бумажки, невольно грустно или даже хмуро, я так и не понял, посмотрел на малого. Он положил стопку перед ним так, чтобы тот видел, потому что Виталя не то чтобы хорошо видел со своего места (он отставил свой стул слишком далеко от стола, потому что явно боялся прямого контакта с Романом). -Я не буду давить, спрашивать что-то непонятное. Все в порядке, никто ничего тебе не сделает, хорошо?       Мальчишка кивнул. Ясное дело, что теперь он относился к разговорам и таким встречам более спокойно, ведь ко мне-то он уже привык, приспосабливался к общению, а значит и сейчас сможет. Он, сложив руки у груди и так, будто обнимал самого себя, с отвержением и страхом взглянул на бумаги, но потом снова вернулся к капитану. -Хорошо,- Конев кивнул на стопку, сложив руки на столе, после того как снял с себя головной убор. - Вот эти бумаги должен был нам отдать один человек. Фамилия у него Платонов. Так откуда они у тебя и виделся ли ты с этим человеком лично?       Молчание повисло в воздухе, такое густое, что казалось, его можно потрогать. Виталя качал то одной, то другой ногой, вцепившись руками в собственные плечи. Вопрос капитана, хоть и заданный мягко, прозвучал как приговор. Я чувствовал, как нарастает напряжение в комнате, и не знал, как разрядить обстановку. Хотелось что-то сказать, подбодрить пацана, но я боялся спугнуть его и без того хрупкое доверие.       Малой, казалось, пытался собраться с мыслями. Его взгляд метался от капитана к стопке бумаг, и обратно. Наконец, он выдавил из себя тихий шепот: -Я не знаю его... -Хорошо, давай по-другому,- капитан, откинувшись в кресле, провел рукой по чёрным волосам, отгладив их назад. - Такой высокий, немного лысый и у него шрам на щеке,- Конев даже пальцем показал, провел им от носа до виска. -Ты точно не видел такого человека? -Нет... -Плохо,- проговорил скорее самому себе тот, потирая и без того уже уставшие чуть красные глаза одной рукой. - Тогда рассказывай, откуда они у тебя.       Я все еще не понимал, почему Конев так спокойно себя ведет, от него же обычно искры летят во все стороны, если кто-то что-то скрывает.       Малой задрожал всем телом. Я видел, как он пытается сдержать слезы, но тщетно. Крупные капли потекли по его щекам, оставляя мокрые дорожки. Виталя ничего не говорил, лишь всхлипывал, глядя то на капитана, то на бумаги, будто они могли дать ответ на все вопросы.       Конев тяжело вздохнул и посмотрел на меня. В его глазах читалось беспокойство и некое отчаяние. Он словно говорил мне: "Ну, что с ним делать?". Я пожал плечами, мол, не знаю, сам в замешательстве. Я и сам не понимал, откуда у малого эти чертовы бумаги и почему он молчит. Ведь если он скажет правду, то бояться нечего.Но что-то его сковывало, какой-то страх, который парализовал его волю. -Ничего с тобой не случится, если ты расскажешь. Дядь Рома не кусается,- сказал я, пытаясь стать эталоном уверенности, когда положил руку на плечо малого, другого указывая на капитана. -За "дядь Ром" из кабинета полетишь. Крылья вырастут мигом,- он прожигал меня глазами так, что я был готов в это поверить.       Малой даже заулыбался немного нашим препирательствам и я рад, что он успокоился. Он вытер слезы рукавом, выдохнул и посмотрел на капитана. -Мне их... дедушка отдал. Он со мной в концлагере был.       Конев и я немного не ожидали тому, что мальчишка заговорит с нами об этом, но мы решили взяться за это. Капитан даже настроился, сел ровнее и сложил руки на столе. -А вот тут поподробнее, пожалуйста.       Виталя глубоко вздохнул, словно собираясь с духом, и начал свой рассказ. Голос его дрожал, мне его стало неимоверно жалко, так что я спустился рядом с ним на корточки, глядя в глаза. По крайней мере я надеялся, что он точно не станет пугаться ни меня, ни Конева. -Мы... оказались с ним в одном концлагере, но я думал, что он умер... Он нашел меня ночью, после того, как мне вкалывали какие-то уколы, от которых потом было плохо. Я не помню... ничего, что происходило. Это было ночью. Он нашел меня, отдал,- на этих словах Виталя снял с себя беретку и начал ее разглядывать с хмурыми и грустными глазами, которых я ещё никогда не видел. - Он отдал мне другую одежду, чужую. Она мне большая...       Капитан Конев слушал внимательно, не перебивая. Лицо его оставалось непроницаемым, но я видел, как сжимаются его кулаки на столе. Тема концлагерей для него, как и для многих, была болезненной. Слишком свежи были воспоминания о крушении вагонного состава. -Он схватил меня и мы долго бежали по коридорам, выбежали на улицу, холодно... Дошли до забора, он, такой, с решёточкой. Дедушка помог мне перелезть и отдал вот эти бумажки. Сказал, чтобы я уходил, бежал и отдал их кому-нибудь... Я не хотел его там оставлять... А нас потом заметили...       Виталя замолчал, комкая беретку в руках. На его лице застыла гримаса боли и отчаяния. Я молча обнял его за плечи, стараясь хоть как-то поддержать. Конев откашлялся и слегка смягчил голос: -И что потом? Что случилось с дедушкой?       Малой всхлипнул и продолжил: -Я не знаю… Нас заметили, начали стрелять. Я побежал, как он и сказал. Бежал долго... А они бежали за мной. Потом заболела нога и... я не помню ничего.       Виталя замолчал, опустив голову. В комнате повисла гнетущая тишина. Я чувствовал, как ком подступает к горлу. Этот маленький мальчик, переживший столько ужасов, вызывал во мне одновременно жалость и восхищение.       Конев поднялся со своего места и подошел к окну. Некоторое время он молча смотрел в даль, словно пытаясь собраться с мыслями. Затем повернулся к нам и сказал: -Хорошо, Виталя. Спасибо, что рассказал. Можешь идти. Отдохни. Борис к тебе потом придёт.       Мальчик кивнул и, вытерев слезы, вышел из кабинета. Я проводил его взглядом, а затем повернулся к капитану. В его глазах читалась усталость и задумчивость. -Что думаете, товарищ капитан? - спросил я.       Конев вздохнул, тяжело опустившись в кресло. Он потянулся к стакану, но, посмотрев на закрытую дверь, за которой скрылся мальчик, передумал, лишь покрутил в руках. -Платонов мёртв, - резко констатировал Конев, подняв взгляд на оторопевшего меня. - Он бы никогда не дал бумаги гражданским. Значит, дед был последним, кто видел нашего.       Всё-таки он выпил содержимое стакана, сморщившись, после принялся раскрывать бумаги, рассматривая. -Пацан принес эти бумаги. То, что он это сделал - уже хорошо. Больше он мне не нужен. Мне нужны бумаги. -Я надеюсь, что вы с ним не сделаете ничего? -Ну а что мне с ним делать? Будет переправа наших раненых - отправим его с ними. Здесь ему делать нечего - опасно, - он снова посмотрел на меня, на этот раз яснее, задерживая взгляд подолгу. - А что? -Да ничего, капитан, - я старался.Я старался всеми силами показать, что эта тема меня не колышет, что мне все равно. Детишек, маленьких сирот, полно, Виталя не один такой. Наверняка пацана отправят куда-нибудь за Урал. Честно, его жалко, самл собой, но я что могу сделать? Там хотя бы он будет не один. Опять же, детей полно таких. -Тогда останься на пару минут. Про бумаги сказать. -Да, капитан? -Это не просто бумажки. Это план концлагеря. Это списки захваченных. Это ценные бумаги. Это - все про концлагерь. Дадим эту информацию постам выше - мы перестанем стоять на месте. Ясно? Но есть одна проблема - у нас нет времени, мы отрезаны ото всех, у нас нет связи. Так что... Есть только один вариант, как нам все это решить. -У нас есть раненые и болеющие. Я не думаю, что кто-то пойдёт на концлагерь, - мне казалось, что товарищ капитан был пьян, но, на мое удивление, выглядел и говорил он ясно, что не подходит под его второй пьяный облик - истеричный, громкий, грубый. -А и не нужно... Мне тут одна птичка нашептала, что неподалёку от нас есть группа партизан, только до них нужно добраться. Да и конкретной точки нет, - Конев потянулся к стопке бумаг, достав свёрнутую карту и карандаш. Я подошел и увидел, как он провел стороной карандаша круг недалеко от нашей стойки. Ну, как недалеко. Несколько километров. - Судя по информации, что у нас есть, они где-то здесь. Так или иначе нам нужно больше информации и нужно воссоздать постепенное наступление на концлагерь, пока не стало поздно. -Если они на это готовы пойти. -Посмотрим. Если найдем. Найдем их, договоримся, и дело с концом.       Я скептически наблюдал, как Конев сосредоточенно водил карандашом по карте. Найти партизан в лесу всё равно что искать иголку в стоге сена, особенно когда у тебя за спиной полуразбитая часть, раненые и почти нулевая связь с командованием. -Товарищ, - начал я с издёвкой, - даже если мы их найдём... У них свои задачи, своё положение. Они могут и не согласиться на такую авантюру. Штурм укреплённого объекта - это не налет на языке.       Конев отложил карандаш и посмотрел на меня. В его глазах не было ни пьяного блеска, ни истеричного огня, только холодная, выверенная сталь расчёта. -Наша задача - связаться с ними. У них может быть источник связи. Поэтому к ним нужно добраться. -Хорошо, какой план? -Я иду туда, захвачу пару наших, на случай, если все будет прям плохо, - Конев снова взялся за карандаш , указывая мне на одну из дальних точек. - а ты берешь пару своих ребят. От тебя мне нужна разведка в этом направлении. Концлагерь.       Я молча смотрел на круг, начерченный карандашом. Не укрепрайон, не штаб, не мост. Лагерь. Место, где не ведут боевых действий, а методично уничтожают людей. Тот самый, откуда сбежал Виталя. -Понимаю, - сказал я наконец, и голос мой прозвучал хрипло. - Разведка в том направлении. Уточнить координаты, оценить подходы, охрану. -Именно, - Конев откинулся в кресле. - Тихо, без шума. Если нарвешься на кого - уходи. Задача не вступать в контакт, а рассмотреть какое сейчас положение в этом концлагере. Партизаны знают эти места как свои пять пальцев. Их глаза и уши нам нужны позарез. Поэтому туда сам не рыпайся, нужно именно что узнать какое у них положение сейчас.       Он был прав. Штурмовать лагерь в лоб с нашими силами — самоубийство. Нужны были местные, знающие каждый овраг, каждую тропинку. И радиосвязь, чтобы передать эти чертовы бумаги в штаб. Как я понял, в бумагах может быть и не один этот чертов концлагерь, а дальше несколько. Так можно будет вытащить и наших, и гражданских. -Кого возьму? - спросил я, уже прокручивая в голове лица. -Сам знаешь своих людей. Тихих, с глазами, что все замечают, и ногами, что не шумят. Двух, максимум трех. Снаряжение легкое, на трое суток. Если застрянете дольше - считайте, что не вернетесь.       Сурово, но справедливо. За линией фронта, в глухом лесу, группа из трех-четырех человек могла раствориться. Больше уже заметно.-Есть, товарищ капитан...Пойду готовиться. Когда выход? -Завтра на рассвете. Я со своей группой двинусь на северо-запад, в этот квадрат, - он ткнул в карту. - Ты — на северо-восток, вот сюда. Сойдемся здесь, - Конев поставил жирный крестик в месте слияния двух лесных речушек, - через 72 часа. Если кого-то нет к полудню четвертых суток — второй уходит, не дожидаясь. Понятно? -Понятно.       Я уже разворачивался к выходу, когда он остановил меня: -Борис.       Я обернулся. Конев смотрел не на меня, а в окно, на потемневшее небо. -Пацана этого... Виталю. Пока ты в разведке, я его в медпункт определю, пусть там помогает, пока переправу организуем. Но ты... Ты с ним попрощайся. На всякий случай.       Он не сказал «перед выходом». Сказал «на всякий случай». Мы оба понимали, что значит разведка в нескольких километрах от концлагеря. Я кивнул, сжав челюсти. -Попрощаюсь.       Медицинский корпус спал тревожным, уставшим сном. Я прошел по коридору, заглянув в комнату, где пристроили Виталю. Он лежал, свернувшись калачиком, но не спал. Глаза, широко открытые, смотрели в темноту. Увидев меня, он приподнялся на локте. -Ты куда? - прошептал он, и в его голосе была та же тревога, что и у Конева. -По делам, малец. Ненадолго, - я присел на край его нары, доставая из кармана половинку пайковой галеты. - Держи. Про запас.       Он взял галету, но не смотрел на нее. Смотрел на меня. - Ты вернешься?       Вопрос ребенка, который уже знает цену таким обещаниям. Я хотел сказать «конечно» или «обязательно», но язык не повернулся. -Постараюсь, - выдохнул я честно. - А ты тут слушайся капитана и врачей в медпункте. Скоро, может, отправим тебя туда, где тепло и кормят нормально.       Он молча кивнул, сжимая в руке галету так сильно, что та хрустнула.       Когда я вышел из медпункта, холодный ветер ударил в лицо. Но почему-то на душе стало чуть спокойнее. Возможно потому что я смог легко с ним проститься и из-за того, что он спокойно меня отпустил... Не умею я общаться с детьми, вот что еще делать. Пришлось оставить. Так будет лучше. Скоро у него будет дом, так или иначе.       На рассвете нас было трое: я, Сухарев - тихий, как тень, снайпер с зоркими глазами, и молодой, но уже видавший виды разведчик Рыжков, знавший немецкий на уровне слышанных команд и ругательств. Конев со своими двумя бойцами ушел раньше, растворившись в предрассветном тумане в противоположном направлении.       Я понимал, что живым не вернусь.​