Люди войны

      Нужно было добраться как можно скорее. Слава всему, что снег не мел так сильно, как можно было подумать. Я ожидал, что будет самая настоящая метель, ведь солнце, что пряталось за дымовой завесой, было розовато-багровым во время заката. Да и с утра был сильный морозец. Но метели не было. Поэтому я надеялся добраться до начала метели, о которой я все думал. Метель - вещь ужасная. Нельзя ничего разглядеть на расстоянии руки. Все эти хлопья надоедливо могли лететь в лицо и я был рад, что теперь смог идти спокойно, ровно, пусть ноги иногда могли проваливаться в снегу. Так было и с парнями, что шли позади меня. Они поэтому и немного отставали.       На улице было невероятно... живо. Свежо и спокойно. Я не слышал выстрелов, я не слышал воя самолётов. Я слышал только одно - "крарх, крарх" под своими ногами и шорохи своих товарищей позади себя, слышал как они перешёптывались.       Мне часто нравилась зима. Для меня это было какое-то детское время года, да и к тому же не по-детски суровое. Я помню как мело, как дороги были все во льду и сугробы могли доходить до колена, как я замерзал почти до основания, но было хорошо. Особенно хорошо я помню зиму во второй половине жизни. В этой половине я как-то резко перешел на светлую полосу жизни:       Кристина родилась как раз зимой. Помню так мы с ней часто виделись только ближе к зиме. Это были самые настоящие белые ночи: вокруг белым бело, практически нет души. Поднимаешь голову: над тобой мерцает фонарь теплым оранжевым светом и как мотыльки летают рядом снежинки, все кружась и кружась. А на улице ни души, только где-то изредко лают собаки. Стою в длинном черном пальто, хоть и зима на улице. Ничего, не страшно. Страшно было когда со спины могла подлететь фигура чуть пониже, с каштановыми волосами в пучке из длинной косички и, как всегда, почти нараспашку, никакая одежда ее не согревала. Дурёха. -Ромашка, привет, - как всегда эта довольная мягкая улыбка, всегда придерживается не называть меня по имени, а как угодно, но не по имени.       Она всегда подкрадывалась неслышно, будто снежинка. И запах — не парфюма, а зимнего воздуха, шерсти шарфа и чего-то сладкого, печеного, который витал вокруг неё, будто она только что вышла из теплой булочной, а не с заснеженной улицы.       Я оборачивался, и сердце делало то глупое сальто, которое не переставало повторяться каждый раз. Она стояла, поджав от холода носок одной ботинка о другую, лицо розовое от мороза, глаза смеющиеся. -Замерз ведь уже? Дурачок, - говорила она, и её голос был таким же тёплым, как тот воображаемый свет от окна ее дома. -Я не дурак, я жду тебя, - отвечал я, пытаясь сохранить серьёзность, но уголки губ уже предательски ползли вверх. -А я вот пришла... И даже варежки надела, смотри! - она торжественно вытаскивала из карманов дубленки руки в толстых вязаных варежках, разукрашенных оленями. Потом тут же хватала меня за руку. Её пальцы, даже в варежках, казались ледяными. - Ведёшь меня домой, кавалер. У меня чайник уже свистит, а пирог с яблоками стынет.       И мы шли. Не спеша. По этому безлюдному, засыпанному белым снегом миру. Она болтала без умолку о странном клиенте в библиотеке их медицинского, о новой книге, которую ей удалось «выцарапать» из закрытого фонда, о том, как соседский кот умудрился заснуть на её шапке. Я слушал, изредка вставляя реплики, и думал, что эта хрупкая, вечно замёрзшая девчонка самое тёплое и живое, что есть в этой холодной вселенной. Её смех раскалывал зимнюю тишину на тысячи звонких осколков. «Кристина...» — мысленно произнёс я сейчас, и имя обожгло изнутри, как глоток спирта на морозе. -Капитан? - тихий, настороженный голос моего снайпера вернул меня в настоящее.       Я вздрогнул, даже не заметив, как остановился. Фурсов и Ковалёв стояли чуть поодаль, притихшие, вслушиваясь не в мои шёпоты, а в лесную тишину.       Я тряхнул головой, сгоняя наваждение прошлого. Призраки в такую погоду особенно навязчивы. -Ковалёв, как ориентиры?       Снайпер, беззвучный как тень, выдвинулся вперёд на полшага. Его острый, вышколенный взгляд скользнул по стволам деревьев, по изломам сугробов.-Движемся правильно, товарищ капитан. Просека вон там должна быть. Если информация от «птички» верна, партизаны могут ставить дозоры по краям опушек и у высохших русел. Нужно идти тише. -Хорошо. Ты веди. Илья, замыкай. -Понял, - прошептал он.       Мы снова двинулись в путь. Но теперь воспоминание уже не отпускало. Оно висело на периферии сознания, как тот самый фонарь в зимней ночи.       Помню последнюю нашу зиму. Уже не так мирно. В воздухе пахло не снегом и яблочным пирогом, а гарью и тревогой.       Мы активно пытались вложить все свои силы на то, чтобы держать роту в полном составе и поддерживать так или иначе хоть друг друга, хоть своих товарищей. Да, атмосфера между нами явно стала хуже обычного, на то и война: пересекались редко, говорить было не о чем, да и забот хватает. Были моменты, были передышки, когда мы могли уединиться ото всех, посидеть и рассказать друг другу о наших переживаниях. Но так или иначе случилось то, что случилось: теперь Кристины нет.       Я не хочу кормить себя надеждами, это было бесполезно. Тем более, это война, тут надеяться не на что. Может быть я не утратил всю ту человечность, которая когда-то была, но, так или иначе, я не имел права сейчас даже тосковать. Я мог только жить по своей наказке, по тем планам, что начертил сам. Но она всегда была тем самым штрихом, который менял эти планы. Исчезла она - пропала и та человеческая часть меня. И по делом. И пожалуйста. Потому что другого мне не надо было. Потому что человеческие качества здесь никому не нужны. Мы как собаки деремся за каждый маленький кусочек земли, за каждый шаг. Как нелюди, честное слово. И это уже не столько пугает, сколько дает понять, насколько мы утратили способность что-то чувствовать. Я тому подтверждение. Так или иначе я могу понять многих моих товарищей, которые даже и не думают о теме смерти, о том, как им тяжело далеко от дома. Никто о таком не думает. Потому что дома нет. Близкие, может, и есть, но маловероятно, что они живы, но, может, надежда маленькая и есть. Мир прежним не будет уж точно. Хотелось бы, чтобы этот ужас закончился, хотя бы ради детей, которые эти ужасы увидели прямо перед собой, а кто-то и успел прочувствовать все ужасы войны и даже больше. Они еще дети, жизни не видели, но уже ни для кого не секрет, что они увидели столько ужасного, что и нам лично не снилось никогда. Дети же они имеют другой мир, другое положение и восприятие, в отличии от нас. -Стой! - резкий, но тихий сигнал Ковалёва.       Все замерли как вкопанные. Снайпер медленно, плавно присел на корточки, указывая рукой чуть вправо от нашего курса. Среди заснеженных елей, почти сливаясь с ними, стояла фигура в белом маскхалате. Человек прислонился к дереву, в руках - автомат. Партизанский дозор. Сердце бешено заколотилось, выбивая из головы призраки прошлого и мысли. Мы их нашли. Теперь всё зависело от следующих минут. От того, сможем ли мы договориться, или нас примут за немецких разведчиков и откроют огонь без предупреждения.       Я медленно, очень медленно поднял руки, показывая, что мы безоружны, автомат положил на землю. -Свои! - чётко крикнул я в сторону белой фигуры. - Красноармейцы! Нужно связаться с вашим командиром! Срочное дело!       Фигура пошевелилась. Автомат нацелился в нашу сторону. Из-за деревьев вышли ещё двое. Война снова настигла нас, холодная, безжалостная и настоящая. А где-то глубоко внутри, под слоем льда командирских расчётов, ныло одно-единственное, невысказанное вслух слово: Крис... Фигура в белом маскхалате сделала шаг вперед. Автомат всё ещё был наготове. -Документы, - прозвучал молодой, но натруженный голос. - Быстро.       Я медленно, движением, которое не спутать с резкой попыткой достать оружие, полез за пазуху. Морозный воздух обжёг лёгкие. Вытащил потёртую корочку с красной звездой, протянул. -Капитан Конев, командир разведгруппы. У нас информация для вашего командира. Жизненно важная.       Партизан взял документы, щурясь. Двое других оцепили нас, их взгляды сканировали каждого. Фурсов стоял неподвижно, но я чувствовал, как напряглись его мышцы. Ковалёв, как всегда, был частью пейзажа - его почти не было видно. -Конев... - пробормотал партизан, сверяя лицо с фотографией. Потом резко поднял глаза. - Роман?       Сердце ёкнуло. Голос... что-то знакомое было в этом голосе. Но нет, не её. Мужской. -Да, - коротко кивнул я. - Ведёте к старшему?       Партизан вдруг опустил автомат. Сдвинул на лоб белый капюшон. Под ним оказалось измождённое, обветренное лицо парня лет двадцати пяти, с пронзительными серыми глазами. -Старший - она, - сказал он и странно улыбнулся, уголком рта. - Пойдём, капитан. Только тихо. У нас тут неспокойно. Вы думаете, чего мы вас проверяем? Мы так себе в часть чуть немцев не пропустили. Идем, идем.       Он двинулся вперёд, не дожидаясь ответа. Мы шли за ним, как тени, петляя между замшелыми стволами и буреломом. Лагерь оказался в километре отсюда, в глубоком овраге, замаскированный под заснеженные купола землянок. От костров, видимо, тщательно прятали дым - только слабый запах гари и варева висел в воздухе. Нас проводили через цепочку постов. Взгляды - настороженные, усталые, пустые. Обычные. Те же самые, что и у моих ребят. Я как будто к своим вернулся и никуда не уходил. Война как-никак, здесь все такие жизнью убитые. Но что поделать.       Привели к одной из землянок, побольше других. У входа, на обрубке дерева, сидел человек, чистивший затвор винтовки. Поднял голову - и я узнал его. Санёк, бывший студент из нашего института. Самым первым на фронт добровольцем ушёл и пропал без вести. Только теперь его лицо было изрезано шрамом от виска до подбородка. -Роман? Чёрт... живой? - он вскочил, роняя тряпку. Он развел руки. -Живой, Санёк. Командир здесь? - некогда мне было до объятий, дело ждет.       Санёк кивнул, его взгляд стал каким-то... сложным. Он откинул брезентовую штору, крикнул внутрь: -Крис! Тут... к тебе.       И мир остановился.       Потому что из землянки вышла она.       В гимнастёрке, сбившейся на плече, в ватных штанах, заправленных в грубые ботинки. Волосы, те самые каштановые, были в том самом пучке из косички. Лицо - тонкое, заострённое, но глаза... те же самые. Голубые, с темными оттенками синего. Они расширились, увидев меня.       Она замерла на пороге, одной рукой цепляясь за брезент. Вокруг всё поплыло - сосны, снег, лица партизан. Остался только её взгляд, в котором смешались шок, неверие и что-то неуловимое, острое, как стекло. Да и плевать, что вокруг творилось. Я вообще забыл толком где я нахожусь. Мне казалось, что я вернулся в то время, как она была в моей роте, как мы работали вдвоём. Такое ощущение, что это было очень давно, а на деле... -Рома... - вырвалось у неё шёпотом.       Я не мог пошевелиться. Не мог вымолвить слова. Всё внутри превратилось в лёд и огонь одновременно. Она жива. Она здесь. Она командует партизанским отрядом. Насколько это могло быть неожиданным поворотом событий? А может. Настолько, что я никогда не мог об этом подумать. -Конев, - наконец сказала она, и голос был твёрдым, командирским, без той теплоты, что помнилась мне. - Зайди.       Обменявшись взглядами с моим старым знакомым, я все же решился зайти. Честно, я не думал уже о тех временах. Мне важно было только понимать и видеть её живой. Я помнил тот день как свою смерть. Я помнил нашу переправу на поезде, в одном из вагонов. Должны были отправиться в сторону Белгорода. Путь должен был быть долгим. И мы ни на что не надеялись. Но мы из последних сил пытались поднять друг другу позитив. Мы так или иначе шутили друг над другом в вагоне, сидя на коробках ,рассказывали о каких-то случаях из жизни, пока резкий громкий хлопок не оглушил нас всех, пока не почувствовали, как на нас будто валится весь вагон. А после был новый грохот - поезд сошел с рельсов и мы вместе с ним. Вся моя рота либо была ранена , либо контуженная. А остальное итак понятно - Кристину мы не нашли...       Я зашел, убедился, что за мной нет хвоста и повернулся. Я не успел ничего сказать, как она тут же налетела на меня: -Я знаю! Я знаю как неправильно я поступила! Я знаю, что ты не должен был все это видеть! Я не бросала тебя. Я просто... Не знала, где мне тебя найти. Но это не оправдание! Если тебе есть что сказать против меня - скажи!       Но я так ничего и не сказал.Я стоял, глядя на неё, и всё внутри поменялось. Командирская выправка, резкий голос, гимнастёрка – но это была она. Та самая. Дурёха, подкрадывающаяся как снежинка. Лицо, которое годами жило только в памяти и в том ледяном одиночестве, куда я сам себя загнал. Воздух с шипением вырвался из моих лёгких, сдавленный смехом, который был больше похож на стон. Я шагнул вперёд, через пропасть всех этих месяцев, через метели, через фронты, через уверенность, что её нет.       И обнял.       Сначала просто взял за плечи, будто проверяя, не призрак ли. Потом крепко, по-настоящему, прижал к себе, чувствуя под грубой тканью хрупкие кости, знакомый изгиб плеча. Она на мгновение застыла, вся напрягшись, а потом раздавилась в моих объятиях, уткнувшись лицом в мою заиндевелую шинель. Её руки вцепились в мою спину так, будто боялись, что я рассыплюсь. Я не сказал ни слова. Не нужно было. Все обвинения, вся ярость, вся тоска, которые копились все эти месяцы, растворились в одном этом касании. Она жива. Это перекрывало всё. Абсолютно всё.       Она первая выговорила, глухо, уткнувшись в ткань: -Я искала. Клянусь, я искала тебя после... после того взрыва. Меня выбросило из вагона, я очнулась в лесу... Потом партизаны... Я думала, ты... - ее голос сорвался.       Да и мой не лучше. Он звучал хрипло и непривычно тихо: -Молчи. Всё, Крис. Молчи, - я отстранился, чтобы увидеть её лицо. Бледное, мягкое, вечно молодое. - Ты жива. Остальное не важно. Совсем не важно.       Она посмотрела на меня, и в её глазах, этих синих, в которых всегда плавали звёзды, теперь отражалось пламя догорающей свечи. Там была война, ответственность, страх. Но где-то в глубине – та самая девчонка из медицинского -Я здесь командир, – сказала она, словно оправдываясь за свою минутную слабость, выпрямляясь. -Я вижу, – кивнул я. Гордость, острая и горячая, ударила мне в грудь. Конечно, она командовала. Моя Крис. – И у меня для командира срочная информация. ​