Люди войны

      Когда-то была мысль, что во время боевых действий время тянется очень долго. Оно как жидкое стекло - льётся и застывает, льётся и застывает. И так по кругу. Но вот осада Германии. Вот висит красный флаг над Рейхстагом. И вот оно - финишная прямая. И теперь время это не стекло, а самый настоящий песок в этом стекле часов. Жизнь постепенно начала возвращаться. Ну, как возвращаться?       Столько было жертв ...​ в основном это были именно что ни на есть кормильцы. Поэтому сейчас вся надежда лежала на плечах женщин и, что не удивительно, они мастерски справлялись с этой задачей, работали не покладая рук. Надевали рабочие фартуки, одежду, выходили на улицу, чтобы их расчистить от следов бомбёжки. И теперь то, что можно было считать развалинами, постепенно становилось единым целым. Да, пока что если кто и открывал садики и школы, они больше походили на землянки, но а больше никак. Детей больше приручали к труду и это оправданно. Рабочих рук и правда не хватает. Но всё-таки - города постепенно восстанавливают. Как и дороги.       Многие железнодорожные пути разбомбили, не пройти , не проехать. Поэтому сейчас если ты хотел куда-то поехать, то исключительно на машине. Конечно это была ещё та переправа: развалистая дорога, частые остановки, потому что многие собирались куда-то переезжать, да и сама машина могла глохнуть на ходу. Но все равно это был хороший вид транспорта. Иногда и остановки могли помочь насладиться тишиной и спокойствием. Да, пассажиры не отличались собранностью: они громко переговаривались, даже шутили друг над другом. В общем, балаган. Особо они картине не мешали: если смотреть на открытый кузов назад, то можно было заметить как поднимется пыль, стоило только машине начать двигаться, где-то были слышны бурные реки и, даже, был более чистый светлый свежий воздух. Как будто ничего не было. Как будто это все было каким-то плохим сном. Если не учитывать всех жертв.       У каждой семьи была похоронка. В каждой семье кто-то так или иначе был убит, кто-то пропал. Так и живем. Вон, у Конева, сколько солдат полегло во время осады концлагеря? А у Власовой? Повезло, что у партизан были средства связи и получилось получить подмогу. Но все равно полегло много людей... Жертва на жертве... Трупы на трупах. Тяжело. Даже проезжая на машине, можно было найти все те поля, где проходили разборки. И сразу же картинка всплывала перед глазами, как всего не так давно, пару годиков назад, все эти поля были усеяны трупами, были слышны стоны боли тех людей, кого перемололо живьем, кто смотрел в небо в надежде, что отец их примет. Танки наступали на танки, самолёты сталкивались друг с другом в яростной схватке. И так по цепочке. Так до бесконечности. А сейчас... Это была черная земля, которая неизвестно когда прорастет травой. Жизнь как бы была, но незначительной. Может где-то и была трава, но она еле-еле прорастала на мёртвой земле. Но кто-то все равно не смотря на пережитый ужас старался найти себе новую ветку жизни.       Как например, те же Конев с Власовой. Через силу, через боль и потери, через похороны каждого сослуживца, они росли в силе духа. Пережили войну, даже с учётом того, что Конев пропал на пару месяцев как раз после взятия концлагеря, освобождения людей. Но он же вернулся? Да, он остался жив. Покалеченный, но жив, рыжий таракан - во всех условиях уживается. Кончилась война - "взял за руку" Власову и решились вдвоём продолжать работать как и планировали. Уехали в сторону тыла, за Урал, как раз туда и Виталю отвезли, начали работать и помогать другим - Кристина на медика училась такой и пригодилась, поэтому в тылу она взяла на себя задачу помогать людям. Как раз многие женщины, имеющие медицинское образование, особо активно принимали в этом участие в качестве полноценного объединения. А Роману досталось примитивное - рабочие руки были нужны, нужна была помощь в расчистке городов от обломков, кому-то нужны были рабочие руки дома, ведь многие остались без сыновей, мужей, отцов. Это пользовалось спросом.Да и в чем ситуация была? А была она в том, что пусть они были заняты каждый день, но они были даже рады, ведь оставалось время на личную жизнь: они часто виделись после работы, часто было, когда Конев часто посещал медицинский центр то ли по работе, то ли ему нужно было подлечиться, и там он заставал Власову. Иногда бывало, как она лечила одного из раненых вояк, а Конев в соседнем корпусе стенки белит и над воякой подшучивает, и тот как начнет смеяться, что ему медсестра шов наложить не может. Что к Роману, что к Кристине относились все нормально: дамочка не оглашала свою партизанскую деятельность, да и оказалась там случайно - партизаны ее нашли раненой в обломках состава, привели к себе, вылечили и ее навыками начали пользоваться, да и она сама помогала. Ей же хотелось найти Конева, поэтому и возилась с партизанами, а когда капитан погиб - ее добродушно поставили на место. А она испугалась, подумала, что Конев обозлится на нее, вот и эмоции взяли вверх. А что мог Роман? Да ничего. Ему было как-то все равно, ведь она сделала все правильно. Вон, капитаном стала. Какая гордость. Потому и шутили друг над другом, наедине, чтоб никто о ее звании не знал. Какая гордость - девчушка и партизан. Так ещё какой. И Конев отличился во время взятия концлагеря, сколько раз он был ранен, но все равно занимал лидирующую позицию... А сейчас... Вот посмотришь на него. Вот вроде и сказать нечего: добрый дядя, что работает постоянно, а на деле мужчина. -Я ей и говорю: ну видно, как он на тебя смотрит, а ты все "да нет", "это все не серьёзно". Вот, дура ты, Власова, самая настоящая, естественная в природе, ду-ра, - как-то за чаем говорила старшая медсестра лет шестидесяти.       А та все улыбается, невольно со старшим переглядывается, когда тот появляется в дверном проёме или коридоре медпункта. Вон как стенки побелил в корпусе хорошо. Но не об этом сейчас. Может она и не дура, кто знает. Это ее житейское дело когда ей с мужиком возиться. А когда тут жизнь налаживать? Живут в своё удовольствие, причем вместе, изредка родителей посещают. А так... Они видятся почти каждый день, сталкиваются в коридоре, шушукаются. Лариса Александровна видела, как он, размалёванный весь в этой побелке разговаривал с ней в коридоре, весь улыбающийся, прям чуть ли не солнышко.       Они и правда были похожи на двух подростков. Роман, здоровенный мужик с шрамами, что сквозили из-под закатанных рукавов рубахи, весь перепачканный известью, мог стоять вполоборота, слушая её. А Кристина, строгая и собранная в белом халате, вдруг роняла картотеку, если он неожиданно появлялся в дверях. И весь её профессионализм мгновенно испарялся, оставалась только эта глупая, счастливая улыбка, которую она тщетно пыталась скрыть. Особенно стоило старшей медсестре дать понять, что она это видит. И тут сразу же что-то менялось. Сразу и Власова на работу уходила, да и Конев резко замалкивал и начинал уже разговаривать со старшей медсестрой о какой-нибудь несвязной теме.       Конев и впрямь стал частым гостем в медпункте. То койки для новых пострадавших отгрохает, ведь поток рабочих травм не иссякал, то печь починит, то просто притащит вёдра с чистой водой из колодца, пока женщины возятся с бинтами. Работал молча, сосредоточенно, а глаза искали Власову. Находил - и всё лицо смягчалось, будто натянутая струна отпускала.       Да и о войне никто не говорил, что гражданские, что вояки. Все старались забыть об этом страшном сне или если говорить об этом, то вспоминая погибших. Ведь это та память, которую все должны нести.       Зауралье. Тут было хорошо. Машина остановилась на площади и тут же уехала, оставив людей с вещами на месте. Здесь пахло свежо. Как-то по-особенному. Зайти к Коневу будет делом кстати, но есть и более важные вещи. Можно прогуляться по вечернему городу, которого вытаскивали из руин. Здесь был старый обвалившийся от бомбёжки дом - теперь следов погрома не было, только три целые стены, четвертую достраивали мужики, которые на данный момент взяли передышку и, сидя на брёвнах, курили и играли шумно в карты.Но всю эту прелесть момента невозможно было оценить обычный взглядом, тут нужно засматриваться часами. Но на это времени не было. Нужно было идти дальше.       А вот и подтверждение - да, школы, садики, детские дома либо находились в землянках, либо в старых домах, которые пытались отстроить. Как например этот - всего было три корпуса и полуразрушенного здания, а целым был только один, из-за чего два отстраивали. Дверь открылась на удивление охотно. Пришлось, конечно, прояснить пару моментов, здесь все серьёзно. Ну и сколько же здесь бездомных детей... У них нет ничего после войны: ни дома, ни семьи, ни поддержки. Сидят бедные в полном одиночестве, но хоть в детском доме они могли получить толику заботы. Но да, ребятни было много: девчонки от больших и маленьких разбились по кучкам в разных углах, что-то друг другу рассказывали, пока ребятня либо на улице еще бегала, либо все тут же.       Годы проходят - ничего не меняется.       Сколько есть всяких разнообразных историй с поверхностным содержанием, где у каждого свой хороший финал? Может я и есть герой этой истории? -Виталий, тут к тебе кто-то пришёл.       Всегда было интересно понять, что чувствуют детдомовцы, когда их забирают. Всегда был такой вопрос в голове, но никогда не было мысли что так легко можно получить на это ответ. Как и ответ на что, а что с младшим стало. Время-то идет, не стоит на месте. А вот он тут- видно, что стал чуть старше, может лет десять, кто знает, чуть поздоровее выглядит, но лицо все такое же со шрамами, но теперь уже бледными, едва заметными. Правда удивленный до ужаса, ну что ж это такое...       Ах да, точно. Почему ж так удивлён? -Не признал? Ну подумаешь я глаза лишился, с кем не бывает. Борис обещал - Борис сделал, - правда повязка на глаз у меня импровизированная, поэтому я и хотел к Власовой и Коневу сходить.       Я стоял в проеме двери, стараясь дышать ровно, чтобы не спугнуть этот момент. Он смотрел на меня так, будто увидел призрак. По факту это так.       Но я молчал. Просто стоял. Позволял ему разглядывать меня. Ведь Борис, тот самый, что исчез три года назад в снежном вихре под концлагерем, не должен был вот так просто появиться в детдомовском коридоре под Зауральем. Особенно такой, с черной повязкой на левом глазу. Повязка, к слову, была и правда импровизированной — кусок темной ткани от старой занавески, что нашлась по дороге. Власова, конечно, отчитает за антисанитарию. Но сейчас было не до того. -Бо… Борис? - голосок у него сорвался, стал тонким, как струна. Он даже не двинулся с места, замер у окна, за которым копошились другие ребятишки. -Самый он и есть, - кивнул я, стараясь, чтобы улыбка получилась хоть немного похожей на прежнюю. Той, довоенной, мягкой улыбки у меня уже не выходило. Мышцы на щеке тянул шрам, свежий, не до конца заживший. - Зря, что ли, обещал?       Он сделал шаг. Потом еще один. И вдруг бросился вперед, обхватив меня так, будто боялся, что я рассыплюсь в пыль. Маленькие, цепкие руки впились в мою спину. Я почувствовал, как он весь дрожит мелкой, частой дрожью, которую не скрыть. Осторожно, почти боязливо, положил ладонь ему на затылок. Он был теплым и живым. Значит, все не зря. -Ты… ты где был? - слова были приглушены моей гимнастеркой. - Все ждали. Я ждал. Капитан… -Знаю, - перебил я мягко. - С капитаном виделся. Он-то мне и адресок твой дал. У него, знаешь ли, своя забота теперь - Власова. Ему не до нас с тобой... Шучу, про тебя расспрашивали.       Я осторожно отстранил его, чтобы взглянуть в лицо. Вырос. Похудел, но не так страшно, как в нашем лагере. В глазах появилась какая-то глубина, осадок понимания, которого не должно быть у ребенка. Война все спишет. Война и после себя такие шрамы оставляет. -Меня увозили… - начал он, и в голосе послышались старые, затаенные обида и страх. - Я думал, ты не придешь. Никто не сказал… А капитан тот день на крыльце стоял, смотрел. Он знал? -Не знал, - ответил я. - Все думали, что я мёртв.       Я не стал рассказывать про бомбу под концлагерем, про три недели в лесу с отрядом преследования на хвосте, про ледяную воду в жилах и постоянный вкус железа от крови на губах. Про то, как думал о теплой комнате с чайником у Евгении Александровны и о мальчишке у окна, который, наверное, уже не ждет. Это было моей войной. А у него должна начаться другая жизнь. -А теперь что? - спросил он, глядя на меня с тем самым серьезным, недетским ожиданием. -А теперь, Виталик, у нас с тобой план, - сказал я, опускаясь на одно колено, чтобы быть с ним наравне. За спиной чувствовал настороженные взгляды воспитательницы и ребят из коридора. Пусть смотрят. - Я тут, можно сказать, в командировке. Нужно мне в город, к Коневу и Власовой, глаз этим самодельным маскарадом не портить - нужно нормальную повязку. А потом… Потом у меня направление есть. На восстановительные работы под Свердловском. Там жилье дают. Одну комнату. С печкой. И место в школе рядом. Для одного как-то просторно будет.       Я сделал паузу, давая ему понять, уловить смысл между слов. Он смотрел, не мигая, сжимая и разжимая кулачки по швам. -Мне… можно с тобой? - выдохнул он, и в этих словах была не просьба, а мольба. Последняя надежда, за которую уже не страшно. -Вообще-то, - я сделал серьезное лицо, - без тебя как-то скучно. Да и в хозяйстве лишние руки не помешают. Только учти, работа серьезная. Не в пример детдомовской картошке чистить.       Он кивнул так стремительно, что я боялся, голова отвалится. И тогда, наконец, на его лице расплылась улыбка. Настоящая, детская, чуть кривая от давно забытого как это делается счастья. В ней не было ничего от того испуганного, затравленного зверька в комнате с запахом лекарств и чая. -Я соберусь! - бросился он к своей тумбочке, потом обернулся. — Спасибо… что нашел.       Я поднялся, пальцами проведя по непослушной повязке. "Нашел, - думал я, глядя, как он лихорадочно складывает свое небогатое имущество в старый вещмешок. - Это не я тебя нашел, пацан. Это ты меня все эти три года на пустом месте держал. Иначе почему я здесь?".       Воспитательница, пожилая женщина с усталым, но добрым лицом, подошла ко мне, держа какие-то бумаги. -Вы… его заберете? Оформление нужно… -Оформлю, - коротко кивнул я. - Все как положено. Он со мной теперь. Пока не вырастет.       Она взглянула на Виталика, потом на меня, и в ее глазах мелькнуло то самое понимание, которое бывает только у тех, кто пережил одно и то же горе.       Мы вышли на крыльцо.       Впереди была дорога, длинная и незнакомая. Но мы шли по ней вместе. И этого, на самом старте, было более чем достаточно.       Сначала, конечно, нужно сходить к Коневу и Власовой.​