Люди войны

      Я понимал, что меня увезут куда-то отсюда. Одна из медсестёр мне об этом сказала. Такое ощущение, что от меня хотели избавиться. Мне приходилось только ждать. Мне не нравилось то, что куда-то делся Борис. Он просто исчез, хотя он и прощался со мной, но все равно возникало ощущение, что я чего-то не знаю. Мне было грустно. Делать было нечего. Из всех людей, с которыми я общался, был именно он. Мне было страшно за него. Может быть он кого-то мне напоминал, я не знаю. Но почему-то я думал, что у меня будет много времени, которое я могу провести здесь. Но нет. Даже этого не случилось. Все из-за меня. Из-за этих бумажек. Мне все это не нравилось. Стоило мне только столкнуться с ними, как что-то пошло не так. Сначала убили дедушку, а потом Борис куда-то ушел. Может быть я как-то в этом виноват? Я не хочу даже об этом думать. Становится страшно от этой мысли. Я не хочу думать о том, что будет со мной потом. Мне, конечно, сказали, что все будет хорошо, что никакой опасности не будет. Мне об этом рассказывала Евгения Александровна.       Я же ребёнок, как она сказала, а значит все в порядке будет. Мне она обещала. Как и Борис обещал, что вернётся. А прошло три дня. И я ничего не слышал. Я надеялся, что может быть он придёт. Может быть он вернётся. Может быть я успею его увидеть, когда меня заберут. Но почему-то в последнее время я перестал об этом думать. По ночам сидел и смотрел в окно, пока был в комнате Евгении Александровны. Ее комната отличалась от тех, в которых я находился ранее. Тут у нее чайник с маленькой печкой, стол у окна, за которым я сидел. А за окном всегда было все белое, был сильный снег, а по утрам он затихал. Я был не против посидеть в её комнате. Раньше боялся, потому что она странная была, а сейчас она редко бывает тут, поэтому мне хорошо. Она еще и кормит. Правда мне не очень хочется есть. Но зато есть чай.       Но все равно что-то мне в этом всем не нравилось. Что-то мне не договаривали. В такие моменты я думал только о том, что мне не хотелось из-за всего этого есть. Ощущение было не очень. Я уже думал о том чем-то плохом. Может случилось что-нибудь?       Я понимал зачем меня собирались куда-то отвезти. Мне просто хотели дать место, где я теперь буду жить. Как сказала, Евгения Александровна, меня отвезут к таким же детям, что и я. Правда мне не то чтобы нравится эта идея...       В комнате пахло лекарствами, чаем и чуть-чуть дымом от печки. Этот запах стал почти родным за последние дни. Я сидел у стола и смотрел, как за окном медленно опускаются хлопья снега. Они падали ровно, засыпая следы на дороге, словно пытаясь скрыть все, что происходило здесь. Мне кажется, что это не так работает.       Меня должны были увезти. Сегодня или завтра. Евгения Александровна говорила об этом тихо, ласково, поглаживая по голове. Говорила, что там, за линией фронта, будет тепло, сытно и безопасно. Что я встречу других ребят. Что это подарок. Но почему-то внутри все сжималось в холодный, тяжелый ком. Подарок? За что? За то, что из-за меня погиб дедушка, который отдал мне эти проклятые бумаги? За то, что из-за них теперь Борис…       Я закусил губу, не давая себе додумать мысль. Он обещал вернуться. Он так смотрел, когда прощался в темноте медпункта - прямо, честно, не отводя глаз. "Постараюсь", -сказал он. А у взрослых, я уже понял, "постараюсь" часто значит "шансов мало, но я не хочу тебя пугать".       Трое суток прошло. Я считал каждый час, прислушиваясь к шагам в коридоре. Каждый раз, когда дверь скрипела, сердце замирало, надеясь, что это он - высокий, чуть сутулый, с усталым лицом и спокойными глазами. Но приходили санитары, другие бойцы, комиссар… Не его шаг. Не его голос.       Мне становилось страшно. Не так, как в лагере - там страх был острый, жгучий, от криков, выстрелов, боли. Здесь страх был тихий, ползучий. Он заползал внутрь, когда я оставался один, и шептал: "Ты принес сюда несчастье. Ты - как болезнь. Из-за тебя люди пропадают".Я взял со стола кружку, в которой уже остыл чай, и крепко обхватил ее ладонями, пытаясь согреть озябшие пальцы. Борис отдал мне тогда свою галету. Я ее не съел. Она лежала под подушкой, завернутая в тряпочку. Дурацкая, конечно идея. Но это было что-то от него. Что-то настоящее. Если я ее съем, от него ничего не останется. А так есть еще кусочек, который он держал в руках.       Дверь приоткрылась. Я вздрогнул, обернулся. Но это была не Евгения Александровна, а молодой боец, Вася, который помогал в медпункте. Лицо у него было странное, слишком серьезное, избегающее моего взгляда. -Виталик, - сказал он негромко. - Собирай свои вещички. Через час подъедет повозка. Тебя… отправляют. -Куда? - спросил я, и голос прозвучал как чужой. -В тыл. В хорошее место, не бойся, - он попытался улыбнуться, но получилось криво. - Там тебе лучше будет. -А Борис? - выпалил я, не в силах сдержаться. - Он вернулся?       Вася замер. Он посмотрел в пол, потом в окно, и в его глазах мелькнуло что-то, от чего мне стало страшно. -Товарищ Денисов выполняет боевую задачу, - сказал он натянуто. - Командование знает. Ты о нем не беспокойся.       Он не сказал "он вернется". Он сказал "не беспокойся". Это значило все.       Вася вышел, оставив дверь приоткрытой. Я сидел, не двигаясь. Снег за окном вдруг перестал быть красивым.       Я медленно встал, подошел к своей койке. Из-под подушки достал беретку - ту самую, с которой бежал, и завернутую в тряпку галету. Больше у меня ничего не было. Ничего своего. Только эта беретка, паек чужого человека и чувство, что я оставляю здесь что-то важное. Что-то, что должно было случиться, но не случится.       Я посмотрел в серое окно, на размытые очертания сосен и сараев. Куда меня везут? К каким детям? Они будут такими же, как я? С такими же пустыми глазами и холодом внутри? Они будут помнить, откуда пришли? Или им тоже велят забыть?       Мне не хотелось забывать. Даже больно не хотелось. Потому что если я забуду дедушку, который вытолкнул меня за забор, и Бориса, который положил руку на мое плечо и сказал "дядь Рома не кусается"… Если я забуду этот запах лекарств и чая в тихой комнате, то кто я тогда буду? Просто пустое место. Сирота из списка.       Я сунул галету и берет в карман старой шинели, которую мне выдали. Она была мне велика, болталась, как мешок. Как и та одежда от деда.       Через час я сидел в повозке, закутанный в одеяло. Евгения Александровна что-то говорила, гладила по щеке. Я кивал, но не слышал слов. Я смотрел на ворота части, на фигуру капитана Конева, который стоял на крыльце и курил. Он смотрел прямо на меня. Долго, пристально. Потом кивнул. Всего один раз. Сухо, по-военному. Он вернулся. Но вернулся не один. И я видел что он был серьёзным, значит, что что-то будет. Но Бориса я так и не увидел.       Я не стал кивать в ответ. Я просто смотрел, пока повозка не тронулась, не обернулся, когда она выехала за ворота. Я смотрел вперед, на утоптанную дорогу, убегающую в лес, и сжимал в кармане ту самую, уже раскрошившуюся галету.       Он не вернулся. И я уезжал. Но я что-то понял, глядя в спину кучеру и на заснеженные ели. Меня увозили, чтобы спасти. Чтобы дать шанс. Но раз мне дали этот шанс - дед, Борис, капитан, даже эта суровая медсестра - значит, я должен его использовать. Не просто выжить. А помнить. И когда-нибудь, когда все это кончится, я найду способ сказать спасибо. Всем им.       А для этого нужно было сначала доехать. Выжить. Вырасти.       Повозка скрипела полозьями, увозя меня от войны, в неизвестность. Я закрыл глаза и впервые за много дней не думал о том, что было. Я думал о том, что будет. Сквозь ледяной ветер и страх пробивался слабый, едва уловимый свет чего-то нового. Не надежды еще - на надежду я не решался. А долга. Тихий, детский, непоколебимый долг - помнить. И этого пока было достаточно.​