Тишина между звёздами.

Возвращение и намёк на глубину Две недели в Колдовстворце пролетели как один миг, насыщенный запахом хвои, мандаринов, печёных яблок и древних, размеренных ритуалов. Но сквозь всё это — шумные хороводы, гадания на воске, тихие беседы с прабабушкой у камина — в Василисе жила тёплая, тихая нота. Воспоминание о морозной террасе, звёздах и нежном прикосновении губ ко лбу. Она носила его с собой, как тот самый камешек-оберег, — не афишируя, но чувствуя его вес и тепло. Ядвига Петровна, проницательная как всегда, лишь однажды заметила, поправляя на внучке вышитый воротник: «Зарубцевалось место, где сердце к миру прирастало, я смотрю. Хорошо. Только смотри, корни свои не забывай. На чужой почве и самая крепкая лоза может зачахнуть без родной земли». Возвращение в Хогвартс в первых числах января было похоже на вхождение в знакомую, но всё ещё чужую сказку. Каменные стены показались особенно холодными после тёплых срубов. Но всё это смягчилось, стоило ей войти в Большой зал и увидеть за столом Гриффиндора того самого рыжего. Джордж поднял голову, их взгляды встретились через весь зал, и его лицо озарилось такой яркой, беззаветной улыбкой, что у Василисы ёкнуло сердце. Он не закричал, не замахал. Просто кивнул, как будто говорил: «Вот и ты. Я ждал». Их встреча состоялась вечером в том же самом уголке библиотеки. Он уже ждал её, вертя в пальцах странный предмет, похожий на гибрид шахматной фигуры и гнома-кувыркуна. — Добро пожаловать обратно, — сказал он, и голос его звучал как-то особенно тепло, без привычной игривой нотки. — Вот, держи. На счастье. Наш с Фредом новый прототип. Он не взрывается, он… подмигивает, если чувствует рядом подвох. Называется «Бдительный Барнаб». Василиса взяла тёплую деревянную фигурку. Она и правда тихо подмигнула ей одним нарисованным глазом. — Спасибо. Это… очень мило. — А у вас как праздники? — спросил Джордж, отодвигая книги, чтобы она могла сесть. — Снега много? У нас тут только слякоть. Она рассказывала про святки, про то, как всем факультетом Дажбог лепили огромного снеговика и наделили его духом на одну ночь — тот всю ночь охранял дверь, а утром растаял, оставив лишь мокрое место и чувство выполненного долга. Но не сказала о том, как думала о нём, глядя на искры в камине. Он слушал, подперев голову рукой, и в его глазах читалось не просто любопытство, а тихое, глубокое внимание. — Звучит волшебнее, чем наши шары и гирлянды, — признался он. — У нас всё как-то… куплено. А у вас — сотворено. Вскоре после возвращения внимание школы вновь приковал Турнир. Слухи о подводном испытании подтвердились. Чемпионы лихорадочно готовились. Лев вёл себя загадочно. Его часто видели на берегу Чёрного озера в любую погоду. Он не плавал и не колдовал. Он сидел на камне, положив руки на колени, и смотрел на воду. Он слушал. Воду, её течения, её обитателей, её древнюю, неспешную песню. Он искал не способ выжить под водой, а способ войти в согласие с ней. Как-то раз Василиса с Джорджем и Тишкой на плече гуляли у озера и увидели Льва. Он стоял по колено в ледяной воде, не обращая внимания на холод, и тихо что-то напевал. Поверхность воды перед ним колыхалась не от ветра, а в такт его голосу. — Он не замёрзнет? — с беспокойством спросил Джордж. — Он договаривается, — ответила Василиса. — Отдаёт воде своё тепло, а она, в ответ, даст ему своё дыхание. Джордж ничего не сказал, лишь снял с себя тёплый шарф и протянул Василисе. — На, надень. А то замёрзнешь просто глядя на него. Этот простой, заботливый жест тронул её сильнее любых слов. Шарф пахнул корицей, дымком камина и им. В этом жесте не было прежнего озорного вызова. Была взрослая, почти инстинктивная забота. Их отношения после того поцелуя на террасе изменились. Тонко, но необратимо. Они не ходили, держась за руки, на глазах у всех. Их связь стала тише, глубже. Проявлялась в том, как он придерживал для неё дверь. В том, как она оставляла ему на привычном месте в библиотеке засушенный цветок ирис-мечелистника (на языке цветов Колдовстворца — «твоя храбрость мне дорога»). В том, как Тишка, некогда настороженный, теперь спокойно засыпал на коленях у Джорджа. Но под спокойной поверхностью таилась глубина, которую они оба начинали осознавать. Как-то вечером, помогая ей разобрать сложный пассаж из книги по арктической алхимии, Джордж вдруг спросил: — А что будет… после? В июне? Вопрос повис в воздухе. Василиса отложила перо. — Мы уедем. Вернёмся домой. — И… это всё? — в его голосе прозвучала непривычная уязвимость, обнажённая, без прикрытия шуткой. Она посмотрела на него, и в её зелёных глазах не было ни страха, ни неопределённости, лишь спокойная, твёрдая ясность. — Дороги есть не только на картах, Джордж. Есть другие пути. Совиная почта. Зеркала связи. Пороги, которые можно настроить. — Она улыбнулась, и в улыбке этой была вся сила её рода. — Моя прабабушка — Баба Яга. А её избушка умеет ходить. Думаю, она может и до Бурой лачуги дойти, если её хорошо попросить. Он рассмеялся, и напряжение ушло, сменившись облегчением и новой порцией изумления перед тем миром, частью которого она была. — Значит, буду учиться уговаривать избушки. Принимаю вызов. А в это время на солнечном подоконнике в пустом классе астрономии Баюн проводил для Тихона очередной урок. — Видишь, ученик? — мурлыкал он, глядя вниз, где Василиса и Джордж мирно сидели на том же самом камне у озера. — Раньше между ними была дистанция. Потом — притяжение. Теперь — общее поле. Они не просто смотрят в одну сторону. Они видят одно и то же, даже молча. Это и есть корни. Пока неглубокие, но живые. Теперь им нужно время и общая почва, чтобы укрепиться. Интересно, дадут ли им это испытания, что грядут? Тихон мурлыкал в ответ, слегка виляя кончиком хвоста. Он всё понимал. И всё одобрял. В этом новом, общем поле было спокойно и надёжно. А значит, и ему, котёнку, чьё предназначение — хранить тишину и порядок, было хорошо.