Тишина между звёздами.

После Второго испытания в Хогвартсе наступила короткая передышка. Турнирный ажиотаж слегка поутих, уступив место обычной школьной рутине, отягощённой февральской хандрой. Лев Савельев, ставший после озёрного подвига почти мифической фигурой, вёл себя скромно, словно пытаясь стряхнуть с себя наваждение славы. Золотое яйцо и тёмная «слеза озера» лежали у него на столе в гостевой комнате, и он иногда подолгу смотрел на них, будто пытаясь прочитать следующий урок. Отношения Василисы и Джорджа, окрепшие после испытания, продолжали развиваться в тихом, уютном русле. Они стали чаще находить друг друга в переполненной общей комнате Гриффиндора, где Василиса с разрешения Лесовика Семеныча иногда проводила вечера, чтобы «укреплять межкультурные связи». Сидя в глубоком кресле у камина, она могла читать, а Джордж рядом что-то чертил или возился с очередным прототипом. Фред периодически подкатывал с дурацкими комментариями, но в его поддразниваниях уже не было прежней остроты — скорее, братское принятие. Однажды вечером, когда за окном метель вырисовывала причудливые узоры на стёклах, Джордж отложил перо и показал ей набросок. — Смотри. Это «Самонаводящийся Снежок». Попадает только в того, кто действительно хочет в него поиграть. Идея пришла, когда я увидел, как ты вчера лепила снежки с первокурсниками. Василиса рассмотрела чертёж: сложная схема из шестерёнок и рунических символов, которую явно придумывал гений с особым взглядом на мир. — Это же чудесно! — воскликнула она. — А если человек не хочет? — Тогда снежок пролетает мимо и тает у его ног, оставляя маленькую радугу, — с гордостью ответил Джордж. — Мы с Фредом думаем, как вписать туда ещё и чары на поднятие настроения. — У вас магия… она щедрая, — задумчиво сказала Василиса. — Она дарит радость просто так. — А ваша — мудрая. Она напоминает, что мир живой, — парировал он. — Мы дополняем друг друга. Именно в эти мирные дни Тишка, чьи навыки наблюдения оттачивались под руководством Баюна, начал замечать тревожные детали. Он, патрулируя тёмные коридоры (с разрешения Баюна, но втайне надеясь встретить ту самую мышь-информатора), несколько раз видел одного и того же ученика из Слизерина — не Малфоя, а его приспешника, высокого и угрюмого. Тот ученик всегда появлялся в малолюдных местах в странное время и, казалось, кого-то высматривал. А однажды Тишке удалось подобраться достаточно близко, чтобы услышать обрывки разговора с другим слизеринцем: «…Крам не дурак, он пользуется моментом… а наш чемпион слишком честен… нужно подстраховать…». Тишка, вернувшись, доложил об этом Баюну. Тот, вместо того чтобы проигнорировать, призадумался, вылизывая лапу. — Политика и зависть, — проворчал он. — Самые тупые, но самые опасные звери. Наш Лев всем мозолил глаза своим успехом. Особенно тем, кто привык побеждать грубой силой. Смотри в оба, ученик. Иногда лучшая защита — это вовремя увидеть кинжал в тени. Тревога Тишки передалась Василисе. Котёнок стал неотступно следовать за ней, а в его обычно спокойных глазах появилась настороженность. Она поделилась опасениями с Джорджем. — Ты думаешь, кто-то может навредить Льву? Перед последним испытанием? — спросил он, нахмурившись. — Не навредить физически… но подставить, опозорить, — сказала Василиса. — Его сила — в чистоте намерения. Если её осквернить… — Этого не должно случиться, — твёрдо заявил Джордж. В его голосе прозвучали нотки, которые Василиса слышала, когда он говорил о защите младших. — У нас с Фредом есть пара… скажем так, наблюдательных устройств. Мы расставим их в ключевых местах. Незаметно. И он действительно это сделал. На следующий день в коридорах и нишах возле гостевых комнат Колдовстворца появились неприметные, похожие на пылинки или потёртости на камне, «Ушки Аргуса» — одно из самых безобидных, но полезных изобретений близнецов. А напряжение тем временем копилось и в другом месте. Флёр Делакур, чей результат во Втором испытании был не самым выдающимся, стала проявлять к Льву всё больше интереса. Но интерес этот был не романтическим, а скорее аналитическим, почти враждебным. Она пыталась выведать его секреты, задавала колкие вопросы о «шаманских трюках», на которые Лев отвечал вежливым, но твёрдым молчанием. Кульминация наступила за обедом в Большом зале. Флёр, проходя мимо стола, где сидели русские студенты, громко, нарочито сказала своей подруге по-французски: «Ils croient que la magie est un conte de fées. Très pittoresque, mais bon pour les musées.» («Они думают, что магия — это сказка. Очень живописно, но годится разве что для музеев»). Василиса, прекрасно понимавшая французский (в Колдовстворце языки были обязательным предметом), замерла. Но прежде чем она или Лев смогли что-то сказать, со стороны стола Гриффиндора раздался голос Джорджа. Он говорил на удивительно чистом, пусть и с акцентом, французском: — «Mademoiselle, les contes de fées survivent aux empires. Et parfois, ils mordent.» («Мадемуазель, сказки переживают империи. И иногда они кусаются»). В зале на секунду воцарилась тишина. Флёр покраснела от неожиданности и злости, круто развернулась и ушла. Джордж поймал взгляд Василисы и просто пожал плечами, но в его глазах читалось: «Я с тобой. И с вами». Этот маленький инцидент стал переломным. Он показал, что их связь — не просто симпатия между двумя людьми. Это был союз, готовый защищать общие ценности. Вечером того же дня, когда они вдвоём сидели в опустевшем классе Заклинаний, Василиса спросила: — Откуда ты знаешь французский? Джордж смущённо ухмыльнулся. — Мой дядя Билиус — большой любитель французских любовных романов. Оставил кучу книг на чердаке. Читал их в детстве, когда прятался от Фреда. Пригодилось, как видишь. Он помолчал, потом добавил уже серьёзно: — Я не позволю никому высмеивать то, что для тебя важно. Никогда. Василиса взяла его руку. Слова были не нужны. За окном всё так же кружилась метель, затягивая следы на снегу, но внутри, в этой тихой комнате, было прочно и надёжно. Они вместе разглядели трещину в благополучии — и готовы были её заделать.