Тишина между звёздами.

Пять лет спустя. В глухом уголке Девоншира, там, где холмы дружелюбно обнимались с лесом, а река бежала с весёлым журчанием, стоял странный дом. Вернее, это были два дома, которые решили жить так близко, что почти срослись. Один — уютная, немного косматая с виду «Бурая лачуга», из трубы которой то и дело вырывались разноцветные дымки и доносился запах корицы, горелой пакли и гениальных идей. Другой — аккуратный, будто выращенный из самого холма, сруб с резными наличниками, соломенной крышей и неизменным запахом свежеиспечённого хлеба, сушёных трав и домашнего уюта. Между домами, под старым раскидистым дубом, стоял большой деревянный стол. За ним в этот тёплый летний вечер собралась компания, которой позавидовал бы любой сказочник. С одной стороны, растянувшись в плетёном кресле-качалке и попивая что-то мятно-зелёное из кружки, восседал Джордж Уизли. Он почти не изменился — разве что в уголках глаз прибавилось морщинок от смеха, а во взгляде появилась та самая взрослая, спокойная уверенность, которую он приобрёл, наконец открыв (вместе с Фредом, конечно) свою легендарную лавку «Всевозможные волшебные вредилки» в диагон-элли. Но лучшие свои взрыватели он придумывал именно здесь, в Лачуге. Рядом с ним, на скамейке, прислонившись к его плечу, сидела Василиса. Её русые волосы были заплетены в толстую косу, перекинутую через плечо, а в зелёных глазах светились то же спокойствие и мягкая сила. На коленях у неё лежала толстая книга со славянскими рунами, но она её не читала, а просто слушала общий разговор, изредка поправляя на плече Джорджа вышитый платок. Напротив них, оживлённо жестикулируя, что-то объяснял Фред Уизли своей жене — звонкоголосой и весёлой Анджелине Джонсон. Рядом, умиротворённо помешивая ложкой в огромном горшке с ухой (которая, судя по аромату, включала в себя не только рыбу, но и пару волшебных кореньев), сидел Лесовик Семеныч, почётный гость. Его борода отросла ещё пышнее, и в ней, кажется, теперь жила пара лесных пташек. Но главное действо разворачивалось под столом и на ближайших ветвях дуба. Под столом, на мягком домотканом половичке, лежал Баюн. Он был таким же огромным, пушистым и исполненным невозмутимого достоинства. Его изумрудные глаза были полуприкрыты, но уши ловили каждый звук. Рядом с ним, вытянувшись в струнку и положив голову ему на лапу, спал Тихон. Нет, не спал. Он бдил. Выросший из котёнка в статного, молчаливого кота с мудрым взглядом, он был не просто питомцем. Он был Хранителем Очага в полном смысле слова. Его травиночный ошейник давно сменился на изящный кожаный, но в него был вплетён всё тот же, уже потемневший от времени, травиночный оберег. На ветке над столом, свесив лапки, наблюдал за происходящим ещё один кот — рыжий, упитанный и невероятно важный, по кличке Граф. Личное приобретение Джорджа, которое немедленно признало авторитет Тихона и смиренно заняло вторую ступень в домашней иерархии. — …и тогда я говорю этому гоблину из банка, — гремел Фред, — «Вы уверены, что этот высеченный в граните пункт договора не взрывается от смеха?» Он такой зелёный становится! Все смеялись. Василиса улыбалась, глядя, как Джордж беззвучно трясётся от смеха рядом. Их звёздные зеркала, годами исправно служившие для ежевечерних «сеансов связи», теперь мирно пылились на полках как дорогие реликвии. Надобность в них отпала, когда «Сказочник» впервые пришвартовался у берегов Девоншира, а из его резных дверей вышла Василиса с сундуком и Тишкой на плече. И когда вслед за ней, пыхтя и ворча, на берег спустилась… нет, не Ядвига Петровна, а её знаменитая Избушка на курьих ножках, скрипя ставнями и мирно устроившаяся на соседнем пригорке в качестве «дачи для прабабушки». С тех пор пути между мирами окончательно протоптаны. — Уху пора, — провозгласил Лесовик Семеныч, и все потянулись за мисками. В этот момент из двери сруба вышла ещё одна фигура — высокая, статная, с седыми волосами, убранными в строгий пучок, и пронзительным взглядом. Ядвига Петровна, она же Баба Яга для избранных. В руках она несла большой дымящийся пирог. — Домовой просил передать, — сказала она, ставя пирог на стол рядом с ухой. — Говорит, вы там слишком много шумите, мешаете ему мосты расчёт новые чертить. Пришлось его уговаривать тестом. Все заулыбались. Домовой Проша, перебравшийся вместе с Василисой и теперь обитавший в срубе, был непререкаемым авторитетом в вопросах уюта и инженерии. Началась неспешная, шумная, бесконечно счастливая трапеза. Обсуждали всё: новые изделия лавки (Фред с Джорджем теперь экспериментировали с «экологичными взрывателями», вдохновлённые магией Колдовстворца), последние новости из школы (Лесовик теперь частый гость в Хогвартсе с лекциями о «магии согласия»), планы на завтра. — Завтра, — сказала Василиса, обмакивая хлеб в уху, — нужно проверить черничные поляны. Гномы-шахтёры с соседнего холма жалуются, что тролли опять путают тропы. Придётся идти договариваться. — Я с тобой, — немедленно отозвался Джордж. — Возьму новые «Усмирители настроения». Ничего взрывать не будем, честно. Просто… осветим им путь в правильном направлении. Под столом Баюн приоткрыл один глаз и посмотрел на Тихона. — Ну что, ученик, — промурлыкал он так тихо, что услышали только они двое. — Видишь? Корни прижились. И смех тоже. Получился хороший, крепкий союз. Лес и огонь. Тишина и грохот. Теперь это одно целое. Тихон поднял голову, лениво потянулся и мурлыкнул в ответ, глядя на свою Василису и её Джорджа. В его мурлыканье был целый трактат о довольстве, порядке и глубоком, кошачьем счастье. Когда стемнело и на небе зажглись первые звёзды (те самые, что были на их старой карте), компания переместилась к костру. Ядвига Петровна, к всеобщему изумлению, достала не метлу, а гитару (оказалось, в молодости она была большой поклонницей менестрелей) и завела тихую, задумчивую мелодию. Лесовик подтягивал густым басом. Фред и Анджелина пустились в пляс. Джордж обнял Василису за плечи, и они отошли чуть в сторонку, к краю света от костра. — Ну что, — сказал он, глядя на смеющуюся компанию, на дремлющих под дубом котов, на тёплые огни их двух, ставших одним, домов. — Ничего не жалеешь? Не скучаешь по своим дремучим лесам? Она повернулась к нему, и в её глазах отразились и звёзды, и отблески пламени. — Мои леса — здесь, — сказала она просто, положив ладонь ему на грудь, где билось сердце. — И твой смех — здесь, — приложила руку к своему сердцу. — Всё на своих местах, Джордж. Всё как должно быть. Он наклонился и поцеловал её. Поцелуй был таким же тёплым и уверенным, как и всё, что их теперь окружало. Пять лет назад они нарисовали звёздную карту в надежде. Теперь они жили внутри неё. И карта эта была не на пергаменте. Она была вышита на их общем небе, вырезана на косяке их общего дома, вплетена в мурлыканье кота у камина и в звонкий смех, вырывавшийся из дверей «Волшебных Взрывателей». А где-то на краю поляны, у самой кромки леса, стояла Избушка на курьих ножках. Она слегка покачивалась, будто притоптывая в такт музыке, и её оконце светилось таким же тёплым, приветливым светом, как и окна домов её внучки и того рыжеволосого выдумщика, который однажды осмелился не победить её сказку, а влюбиться в неё. И, кажется, это была самая мудрая победа из всех возможных.