Хранитель нового Расвета

За несколько дней до полнолуния Трандуил пришёл в Хогвартс поздно вечером. Деловые вопросы были решены, подготовка шла полным ходом. Но на этот раз он пришёл не в кабинет, а на Северную башню, где Гарри, как он знал из наблюдений, иногда уединялся, чтобы подумать. Он застал его стоящим у парапета, смотрящим на звёзды. Василиски мирно спали в корзинке у его ног. Воздух был прохладен, пахнул ночными цветами и далёким дымом из труб Хогсминка. «Не могу спать?» — тихо спросил Трандуил, подходя. Гарри обернулся, не удивлённый. «Привычка. Ночью тише. Можно услышать собственные мысли. А ты?» «Эльфы спят мало. А в последнее время... мысли слишком громкие.» Трандуил встал рядом, их плечи почти касались. «Ты беспокоишься о ритуале.» «О ритуале, о детях, о последствиях... да.» Гарри вздохнул. «Старая песня. Но в этот раз... есть надежда. И это пугает почти так же, как отчаяние.» Трандуил смотрел на профиль Гарри, освещённый лунным светом. Храбрость, которую он чувствовал в себе в присутствии этого человека, подтолкнула его к краю. «Гарри, — он произнёс его имя мягко, почти шёпотом. — Месяц наблюдения... он показал мне не только твою силу. Он показал твоё сердце. И с того момента, как я впервые увидел тебя, что-то во мне... отозвалось.» Гарри медленно повернулся к нему, его глаза в полумраке казались бездонными. «Трандуил...» «У эльфов есть понятие «родственная душа», — продолжал Трандуил, не в силах остановиться. Слова, долго сдерживаемые, вырывались наружу. «Это редкий дар — или проклятие. Знак, что где-то существует душа, которая резонирует с твоей на фундаментальном уровне. И когда я увидел тебя в ночь вашего праздника, когда твой рукав закатился... я увидел знак. Тот же знак, что ношу я.» Он медленно отодвинул манжету своего рукава. На внутренней стороне запястья, под светом луны, проступил сложный узор — дерево с корнями-перьями и кроной из звёзд. Гарри замер. Потом, почти механически, он закатал свой собственный рукав. Его узор был точной копией, лишь немного отличался оттенком, словно его нанесли другими чернилами. «Я... не знал, — прошептал Гарри, касаясь пальцем своего знака. «Он был всегда. С детства. Предки говорили, что это клеймо наследника, знак семьи Поттер...» «Это знак души, привязанной к другой, — сказал Трандуил. Его сердце колотилось так громко, что, казалось, его слышно. «Я не требую ничего. Не ожидаю. Я просто... должен был сказать. Потому что если завтра что-то пойдёт не так на ритуале... я хотел, чтобы ты знал.» Молчание повисло между ними, тяжёлое и значимое. Гарри смотрел то на знак Трандуила, то в его глаза. В его взгляде мелькали эмоции: шок, недоверие, надежда, страх. «Трандуил, я... Я не эльф. Я даже не совсем человек. Я — сборник древних экспериментов моих предков. Я несу на себе груз целого народа. У меня нет места для... для чего-то личного.» Голос Гарри был сломанным. «А кто сказал, что у тебя должно быть «место»? — Трандуил сделал шаг ближе. «Разве твоё сердце не достаточно велико, чтобы вместить и народ, и... кого-то ещё? Разве ты не заслуживаешь чего-то для себя, после всех этих лет самопожертвования?» Гарри закрыл глаза. «Это опасно. Для тебя. Для моих людей. Если что-то случится...» «Вся жизнь опасна, Гарри. Но она также и драгоценна. И моменты истинной связи... они того стоят.» Трандуил нежно, почти не касаясь, положил руку на щеку Гарри. «Я не прошу обещаний. Я не жду чуда. Я просто... предлагаю свою дружбу. И, возможно, нечто большее, если ты когда-нибудь будешь готов.» Гарри прижался щекой к его ладони, и это было невероятно — этот сильный, усталый человек, позволяющий себе мгновение слабости. «Я... не умею. Всё, что я любил... терял.» «Я тоже, — прошептал Трандуил. «Но, возможно, мы можем научиться заново. Вместе.» Они стояли так в лунном свете, два короля, два стража, два одиноких сердца, нашедших отголосок друг в друге. Ничего больше не было сказано. Ничего не нужно было говорить. Знаки на их запястьях слабо светились в унисон, подтверждая связь, которая была старше их самих. Когда Трандуил ушёл, Гарри остался на башне, глядя на звёзды, и впервые за долгое время чувствовал не тяжесть будущего, а тихую, тёплую надежду.