Дисс

      Лют ждала этого момента, кажется, всю свою жизнь. Она и еще десять студентов в белых халатах, в шапочках, кто-то в стерильно белых, кто-то с рисунками различных животных и существ шумно спускаются по лестнице на первый этаж, оживленно перешептываясь. Ее одногруппники натягивают мятые медицинские маски выше, на переносицу, плотнее прижимают к носу. Еще два года назад, на занятии по анатомии она и пару других студентов стояли возле этих тяжелых металлических дверей и высматривали там черные мешки и торчащие бледные конечности. А сейчас Лют впервые заходит сюда целиком. Секционная.       Лют заходит в помещение с решительностью бойца на ринге. Стены секционной обложены старой белой плиткой, которая со временем и под действием дезинфицирующих средств покрылась разводами и потускнела, швы между плитками окислились в черный, такой же плиточный пол, но уже из теплого цвета, местами сколот. Лют не надевает маску — в нос ударяет концентрированный запах т р у п о в.       Лют никогда в жизни не чувствовала подобное: препараты рук, ног и различные органокомплексы, которые она и ее одногруппники доставали из ванн с формалином, пахли не так. Они пахли остро, глаза жгло через десятки минут, проведенных над бедром, перебирая темные, грязные мышцы, а сам запах формалина стоял где-то в носоглотке еще несколько часов после.       Это не был запах мочи и мяса, который преследовал на протяжении всей практики в стационаре кардиологического отделения.       Это был запах разложения, запах газов, выходивших через трепанированную голову, запаха смерти. Лют почувствовала, как горло сводит спазмом, но в этом было своеобразное удовольствие.       По середине просторного помещения в плитке было три секционных стола, на каждом лежало по человеку. Бывшему.       Прямо перед Лют и ее еще десяти одногруппников лежала бабушка, повернутая к ним головой. Остатком.       На них был наведен прицел среза головы на уровне висков, аккуратные края спиленного черепа, вычищенная, бледная, белая, обескровленная слизистая полости головы, прекрасно выделенные передняя, средняя и задняя черепная ямка — явные углубления с основании черепа — и широкое foramen magnum. Голова была приподнята деревянным бруском, подложенным под затылок, придавая полуразогнутое положение. Рядом с бруском, на клеенке, лежал человек — сама его сущность — мозг.       Правду говорят, когда сравнивают мозг и грецкий орех. Один в один. И отпиленный свод черепа.       Патологоанатом ведет студентов дальше, что-то объясняя, указывая на контейнеры и маленькие пластиковые коробочки. Лют смотрит на пожилую женщину на втором секционном столе.       Когда люди умирают они становятся меньше. Буквально. Словно широкий файл сжали в небольшой зип формат — женщина иссохшая, бледная, но лица не видно — скальп вместе с седыми короткими волосами натянут с макушки до подбородка. «Что бы не подсматривали» — хихикает патологоанатом. Лют ему вторит. Подвал с препаратами, руками, ногами, детьми и органокомплексами тоже закрывают на защелки — «чтобы не разбежались» — К сожалению, сегодня будет тяжело. У нас на столе очень молодая девушка, — Лют отвлекается от сморщенной женщины. Тело девушки выглядит странно. Все мертвые тела на самом деле так выглядят — словно каркас и натянутый на него кожный покров, который весь растекся по оцинкованному столу. Кожа с бедер, обычно находясь в естественном тонусе, безвольно обвисла, придав им уплощенную форму, кожа с груди и боков медленно, тягучей массой устремилась вниз. Две груди, при жизни стоящие и красивые, раскосо смотрели в разные стороны. Лют находила что-то знакомое в этом худом, сжавшемся, бледном теле. Лицо все так же пряталось за кожей и сальными белыми волосами, — ваша ровесница. Кто-то ахнул. — А что с ней? — Вот и узнаем. Поступила в стационар, не успели сделать никаких обследований и умерла через пару часов, — буднично пожимает плечами патологоанатом. Люди умирают. Иногда стремительно, иногда затянуто, но умирают.       Патологоанатом берет со стола пинцет. Анатомический для мягких тканей, хирургический для плотных. Так написано в учебнике. В реальности, патологоанатом хрипло смеется и наклоняется над телом, для вскрытия черепа они иногда использовали болгарку. «Разрез производится от угла нижней челюсти до лонного сочленения.»       Патологоанатом делает мощные, размашистые разрезы — тело дергает вверх, подбрасывает над столом и это выглядит как завораживающее шоу с марионетками. А после он берет за лоскуты кожи и разводит их в сторону, словно разлепляет две соединенные страницы, оголяя ребра, затянутые бледно-красными пучками мышц. Оголяя бледные петли кишечника — раздутые, хаотично утрамбованные в брюшной полости, лежащие там запутанными проводами. Если по кишечным артериям пустить подкрашенную смесь, то сосуды, соединяясь друг с другом, анастомозируя, образуют целую сеть на подобие кружев и красивых морозцев на окне. Запах трупа еще сильнее ударил по рецепторам, Лют стоически терпела, находясь в числе тех, кто склонился над секционным столом и заглядывал прямо в самое нутро. Некоторые плотнее прижали маски к носу и отходили подальше, морщась и охая. Кто-то уже выбежал из аудитории. — Если чувствуете, что вам плохо или вы не можете на это смотреть — сразу выходите, геройствовать не нужно. Такое зрелище не для всех, — патологоанатом слишком мягок для того, кто ежедневно освежевает людей. Бывших. Вышел еще один человек. Остальные с интересом наблюдали.       Врач резал тело, как мясо на суп — резво, без особого энтузиазма. После взял что-то на подобие секатора и начал с усилием разрезать ребра, чтобы открыть грудную клетку. Ребра ломались со звуком надкусанного яблока.       Лют плавно поднимает взгляд сначала к белесоватым пучкам связок и хрящей, после внимательно осматривает мышечные волокна бледно-красного цвета. Смотрит выше — на длинную тонкую шею, еще выше. Волосы. Светлые. Выжженые окислителями и забитые тоником. Даже по-зимнему белые.       Внутри Лют активно сжимается кишечник, пускает импульсы чревное сплетение и неравномерно сокращается диафрагма. Почему эти волосы кажутся такими знакомыми? И почему мысли об этих волосах кажутся важнее, чем то, что сейчас рассказывает им патологоанатом? Вспышка справа. Лют поворачивает голову в бок и аккуратные, глянцевые губы улыбаются ей, слегка оголяя светлые передние зубы. Пахнет фруктовыми духами. Лют это чувствует так явно, что, кажется, у нее сенсорная галлюцинация.       А после Лют осознает сначала громкий истошный крик и только потом то, что вокруг стало темно. — Всем успокоится! Скорее всего просто выбило пробки, сейчас ассистент проверит щиток, — прогремел спокойный и все еще хрипловатый голос преподавателя. Лют дернула рукой, коснувшись холода оцинкованного стола. Промелькнула мысль, что можно сдвинуть руку и коснуться уже тела непосредственно. Сбоку ее одногруппники перешептывались и шуршали одеждой и халатами. — Что за фильм ужасов! — смех. — Я это потом внукам рассказывать буду — смех. — А можно домой? — хохот.       Не такой пары ожидала Лют, поступая в медицинский. Несколько минут Лют и ее группа провели в полном мраке аудитории в морфологическом корпусе рядом с тремя трупами — словно прямая цитата из начала страшного романа с детективным вектором. Лют не участвует в нервном смехе и в общении между одногруппниками, не смеется с шуток преподавателя. Лют, кажется, что она чувствует шлейф фруктовых духов и странного движения на столе. Это ведь патологоанатом трясет стол, да?       Когда включается свет оцинкованный стол блестит в свете гудящих ламп. Пустой. По нему размазаны сгустки крови, мяса и ошметки подкожной клетчатки и жира. Крик.       Долгожданное занятие по патологической анатомии заканчивается полицией, допросом и попытками понять куда подевался труп. ///       Холод этого города словно выгоняет Лют, ветер свистит громкое: проваливай! и сегодня Лют чувствует себя еще более бесхозной, чем в другие дни. К сожалению, другой город отторгает, как организм трансплантат, тоску Лют. Собственный черепной контейнер весь скукожился после одного захода в микроволновке, а за пределами съемной квартиры есть только вечный режим выживания. Если период фрустрации слишком долгий, то стоит обратить внимание на собственное состояние, на свои незакрытые потребности. Забавно, как потребность в принадлежности выходит на первый план и смеется в лицо асоциальности Лют. Ведь в пирамиде Маслоу потребность в принадлежности занимает третье место с начала, задает базис. Принадлежность равно слову социум. Но Лют умная, она сдала экзамен на высший балл, поступила в самый престижный медицинский университет и каждый день чувствует себя словно на пороге великого открытия, поэтому неудивительно, что гениальный мозг Лют нашел обходной путь.       Потому что, когда Лют подходит к своему дому, к своей потрепанной, аварийной пятиэтажке и видит у подъезда голое, бледное, выпотрошенное тело, наконец-то видит лицо, больше не закрытое скальпом и белыми волосами, видит эти приглушенные сиреневые глаза — она обретает хозяина.       Лют, обходя всю бюрократию, прописывает себя в собственных воспоминаниях и прошлом, ощущая принадлежность.       Потому что прямо на нее, застывшую в этот зимний вечер, подсвеченную мигающим желтым фонарем, с пакетом с продуктами, смотрит она. Эмили. /// Это был март, когда Лют начала везде таскать с собой дефибрилляторы, желтые таблеточки валерьянки, и на любое: «с тобой все в порядке?», отвечать «разряд». 5000 Вольт после смешка Эмили над ухом не убивают, но дают эффект тремора и цветных картинок под веками. Эмили всегда хватает только на то, чтобы довести шкалу здоровья до последнего деления, а после, ахнув от позднего часа, убежать домой. Слишком часто стали вклиниваться в привычную тишину долгие, часовые разговоры на пороге, когда неожиданно появляется тысяча важных и требующих обсуждения тем. Лют и не заметила, как слишком прикипела к мелочам, из которых состоял мир вокруг них, когда они отправлялись топтать асфальт забытых районов города. Потому что по законам вселенной они не должны были стать друзьями, все их общение свелось к тому, что в школьных коллективах без связей практически невозможно вписаться в компашки. Вытолкнутые из всеобщего веселья и косящиеся на очередное, кричащее о свое важности «вы не поймете, этот локальный мем» должны держаться вместе, чтобы создавать что-то свое «локальное». — Это выглядит как игра, кто кого больше заденет, но прикол в том, что всем похуй, — Лют пожимает плечами, обтянутыми кожанкой, — иерархическая школьная поебота и переходный возраст — ядреное сочетание. Лют больше из тех аутсадеров, которых обходят стороной, опасаясь бешенства, холеры или излишней серьезности к миру. Но Лют больше по излишней рационализации и синдрому отличника — Эмили уже не возмущается тому, что Лют больше часов в день игнорирует ее сообщения, чем суммарно за неделю занимается у репетиторов. Потому что Эмили из тех, кто пришел в уже хорошо слаженный коллектив, и ее искренность и доброта нужны были только перед контрольной и уроками алгебры, где никто не делал домашку. Если вас сблизит новая рассадка в классе и «пусть она тебя подтянет по учебе», то вскроется, что связи — это другое название ошейника и цепи. Это на поверхности. Кто-то просто боится привязываться. Пора бы уже записать этот страх в перечень базовых фобий, наравне со страхом неизвестности. Не суть. Это был апрель, когда Эмили говорит, что уезжает в другой город, что собирается поступать там в колледж, что так произошло, потому что родители развелись — и это она вставляет в диалог, словно пинает рядом лежащий камень или выплевывает пресную жвачку в мусорное ведро — что они вроде есть в контактах друг у друга, что - Лют облегченно выдыхает, как если бы бездомный котенок перестал преследовать ее по улицам. Это были двадцатые числа июня, когда Лют провожала Эмили на поезд, а после, гуляя по знакомым улицам, приглушала музыку и откликалась на каждое жалобное мяуканье других брошенных котов-аутсайдеров. Это был август. Лют выла. /// Эмили пишет, что приедет на лето. У Лют внутри образуется провал, который моментально заделывается какой-то внутренней бригадой строителей. Сегодня они сработали еще быстрее, чем в прошлую пятницу, когда Эмили скинула фотку и попросила оценить новое платье. Лют подумает о повышении им зарплаты. Эмили пишет, что приедет пятнадцатого числа в июле и останется на три дня, Лют спокойно входит в режим ожидания. В ее жизни не происходит ничего интересного, ее жизнь — это просто повторение вчерашней формулы дня с минимальными изменениями в переменных, зато события в жизни Эмили работают два через два, поэтому у Лют всегда под рукой невероятный подкаст приключений с самой лучшей озвучкой. Эмили спрашивает, может ли она переночевать у Лют один день. То есть устроить ночевку. То есть купить кучу еды, включить фильмы, сделать вид, что весь этот год был сном и завтра они снова вместе пойдут в школу, а после уснуть на одной кровати. Блять. Опция отказа даже не была в задумке. /// Лют час стоит на вокзале, на перроне, электронные часы показывают пульс выше сотки, нервозность расползается мошками и блохами по всему подкожию. Эмили, периодически пропадая из сети, писала, что вещей у нее немного, что нужно сначала зайти к отцу в квартиру и оставить все там, что они пойдут гулять по городу и обедать в их любимых кафешках, и от этого «их» Лют ловит какие-то странные приходы. Ощущение чего-то разделенного только между ними, интимного и ценного. Захотелось запереть все это в темный ящик, но поставить его на самое видное место перед всеми, чтобы каждый попытался открыть, рассмотреть внутренности. Чтобы из раза в раз доказывалось особенность Лют и ее места в жизни Эмили. — Поезд *** прибывает на станцию один, — металлический женский голос звучит теплом. И все переворачивается, когда с поезда сходит Эмили, держа в руках пару сумок и пакет с едой. Все возвращается на круги своя, когда Лют обнимает ее, забирает вещи, идет к выходу. И тут Эмили выдает: я так скучала по тебе. У Лют внутри демонтаж города. Всю радость расхуярило шаром экскаватора. Дрожь в руках неожиданно вышла на первый план, нервная улыбка натягивается на лицо в ответ такому яркому, открытому и невинному лицу Эмили. Лют хрипит: я тоже. Получает дозу солнечного облучения и уходит в себя, очевидно, делать выговор прорабу и бригаде строителей, которые заняты не тем. Что это сейчас вообще было? /// Лют сдает экзамены на высшие баллы, и радость Эмили в чате как капсула лоперамида — своеобразный детокс организма, но от этого в глазах темнеет и скручивает живот. Эмили снова кидает водородную бомбу с отложенным стартом, пишет, что снова приедет следующим летом прямо перед поступлением.       Она ведь хотела что-то сказать тем летом, но Лют не помнит, что. И прямо на этом моменте у Лют заканчивается боезаряд в ее мозговом пулемете и приходиться ставить на перезарядку. — Лют! — Эмили перед ней абсолютно голая, какой была на секционном столе, ее худые, обтянутые кожей руки-торчащие кости придерживают куски тканей и передней брюшной стенки, словно она пытается запахнуться в шубу, а не удержать собственные органы внутри. Верхняя часть головы все еще спилена. Мозг Лют замечает в месиве органов и своих чувств где-то глубоко внутри вскрытого живота Эмили. Это все выглядит странной сюрреалистичной картиной, страшным сном, галлюцинацией, параллельной реальностью. Лют закусывает губу изнутри, прокусывает щеку и моргает так часто, что до полной деперсонализации и дереализации остается считанные секунды. — Лют, пожалуйста, помоги мне, — Эмили пытается двигаться и ползти в сторону Лют, но любое ее зажатое, трясущееся движение приводит к тому, что на снег выпадает кишка или часть мозга. Как она вообще двигается без мозга? Как долго она тут сидит? Она замерзла?       Лют не знает, почему ее больше беспокоит замерла ли Эмили, чем то, что она мертвая и живая одновременно. — Лют, — голос Эмили слышится словно из-под толщи воды, может, — и Лют уже, если честно надеется на это, — все происходящее — это остаточные импульсы ее умирающего мозга, потому что она не выдержала одиночества в другом городе, нагрузку на учебе и все же утопилась в ванне.       Бросая пакет на снег, Лют подхватывает Эмили за талию и поднимает ту с земли. Худое, кахексичное тело девушки дрожит, ноги запинаются друг о друга, руки пытаются удерживать внутри то, что должно там быть. Стоя в лифте и смотря на саму себя в отражении зеркала, Лют видит абсолютное безумие в собственных глазах, мраморную кожу на лице и то, как уголки ее губ тянутся вверх и это невозможно контролировать.       Онкологи говорят, что опухоль весом в 1 кг несовместима с жизнью, но Лют, занося в свою квартиру все добрые 47 кг мертвой-живой Эмили, считает и чувствует по-другому. Лют укладывает ее на свой старый, повидавший виды диван и садиться рядом на стул, давая себе передышку и минуты осознать, что произошло. Сиреневые глаза Эмили неотрывно, со всей щенячьей любовью, ожиданием, преданностью и признанием не открываются от Лют ни на секунду.       Это усугубляет положение, ведь запускаются короткие дуги условных рефлексов, перезарядка завершается и в центре города прорывает канализацию — воспоминания бьют ключом. /// Сложности в цифровом общении это банальные время ответа и наличие больше не привязанных друг к другу событий. То, что Лют хочет разделить с Эмили приходится умещать в пару предложений и надеяться, что связь еще есть, что Эмили поймет, ответит так, как отвечала, когда была здесь, рядом. Смех Эмилии коверкает телефон с динамиками, что после их бесед хочется разбить гаджет об асфальт. Бесконечные голосовые и видеосообщения начинают раздражать, начинает бесить появление новых имен, личностей и слов «друзья» в отношении других. Нет, с Лют все хорошо, просто в какой-то момент заход в их общий чат стал броском костей на проверку связи. На проверку, что Лют все еще ее «лучшая подруга». Эмили скидывает видео, где они с новым классом дурачатся, где они ходят в караоке, где они в боулинге или на другом мероприятии, где на фотографиях к ней ближе всех стоят две девочки и один парень, рассказывать про которого Эмили пока даже не собирается. И пока их руки ненавязчиво обнимают Эмили за плечи, ведь она рядом, не убегает, не улетает от них на самолете, не уезжает на поезде или такси, Лют судорожно ищет сайты, где можно купить визу в ее объятья. Она готова согласится даже на б/у. /// Проебы дедлайнов по ответу на сообщение, проебы в школе, у репетиторов, в попытках встать с кровати и в сборке самого себя по утрам. Все-таки что-то собиралось по углам комнаты весь первый семестр, клубилось, а после новогодних каникул врезалось в Лют на скорости, которой позавидуют на Формуле-1. Психологи называют это выгоранием, родители называют это ленью, Лют называет это «прости, Эмили, я сейчас не могу ответить, я занята», хотя времени у нее двадцать четыре часа в сутки, восемь из которых Лют избегает реальности и экзаменов, а остальные шестнадцать только Эмили. До этого все были минусы общения по сети, но есть и плюсы — с большим кредитом доверия ты можешь забросить в чат заранее заготовленную и прописанную ложь, и никто не сможет применить встроенный датчик лжи, взглянув на тебя. Поэтому Эмили шлет сообщения поддержки, от которых мутит похлеще, чем от ротавирусов. Буквы в чатах перестают уметь в какие-либо эмоции, и очередное: я скучаю, проносится мимо и не задерживается. Чувства начинают работать вахтовым методом, периодически накрывая, а после устраивая затишье в пару недель. В эти пару недель Лют может минимум от минимума человека, пробежавшего марафон. Это нечестно! Пока Эмили наслаждается жизнью, доверяет свои секреты новым людям, позволяет миру любить ее, Лют пытается подавить восстания самой себя против нее же, пытается выйти из войны на условиях мирного договора, без потерь территорий. Пытается выжить. Лют начинает рассказывать про себя, называет чужих ей людей друзьями и пытается вытащить из Эмили хотя бы грамм собственничества, желчи или ревности, чтобы убедиться в значимости. Но Эмили слишком святая, чтобы, наверное, говорить это прямо. Лют ничего не добивается этим, а лишь изводит себя и следующую неделю не отвечает на сообщения. Лют говорят, что она слишком зацикливается на всем плохом. И не скажем им, что это все плохое концентрируется в Лют и ее жизни. /// — Лют? Скажи что-нибудь? Прости, если нагрузила, но я не знаю к кому обратиться…       Эмили сказала это сейчас или в воспоминаниях?       В любом случае после того лета перед поступлением в университет Лют заблокировала Эмили везде, собрала все файлы о ней и выбросила в мусорку. Они вроде поссорились тогда, но из-за чего, Лют не помнит. Удалить Эмили из жизни было по ощущениям так легко, словно это были не терабайты информации, а пустяковая двухдневная переписка, даже удивительно. Мозг — это нечто! И прямо сейчас Эмили протягивает в своих дрожащих, тонких, костлявых, до безумия прекрасных в своей хрупкости руках часть костей черепа и остатки мозга. Кажется, тем летом ее руки тоже дрожали, но они никогда не были так мертвенно бледными и худыми. Ну, конечно, потому что Эмили тогда была еще живая. — Что ты имеешь в виду? Что я… Боже…- Лют хватается за голову, — как ты, что вообще произошло! Что я могу сделать?! Эмили смотрит на Лют, как на Божество во время верховного суда над ее душой. — Помоги мне.       Лют в каком то полутрансе из пустоты мыслей и тысячи и одного вопроса поднимается, достает из ящиков тумбочки нитки и швейную иглу и возвращается к дивану. У них была хирургия, патологическая анатомия, просто анатомия, хотя Лют не уверена так ли критично в ситуации Эмили вообще переживать за анатомически верное расположение всех органов, переживать за правила септики и асептики — в принципе кости черепа можно соединить строительным степлером.       Эмили протягивает Лют мясо. Свое мясо. Внутреннее мясо. Что ни странно оно не пахнет, оно не разлагается, оно красивое. Даже очень. Как собранные в кучу атласные ленточки: красные, бардовые, бежевые, черные и серые, с вкраплениями белых и красных отливающих камушком. Лют не видела ни в одном анатомическом атласе такие красивые кишки, почки, селезенки и желудки, даже если там их пытались нарисовать максимально привлекательно.       На ощупь они были до безумия мягкими, полыми, пустыми и скользкими. Обычно печень или почки более плотные и имеют форму, но пытаясь удержать в руках все это мясо, Лют чувствует, как оно стекает в зияющую дыру в животе у Эмили. — Тебе…больно?       Эмили молчит чуть дольше, чем молчат люди и меньше, чем молчат трупы. Лют поднимает глаза и происходит ДТП с неуточненным числом жертв, потому что в какую категорию относить Эмили все еще непонятно. — Нет. Помоги мне, пожалуйста, — Лют, кажется, замечает дорожки слез на щеках Эмили, похоже на дорожки ржавчины по ходу капель воды в эмалированных ваннах, когда хлорированная вода разъедает поверхность.       Захотелось утереть невидимые слезы. /// Все пошло не так с самого начала. С самого первого сентября, когда Эмили зашла в класс, ее посадили к Лют, она спросила что-то глупое, а Лют ответила. Эмили сидит напротив в доме у ее отца — в кафешку они не попали, она, оказывается, закрылась. Теперь там какой-то паб. И свое любимое мороженое тоже не купили — закончилось. Производство прикрыли, а заводы продали компании побольше. И даже их лавочка у парка была выдрана с корнем, а половина города перестроена. Эмили спрашивает, как так. Как Лют, прожив тут целый год, ничего из этого не заметила. Лют на все это пожимает плечами, сама удивляясь, но скорее изменениям, а не собственной невнимательности — концентрат внимания Лют оставила в мессенджерах и чатах с Эмили. А после эти три дня проносятся со скоростью метеора. У Лют на руках грустная Эмили, со слезами на глазах, в телефоне куча фоток, а внутри снова дыры и сквозняки. — Я не хочу уезжать, — Эмили так крепко обнимает, словно пытается залезть в удобно подходящую по контуру под нее отверстие в грудине подруги, — мне бывает так одиноко там, я все время пересматриваю наши фотки и очень хочу приехать. Лют вкладывает в следующее больше, чем могла в принципе почувствовать —Я тоже. И в этом находится все: от длительного одиночества в рамках класса, до сегодняшней, сиюсекундной тоски собаки по хозяину. И все это Лют осторожно запечатывает в целофановые пакетики вместе с яблоками, творожками и другой поездной едой и отдает это Эмили. Проводник слишком быстро приходит, слишком громко и резко говорит: всем провожающим выйти. Эмили пишет ей, скидывает видеосообщение, в котором видно саму Лют через окно поезда. Ощущение чего-то разделенного только между ними, интимного и ценного. — Поезд ******** отбывает с первой станции, — металлический женский голос звучит противно. Лют час стоит на вокзале, на перроне, электронные часы показывают пульс выше сотки, нервозность расползается мошками и блохами по всему подкожию. На следующее утро Лют решает, что эти три дня были наваждением и миражем. ///       Лют вдевает нитку в иголку, пальцы дрожат, и это единственный симптом тревоги, потому что внутри Лют чувствует лишь огромную пустоту таким пустым даже не ее ответ на экзамене по гигиене, хотя Лют готовилась к нему полтора месяца и все равно слетела со стипендии.       Нитки тонкие, белые, ушко иглы маленькое и еле различимое, хотя Лют в принципе сейчас мало что понимает. Где-то в заблюренном заднем фоне, за четкой иглой в HD качестве, сиреневые глаза Эмили не моргая, — в норме человек моргает 10–20 раз в минуту или около 14 000 раз в день, — не дыша, не издавая ни звука смотрит.       Эмили перед ней лежит голая, ранимая и Лют, кажется, понимает, почему говорят, что у хирургов комплекс Бога.       Лют делает первый стежок, захватывает сухую, обескровленную кожу и иссохшую, тонкую подкожную клетчатку с одной стороны, тянется к другой. В хирургии есть множество разных швов, но Лют моментально их всех забыла, даже П-образный, поэтому зашивала брюшную полость Эмили так, словно пыталась реанимировать изодранный на пятке носок. Эмили не шипела, не плакала, даже не реагировала. — Тебе больно? — Кажется, Лют уже задавала такой вопрос и в контексте всего происходящего он звучит максимально несуразно, но необходим к озвучиванию. Своеобразное согласие пациента на обработку персональных данных — формальность, никто же не читает килотонны юридического текста. Эмили, на удивление, слышит ее. — Сейчас нет. — А было? — Пока ты не пришла, — Эмили говорит это, потому что ее мозг — уцелевшая и не развалившаяся на кусочки ее часть — все еще не в ее черепной коробке, а лежит рядом, на постеленной пеленке. Лют на эту же пеленку свалила разноцветные ленточки внутренних органов, от которых медленно в разные стороны, пропитывались ватные наполнители пеленок, распространялось влажное темное пятно. Словно капля мутной акварели стекает по холсту.       Стежок за стежком брюшная полость становится снова замкнутой и наполненной, Лют туго завязывает узел прямо под самым мечевидным отростком и отрезает иглу. Выглядит вся конструкция ненадежной, обезжизненная, сухая кожа рвется в местах прошива, натянутые и соединенные концы операционной раны наслаиваются друг на друга, образуя своеобразный кожаный длинный валик, обтянутый белыми нитками. И Лют не знает, что лопнет быстрее — кожа живого мертвеца или ее нервы. — А дальше? — сухой, обесточенный, скрипучий голос, Лют только сейчас заметила с каким трудом Эмили говорит и просит ее о чем-то. Немудрено. Связки то окоченели, удивительно, что она вообще способна произнести что-то помимо хрипа. — Тебе ребра кусачками ломали, у меня нет чем прикрепить их обратно, — Лют буднично пожимает плечами, мол, это издержки профессии, материалов нет, приходите завтра. — Клей? — Клей? — Клей. Клей.       Клей-пистолет? Клей-карандаш? Клей-момент? Строительный клей? Какой клей вообще приделает сломанное ребро обратно? А черепную коробку? А чердак Лют, что уже опасно накренился и в любую секунду и любым неосторожным скрипучим словом Эмили готов упасть.       В любом случае у Лют нет ничего из перечисленного, только степлер, но скобы не потянут плотность костей, они не тянут 20 страниц реферата и уже на середине зажимаются и портят бумагу. — У меня нет клея… — Я подожду. Я могу полежать здесь, а ты найдешь его.       Лют начинает думать у кого из одногруппников она видела клей-пистолет и тут же пишет ему.       Все ее чаты не изменились со школьных времен. /// Спустя еще несколько месяцев джампскейров Эмили в виде фотографий из кафешек, музеев и школьный выездов Лют превращается в человека-цензуру, способную выдавать только: «круто» и «я рада, что ты весело проводишь время», а после наматывать круги по городу, подрабатывая кладменом необоснованной агрессии и ревности. Причем Лют искренне не понимает суть проблемы, это просто происходит, просто в какой-то момент к дезодоранту подносят спичку и все вокруг взрывается, а логическая цепочка рука-спичка-пожар-жертвы сразу переходит в последнюю позицию. Лют считает себя жертвой, ощущением отчужденности во плоти. И эта замкнутая система начинает просто кваситься без доступа к кислороду, Лют самолично перекрыла весь доступ к обмену с окружающей средой, почти не читает общие с классом чаты, не отвечает одноклассникам на их редкие сообщения и все время молчит. Просто в какой-то момент после уведомлений не хочется глупо улыбаться, а скорее бояться, что следующее сообщение будет: вот моя новая лучшая подружка. И последнее странно першит в горле, словно дешевая, распитая из одной банки газировка, или пробегает холодком по спине, но они уже давно с Эмили не ходили до реки и не купались там. Воспоминания о прошлом — все, что оставила ей Эмили, вместе со странной посылкой, которая сейчас на складе и по прогнозам будет ближе к концу ноября. Последний год в школе с экзаменами на пару на самом деле неплохо выжимают Лют до абсолютной рефрактерности, поэтому некоторые недели проходят в относительном спокойствии и безмятежности, даже если Эмили скидывает новые фотки с нарядами или записывает глупые сообщения. Даже если она пишет, что скучает, что хочет погулять с ней, что очень ждет лета, чтобы снова приехать. В декабре с сильным опозданием и упущенными двумя часами на почте, в течение которых Лют решала задания от репетиторов, приходит небольшая коробочка в красивой розовой обертке и бантиком. Эмили с дисплея экрана пишет с большим количеством смайликов и восклицательных знаков, Лют чувствует, как ее бережно гладят по спине, клеят пластырь на ранку и дуют там, где больно, говоря: это все еще что-то интимное и разделенное между вами. Только между вами. В коробке плеер, с которым Эмили проходила все классы, с которого они вместе слушали новые песни, который Эмили купила, насмотревшись старых сериалов. Эмили пишет: мне приснился сон. Эмили пишет: я там подарила тебе плеер. Эмили блять пишет, дарит гребанный плеер, потому что ей приснился ебучий сон: пусть он будет у тебя, это очень символично! И жди лета, я приеду! Лют вставляет в уши наушники, включает первую песню, а после находит себя на середине плейлиста, в полном раздрае, в самой глубине города, возле закрытой кафешке, на сайте закрытого производства мороженного, где-то внутри себя и своего отрицания. Находит там что-то, ломающее парадигму ее мира. Что-то, что Лют еще не готова про себя узнать. Лют пишет что-то глупое, по типу: в следующий раз пусть тебе приснится, как ты даришь мне дом у моря. Или Зачем ты это сделала? Или Ты специально? Или Блять, ты меня просто так дразнишь? Или Иди нахуй. Лаконично, но грубо. Остановимся на первом варианте. Эмили отправляет стикер с сердечками, а у Лют ларингоспазм от всплывающих уведомлений. ///       Лют этим вечером на автомате идет в душ, чистит зубы, читает учебники и готовится к следующей паре, расправляет себе кровать и ложиться спать. Но уснуть не получается. Технически все верно: подушка холодная, пальцы на ногах тоже, но они скоро согреются, Лют сверху накинула синтетический монотонно серый плед, Лют лежит в горизонтальном положении и уже больше часа не может уснуть. Мозг работает в фоновом режиме и на уровне «производительность», почти шумит и скорее всего дело в отсутствии проветривании. В игровых ноутбуках же есть встроенные вентиляторы для охлаждения процесса, а в черепной коробке нет. Только если сквозное проветривание.       Лют подрывается с кровати и бежит в туалет.              Ее выворачивает. Оказывается, игнорировать давление на шею очень легко, в очередной раз вырывать капельницы себе из рук и биться, будучи привязанным к койке. Очень легко говорить: «она мне не нужна», а после, перебегая пешеход на красный, успевать проверять, а не написала ли Эмили. Еще легче говорить это в броне из поверхностных связей, где потребности в общении зашиваются тоненькими ниточками, протянутыми между Лют и новыми людьми. А когда Лют ставят в положение крайней необходимости сублимации мыслей в слова, единственный, всплывающий контакт — ее. И перекрученный канат, что уже не может даже пройти в ушко иглы, натягивается и протяжно скрипит. Примерно такого же размера слитые и втолканные друг в друга чувства не могут пройти через ротовое отверстие. Ни с шутками. Ни с дрожащими руками в кабинете бесплатного психолога. Ни с рвотой. В зловонии пищевых разводов Лют чувствует что-то от цветочных духов Эми и умиротворенно засыпает на полу санузла.       Перед глазами калейдоскоп. Эмили из прошлого, свет, лето, зеленая трава, зима, кишки, белые халаты, уродство собственных чувств. Лют считает задачи по тригонометрии, сколько чистого вещества получится в реакции, считает девочек с задних парт, громко визжащих на перемене, ограниченными и потенциальными участниками треш-шоу в будущем. Считает: два года против одного. Звучит как счет из странно зародившейся дружбы, непонятно только на что они играют. Эмилия раньше два года щебетала возле уха. Она стала криками родителей за стенкой во время работы над проектами, шумом города, приглушенного наушниками, ритмичными каплями дождя ночью за окном, стала чем-то должным, и после ее отъезда мир резко сузился до одной только Лют с ее скудным эмоциональным диапазоном. Стало слишком неловко сидеть на огромных двухместных скамейках и есть слишком большие рожки мороженых. Сидеть за первой партой и решать задания, не отвлекаясь. Заходить после школы в небольшой магазинчик за чипсами или шоколадками и не тратить в два раза больше. Стало ужасно неловко заходить в класс без защиты, без отвлекающей магии разговоров Эмили. Неловко впервые отвечать на вопросы: «а где твоя подружка Эмили?». Черных дней в приложениях для эмоционального мониторинга становится все больше — длинный ситком, который был начат, чтобы разбавить серые будни — но по итогу приложение быстро удаляется. Как и ситком перестает смотреться. Наскучивает. Но широта и безмерность опустевшего мира Лют недолго пугала своей необъятностью и вопросами о том, специально ли весь мир подстроен под парочку, потому что через несколько недель адаптации он снова сузился до Эмили. Но уже заключенную в узость рамок телефона. Теперь Лют — собака Павлова, выдрессированная звуком уведомления. Это неправильно. Это так неправильно глупо улыбаться после сообщения Эмили. Но с ее голосовыми, что Лют нон-стопом слушает пока идет в школу, пока есть в столовке, пока разбирает задачи для экзамена, становится легче представлять, что их не разделяют сотни километров. Легче представлять, что это она рядом, сидит в автобусе и снова о чем-то рассказывает — достаточно просто закрыть глаза. Вопрос на засыпку: можно ли умереть от нарколепсии?       Лют пытается считать вдохи, трогать предметы, но в туалете только ершик да освежитель воздуха, пытается отвлечься, но раздается голос. Мертвый. — Лют? С тобой все в порядке? Это звучит как анекдот. — Не подходи, — Лют пытается подобрать интонацию как для плохо дрессированной собаке или энцефалопатке, но Эмили не то и не другое, поэтому она подходит ближе и продолжает. — Тебя тошнит?       Эмили стучит босыми пятками по ламинату, и Лют не хочет смотреть на нее, ведь ее голова - все еще отпиленный череп, пустые полости и слезший скальп с белыми волосами. Лют многое видела в медицинском: уродцев-младенцев, заформалиненных в банках, органокомлпексы, рассортированные по кастрюлям и подписанные, людей в терапии и на паллиативе, язвы, пролежни. Но ничего хуже этого еще не было. Как она все еще ходит? — Уйди, — что-то есть в том, как Эмили беспрекословно слушается Лют, раньше бы она никогда себе такого не позволила. Раньше бы Эмили первая неслась к Лют, гладила ее по волосам, целовала в висок и приносила воду и конфеты. Новая Эмили более отстраненная и в этом, скорее всего, виновата смерть. Вот бы написать статью по тому, как смерть и собственное разлагающееся тело влияет на личность и на эмоциональную сферу. Лют бы получила Нобелевку или автомат по патологической физиологии, анатомии и психиатрии разом.       Пока Лют об этом думала, она вымыла лицо и снова вернулась в кровать. Пребывая в мыслях и схемах циклов из учебника по биохимии, Лют успешно игнорировала стойкий взгляд мертвых глаз с дивана. /// Лют удавалось уворачиваться от пуль-голосовых сообщений и ссылаться на занятость в течение двух недель — хождение по раскрошенному бордюру. Лют путает стороны и сходит на проезжую часть и застывает, как олень в свете фар. Гудок автомобиля сильно созвучен с мелодией звонка. Лют проводит по экрану, словно стирает монеткой защитный слой на лотерейном билете. — Мы с Чарли вчера ходили на фестиваль, — Лют только что проебала свою будущую квартиру, машину и все состояние, продлевая аренду тараканам в голове, чтобы хоть как-то откупиться, — мы шли с ней после пар и- Белый шум, раздражающий запустившийся двигатель, мерное тиканье часов, дрель- — Что? Газонокосилка в июне утром, турбина самолета, тяжелый звук проносящегося поезда, пожарная тревога. — Там было так весело! Мы с Чарли так похожи! Она такая-* Лют нажимает на кнопку эвакуации с падающего самолета и вылетает из кабины без парашюта. Телефон полностью выключает и сразу же фабрикует справки о болезни, аллергии на хлорку и посаженной батареи. В профилактических целях нужно провести всю ночь в побеге от реальности. А лучше целый курс игнорирования и горного воздуха. /// — Ты помнишь хоть что-то? Где ты жила? Где училась? Телефон своих родителей? — Лют аккуратно распределяет горячий жидкий клей по шершавым краям белых костей черепа, а после берет срезанный свод и прикрепляет обратно — своеобразный лего-конструктор — собери человека сам.       В процессе подшивания скальпа Лют задумалась о том, как легко собирать и разбирать других людей и как неудобно было бы самой себе пришивать что-то на затылке.       Эмили пожимает плечами, из-за этого Лют чуть не прокалывает себе палец, и понуро опускает взгляд, хотя трудно назвать ее эмоции хоть чем-то — бледная фарфоровая маска не меняет своего положения ни на миг. Не то, чтобы Лют видела это, она же сидит сзади. Лют лишь видит призраки собственных мыслей, которые как обычно достраивают пустоты реальности. Как они всегда и делали. — Но ты же помнишь меня? — в каждую букву Лют вложила странную эмоцию привязанности и надежды — на что конкретно, Лют не дает сама себе ответа, потому что ничего не подходит под нужные критерии и является чем-то абсолютно не вписывающимся в категории. Так всегда с Эмили и было. — Да! Но я не знаю почему. Я просто знаю, что ты можешь мне помочь.       Это звучит просто смешно. Лют сама себе помочь не может, а должна делать что-то с ожившим трупом. Лют тяжело вздыхает. — Я… — «я не могу тебе помочь», — что-нибудь придумаю.       Дура. ///       Лют заходит в круговой подземный заезд для машин скорой помощи, открывает тяжёлые металлические двери, около которых стоят штук 10 тёмно-синий баков с отходами класса Б и желтыми пакетами внутри. Медицинские отходы делятся на **пять классов** по степени эпидемиологической, токсикологической и радиационной опасности. Слушать восторженные рассказы Эмилии их с Чарли посиделках — верх куколдизма. И Лют уже успела занять места в самом первом ряду с рукой под нижним бельем. На занятиях в школе и на подготовительных курсах правая рука, пишущая конспект, кажется, загорается неоном и все то ли чувствуют, то ли видят, как загнивающая груда чувств разлагается до чего-то токсически-радиационного. Ближе к классу Д. По всем правилам Лют нужно закопать где-нибудь вдали или скинуть на дно Марианской впадины. Лют надеется, что пока можно обойтись только отрубленной рукой, словно чувства — это какой-то зомби-вирус, а не сепсис.       Почему-то студенческие раздевалки на клинических базах — это всегда подвальные помещения со старой расколотой тёмно-коричневый плиткой и ведрами, расставленными прямо под ноги, чтобы собирать капли воды, сочащиеся из труб сверху.       Пахнет соответствующе, но недавно тут прошлась уборщица, поэтому ноздри выжигает едкий запах концентрированной хлорки.       Лют переодевает верхнюю одежду, надевает халат, шапочку много (одно)разовую и помятую синюю медицинскую маску, которой, кажется, идёт уже пятый цикл. Лют после пар просто ее мнет и кидает в нагрудный карман.       Даже для студента-медика корпуса больницы, этажи и отделения кажутся темным лесом, странным лабиринтом, где выход меняется каждый день, а путь до него лежит через переходы по лестницам, потому что лифтом пользуются только мед работники, и между корпусами. Иногда, казалось, кафедру и тем более аудиторию, в которой проходят занятия поможет найти только Бог, если он существует, или лозоходство.       Лют поднимается то вверх, то вниз, проходит между корпусами, но попадает в нужное отделение. Отделение реанимации и интенсивной терапии. Железные двери, вход только по карточкам.       Вообще удачно вышло, что сегодня был кружок анестезиологов и реаниматологов, Лют ненавязчиво протиснулись в аудиторию к 5 и 6 курсам, выдержала целую часовую лекцию о том, по каким алгоритмам и что за чем вводить пациентам с массивным кровотечением.       Кровь течет по-разному. Струйно, пульсирующе, растекаясь или стекая по телу. Но в Эмили нет крови. Лют вчера проводила эксперимент, брала скальпель, который она покупала в магазине мед техники вместе с красивым зелёным фонендоскопом, и резала. Резала руку Эмили, кожа ее расходилась так легко, еще до того момента, как лезвие скальпеля касалось кожи. Края раны такие аккуратные, ровные, плавно, словно кулисы театра, раздвигались в сторону и Лют видела только белую клетчатку. Обескровленную. Белая кожа, белая клетчатка, в локтевых сгибах черные гематомы. Сухая кожа, обвисшая и не эластичная. Эмили мертвая. У мертвых не идёт кровь. И раны не заживают, поэтому после Лют снова дрожащими руками вставляла белые нитки в ушко иглы и зашивала. Эмили было не больно.       Врач-реаниматолог, заведующий кружком, говорит надевать шапочки и маски и следовать за ним в ОРИТ. Лют протискивается сквозь толпу ближе к врачу и ненавязчиво спрашивает: — Часто умирают? Врач — седой, щурящийся, в синий хирургичке и глубокими морщинами усмехается. — Люди всегда умирают. — А люди умирали на прошлой неделе в пятницу? Врач хмурится. — Что за странный вопрос. Ты вообще кто? — Студентка 4 курса лечебного факультета. У нас просто в пятницу вскрытие было, а там на столе была молодая девушка, сказали, к вам поступила и умерла быстро. Стало интересно, что с ней. Врач сильнее нахмурился, в его глазах пронеслось сотни лиц пациентов и их карточек, с диагнозами, с лечением и обследованиям. — Вот как раз в пятницу у нас никто не умирал.       Лют немного зависла и отстала от довольно быстрого и резвого шага для человека в возрасте, но снова нагнала. — Но нам патологоанатом сказал, что в пятницу сразу от вас поступила девушка. — Девушка? — Да. Молодая. 21-22 года, где-то так. Волосы белые.       Врач что-то сказал идущим за ним студентам, то ли шикнул, то ли что-то попросил, Лют не разобрала. Они уже были на лестничной клетке и поднимались на этаж выше. — Я, может, и в возрасте, но не забыл бы. Не умирал никто с белыми волосами в пятницу. Спроси у патологоанатома, он что ли не сказал тебе данные пациента? Лют как-то даже не подумала. — Точно. Спасибо.       Очень легко было слиться с толпой студентов в белых халатах и видимым ¼ лица, что не закрыто маской и шапочкой. Лют очень хотела бы пройтись по ОРИТу, но завтра у нее должен был быть объемный зачет, к которому подготовка и так шла тяжело и осложнялась…присутствием. /// — Ой, у тебя тараканы?       Лют смотрит в направлении, куда показывает Эмили, и замечает маленькую хитиновую тварину, ловко перебирающую тонкими ножками — шестью, шустро забегая под холодильник. Уже десятый на этой неделе, все же зря заказали обработку подвальных помещений, без них было лучше. — Ага, — пожимает плечами Лют. Замирает. Нейроны пускают импульсы, — ты же боишься насекомых. Утверждение. — Я? Да не особо, — Эмили парирует, но неестественно и странно. Не уж то смерть меняет человека и на глубинном личностном уровне? Эмили всегда боялась насекомых, даже бабочек, но любила смотреть на них издалека.       Лют молча пережевывает эту информацию и решает, что вкус ее не удовлетворяет и сплевывает. Фигурально, конечно же.       Уже третий день труп Эмили скитается неупокоенный по однокомнатной квартире Лют, от Эмили она прячется в туалете и на учебе, но, когда возвращается, появляется картина, где собака идет встречать своего хозяина. Эмили кружится неумело и неуклюже, словно разучилась ходить, шатается и постоянно норовит упасть. Кружится, и слушает, и редко спрашивает, что тоже не характерно для нее. Эмили всегда говорила больше Лют, всегда заполняла собой пространство между ними, ее всегда было «много», и Лют была не против. Лют для самой себя было слишком мало, поэтому если кто-то решит залатать собой дырку размером в личность — Лют позволит.       Эта новая Эмили более тихая и послушная. Более погруженная в себя, хотя за стеклянными, обмотанными пищевой пленкой глазами нет ни грамма мыслей и смыслов — не то, чтобы Лют долго смотрела в них. Страшно. Раньше в них хотелось смотреть, глубоко, рассматривать каждую крупинку, каждый перелив цвета, каждый волокон, каждую прожилку в рисунке. Раньше там был букет и фейерверк чувств и эмоций, сейчас же одна тусклая масса.       Когда человеку страшно, то активизируется симпато-адреналовая система, расширяются зрачки, замедляется перистальтика кишечника, увеличивается частота сердечный сокращений, частота дыхания и расширяются бронхи. В кровь выделяется адреналин — гормон коры надпочечников. Состояние максимального напряжения, готовность к удару, «бей или беги». Но Лют, очевидно, спала на нормальной и патологиеской физиологии, потому что она выбирает третий вариант — замереть, и потому что начинает замечать связь между тем, как Эмили к ней обращается и тем, что по телу проносится ток.       Когда тебя ежедневно каждый вечер пробивает током свыше 220 Вт и нет варианта, кроме как из раза в раз возвращаться в эту пыточную, мозг пытается спасти личность от боли и разрушения всеми способами.       Поэтому в какой-то момент Эмили стала пахнуть, стала блестеть и переливаться на солнце, а ее тусклые сиреневые глаза стали чем-то манящим. Эта молчаливая и забывчивая Эмили начала нравится больше, чем та, что в воспоминаниях и в неудаленных фотографиях на компьютере.       Лют сходит с ума, когда думает, что сухая кожа мертвеца это своеобразный шелк, а сама Лют самая искусная швея.       Эмили все еще смотрит с любовью, хотя, может, это снова Лют себя обманывает. ///       На следующий день Лют прогуливает лекцию и идет в морфологический корпус. Кабинет преподавателя найти легко — от него тянется длинный густой шлейф перегара и алкоголя. На кафедре дефицит преподавателей, поэтому они хваткой мертвого держатся даже за старика с диагностированной шизофренией. Лют не вникала в подробности тяжелой личной жизни своего преподавателя, да и ей по большему счету было все равно кто у него умер, когда и в каком количестве. Особенно сейчас. Хотя. Может, это плата за то, чтобы так профессионально разделывать мясо. — Здравствуйте, — Лют открывает дверь, а после стучит, — Я бы хотела уточнить вопрос…по поводу трупа.       Преподаватель тушит сигарету и поворачивается к Лют. Он явно недоволен тем, что Лют без предупреждения вламывается в его кабинет и отвлекает от раскладывания пасьянса на компьютере. — Чего? — В пятницу, если помните, труп пропал. Тишина. — Ну…девушка, молодая. Белые волосы. Умерла в реанимации в течении 2 часов. Непонятно от чего, — Лют уже устала везде повторять одно и то же, как заскриптованный НПСшка в игре и никто не хочет брать ее квест! — Стоп, ты какая группа-то? — 4 курс, лечебный       Преподаватель устало вздыхает, тянется в стопку разноцветных журналов и ищет. Пробегается по списку фамилий, а после немного жалостливо и обеспокоенно поворачивается к Лют. — У тебя голова-то не болит? Нормально себя чувствуешь? Чего? Он издевается? — Да. Так что с трупом-то. — Нормально все. Я не понимаю суть вопроса. — Труп пропал! Преподаватель странно осматривает Лют с головы до ног и закатывает глаза. — Тебе, может, отдохнуть? Никто не пропадал, а вот, кажется, тебе было плохо.       Внутри поднимается ураган злости, уже третий день никто не может дать ответ на происходящее, все только еще больше путают Лют! А ведь она уже в миллиметрах от того, чтобы вызвать себе психиатрическую бригаду и уехать в ближайший ПНД, ну, или передознуться галоперидолом. — До свидания.       Дверь не стесняется своего громкого хлопка, Лют за свои действия тоже. ///       Лют заблокировала ее летом, заблокировала, удалила все фотографии. Было противно. Было мерзко. Мерзко — как общее состояние, как отдельный синдром, как аутоиммунное заболевание, и Лют снова ловит рецидив. Хронические заболевания на то и называются хроническими, что от него невозможно излечиться, избавиться или, как говорят в психологии, вернуться в невинность — во время до получения травмы. Хронические заболевания можно лишь вывести в ремиссию и поддерживать ее здоровым образом жизни, изменением своих пищевых привычек и режима сна и отдыха, чтобы снова не словить обострение и не госпитализироваться на карете скорой помощи. Эмили давно пора внести как диагноз в МКБ в таком случае. /// — Я не смогла ничего узнать, — начинает Лют, заходя в квартиру, как ее перебивают. — Река.       Лют поднимает взгляд, и Эмили перед ней уже одетая в ее — Лют — пальто, натянула на себя ее — Лют — шапку и перчатки. Лют хочет сказать, что пальто слишком тонкое для такой холодной зимы, но оставляет комментарии при себе. — Мне нужно к реке. — К реке? Зачем? — Лют немного подумала, — ты…ты там умерла? Эмили хмурится насколько ей позволяют закоченевшие мышцы. — Не знаю. Но мне нужно туда. Пойдем.       И Эмили выбегает из квартиры. Лют тоже иногда так хочет сделать, ей не нравится ни эта съемная квартира, ни этот город. В лифте Лют поправляет одежду на Эмили и натягивает шарф выше — на самый нос. Где-то под шарфом — Лют уверена — Эмили ей улыбается и становится плохохорошо.       По дороге к реке Лют чувствует, как у нее отмерзает нос и руки, но стоически молчит. В любом случае Эмили не поймет, она даже не почувствовала ничего, когда коснулась пламени комфорки. А Эмили намеренно клала руку на самую большую.       Река сейчас вся покрыта льдом, где-то справа в нескольких десятках километрах есть ледовая переправа на островные территории. Огромные сугробы, минус 26 по Цельсию и Эмили рядом даже не дрожащая.       Эмили вглядывается куда-то далеко, в саму себя, или в реку, или в жизнь, Лют не знает, но смиренно ждет. Внутри все переворачивается, словно сейчас произойдет что-то судьбоносное или грандиозное. Сравнимо с чувством, когда сидишь в очереди на ФГДС или операцию с местной анестезией.       Лют по ощущениям ждет уже целый час и тревога достигает пика, хочется схватить Эмили за плечи и закричать в лицо: да скажи уже что-нибудь! Что угодно! «Но не то, о чем я думаю» — Лют…я Лют поворачивается к ней. Быстро. — Что такое? — Я что-то…- Лют или кажется, или это снова галлюцинации, но она видит, как сиреневые глаза Эмили наполняются слезами, — ты…ты отвергла меня. /// Это было лето перед поступлением. Вспышки красок, света, жары, вентилятора и Эмили в короткой майке. Ее белые волосы выгорели на солнце до чего-то оранжевого или она просто давно не окрашивала концы, ее белая тушь, ее темная подводка и длинные ресницы, ее румянец — от жары. Румянец Лют — тоже от жары, точно-точно. А после один огромный непереваренный вечер. Эмили протягивает ей коробку конфет, из ее рта вырывается: «ты мне нравишься» и это откровеннее раскрытых ног на гинекологическом кресле. Рука акушера при повреждении срединного нерва. "Я не прошу отвечать на мои чувства, лишь хочу продолжить с тобой общение» интравагианльное исследование. Врач-гинеколог снимает перчатку и показывает выделения, они блестят в свете люминесцентных ламп и выглядят как застывающая эпоксидная смола, «извини, если нагрузила тебя. Я пойму если ты не захочешь со мной общаться» Эмили была права. Лют тошнит. Почему Лют забыла об этом? Мерзко. ///       Лют сама заблокировала Эмили после. Везде. Удалила ее номер и погрузилась в учебу. Мерзко. — Ты отвергла меня. Почему Лют это сделала? Мерзко. — Я…       Эмили смотрит на нее обиженно и одновременно с любовью всего мира, готовая простить, если Лют сейчас скажет правдивую вещь, по крайней мере самой себе. Как же это мерзко. — Прости. Ты мне нравилась. Сильно, — кто из них двоих это говорит? Слезы текут по бледным щекам Эмили. Это просто отвратительно. — Я была трусом. Ты мне- — а это? Тошнит.       Вслед за слезами на снег падают куски плоти, плотные и мертвенные они слезают с лица Эмили, оголяя ярко-красные щеки. Лют ошеломленно смотрит на это, пока куском за куском не слезает вся кожа с лица вместе с пучками мышц, пока не отваливаются уши и не падают на землю белые длинные волосы.       Перед Лют стоит милая девушка, вся красная и улыбающаяся. Лют ее не знает. Она никогда ее не видела. Ее маленький вздернутый носик, короткие каштановые волосы, завитые и уложенные, ее маленькие узкие глазки счастливые и одновременно немного напуганные смотрят с ожиданием. Ее кончик носа уже побелел от холода. — Эмили? Лицо девушки живо и пластично сменяется на непонимающее. — Эмили? Меня зовут не Эмили. — Что… Но… Как… — Лют смотрит под ноги и уже не видит ни кусков плоти, ни волос, ничего. После поднимает глаза на девушку, — где Эмили? Девушка хмурится и оглядывается. — Лют, что с тобой? Какая Эмили? Здесь только мы вдвоем. — Где Эмили?! Она…труп! Операция! Я зашивала тебе живот! Да что происходит?! Девушка начинает пятиться и смотрит на Лют как на сумасшедшую. — Лют, какая операция? Какой живот, какой труп? — Труп! Со вскрытия! Молодая девушка с белыми волосами! Молчание. — Лют, ты упала в обморок и тебя откачивали всей группой. Никакого трупа девушки там не было. Лют застыла. Она не падала в обморок. Это мир вокруг нее вырубился на секунду. — Я не падала в обморок. Девушка нахмурилась и жалостливо посмотрела на Лют. — Я не понимаю о чем ты, но ты явно не в себе. Что у тебя случилось? Пойдем домой и ты мне все расскажешь, — она пытается коснуться руки Лют, но та вскрикивает. — НЕТ! и Лют делает то, что она делала лучше всего. Бежит. От самой себя и мира вокруг. /// Лют просыпается ночью в середине февраля от вибрации телефона. Строка уведомлений — желтая пресса. «Эмилия Серафимовна оценила Вашу фотографию». Улыбка с аватарки Эми режет в темноте глаза, пиксельные буквы снова не умеют в эмоции, а количество лайков у фотки не изменилось. «Случайность» — это очередной подпункт в глобальном плане Господа по уничтожению Лют. Если он всевидящий, почему никогда не смотрит внутрь людей? Он давно уже перевыполнил план.       Лют ведомая неизвестно кем и чем открывает девственно пустой чат с Эмили — вверху надпись «была в сети 4 года назад». Лют снова возвращается к фотографии и уведомлениям, пытаясь отыскать то самое, но его нет. Да что происходит?       Примерно с таким посылом Лют печатает довольно объемное сообщение в чат и отправляет его. Не успевает Лют выключить телефон, как рядом со старой обработанной всемивозможными фильтрами фотографией Эмили выскакивает горящий неоном зеленый кружочек. Онлайн. /// Лют хочет, чтобы Эмили умерла Или чтобы умерла только сама Лют Или чтобы все умерли Или чтобы умерли все, кроме них с Эмили.