Жена для Северного Варвара.

      На ужин Рокэ пригласили в малую столовую — комнату с низкими сводами и стенами, увешанными охотничьими трофеями и оружием предков. Здесь было менее формально, чем в парадном зале, но не менее натянуто. Длинный дубовый стол был накрыт на троих.       Ричард уже ждал его. Он был одет в тёмно-зелёный камзол, подчеркивающий его стройность, и выглядел непринуждённо, как хозяин, принимающий желанного гостя. Рядом с ним сидела женщина.       Айрис Окделл была похожа на брата чертами, но в её лице не было его огненной интенсивности. Оно было спокойным, умным, слегка отстранённым. Её простые одежды тёмного цвета и собранные в строгий узел волосы говорили, скорее, об учёной даме или компаньонке, чем о герцогине. Когда Рокэ вошёл, она подняла на него взгляд — изучающий, лишённый враждебности, но и без малейшего тепла. Просто констатация факта.       И всё же, даже скрытая аскетичным покроем платья, в её фигуре угадывались мягкие, округлые линии — упругая грудь, тонкая талия. Светлые, как у брата, волосы оттеняли кожу, слишком бледную для местных, и зелёные, глубокие, как лесные озёра, глаза. Под другим сводом, при других обстоятельствах, Рокэ, быть может, задержал бы на ней взгляд чуть дольше положенного. «С удовольствием повертел бы на своём маршальском жезле не одну ночь», — пронеслось у него в голове с внезапной грубой откровенностью. Но тут же мысль натолкнулась на ледяную реальность: этот «запретный плод» был… сестрой-женой его мужа. А его самого ждали в постели её брата. От этой мысли пробудившееся в теле любопытство сменилось острым, физическим отвращением.       — Рокэ, — Ричард улыбнулся, жестом приглашая его занять место напротив Айрис. Себе он оставил место во главе стола, между ними. — Рад, что ты принял приглашение. Знакомься, моя сестра и супруга, эреа Айрис. Айрис, герцог Алва.       — Герцог, — Айрис кивнула с безупречной ледяной учтивостью.       — Эреа, — склонил голову Рокэ, улавливая в её тоне ту же отрешённость, что была у ключницы Маргарет. Эта женщина жила в своей реальности.       — Надеюсь, ты голоден, — Ричард щёлкнул пальцами, и слуги начали расставлять блюда. Еда была нарочито местной, надорской, тяжёлой и непривычной для южного желудка: тёмный плотный хлеб из ржаной муки с тмином, похлёбка из дичи с кореньями, паштет из печени лося с кислыми ягодами, копчёная рыба с хреном. Вино — густое, терпкое, почти как сидр. Ничего изысканного, что могло бы напомнить Рокэ о Кэналлоа. Всё было призвано подчеркнуть: ты на чужой земле. Привыкай.       Воздух в комнате был густым от пара, поднимавшегося от мисок, и от запаха воска, кожного жира со шкур на стенах и чего-то сладковато-горького — возможно, трав, что Айрис использовала в своих опытах. Рокэ провёл ладонью по скатерти, ощущая грубую домашнюю ткань. Ничего общего с тонким льном и кружевами в Олларии. Каждый предмет здесь, каждый запах напоминал: твой мир остался там, за окном, за сотней миль и политических сделок. Ты в клетке, где даже стены пахнут по-другому. Ричард, казалось, впитывал эту атмосферу, как родную. Он сидел, откинувшись на резной дубовый стул, и его поза была позой полноправного владельца не только замка, но и всей этой странной, замкнутой вселенной, в которую он теперь решил впустить Рокэ.       — Айрис, кстати, почти не обедает с нами, — продолжил Ричард, разламывая хлеб. Он говорил легко, но его взгляд постоянно возвращался к Рокэ, оценивая его реакцию. — Она дни напролёт в своей лаборатории на старой сыроварне. Увлекается наукой. Медициной, если точнее.       Айрис, пробуя похлёбку, не выразила ни протеста, ни одобрения. Она просто слушала.       — Это… необычное занятие для дамы, — осторожно заметил Рокэ, пробуя паштет. Вкус был резким, земляным.       — О, да уж, — Ричард усмехнулся, и в его смехе была не насмешка, а странная гордость. — Ни один мужчина в здравом уме такое бы не вытерпел. Представь: склянки, кастрюли, какая-то плесень на хлебе, которую она собирает и варит… Говорит, хочет сделать из неё лекарство. От всех болезней разом, — он покачал головой, но взгляд его, брошенный на сестру, был почти нежным. — Сумасшедшая. Но гений.       Айрис наконец оторвалась от тарелки.       — Это не «плесень на хлебе», Ричард. Это определённый штамм микроскопических грибов. И я не «варю». Я выделяю активное начало. И оно помогает не от «всех болезней», а подавляет рост некоторых гноеродных бактерий. Теоретически.       Её голос был ровным, без эмоций, голосом человека, тысячу раз объяснявшего очевидное глупцам.       — Видишь? — Ричард широко улыбнулся Рокэ, словно демонстрируя диковинку. — Полная голова этого. А ей, между прочим, уже за двадцать. Незамужней даме с такой репутацией в нашем мире — прямая дорога в монастырь или на костёр. Вот я и взял её в жены. Формально. Защитил от пересудов, дал ей возможность заниматься её… грибами.       Он отхлебнул вина, его взгляд стал пристальным, настойчивым, обращённым к Рокэ.       — Так что, повторюсь, не ревнуй. Между нами нет и никогда не было ничего, кроме братско-сестринских отношений. Она — моя кровь и моя ответственность. Не более. Все мои помыслы, всё внимание… — он сделал паузу, давая словам повиснуть в тишине, нарушаемой только потрескиванием огня в камине, — теперь принадлежат тебе.       Он говорил это не как влюблённый юнец, а как человек, заключивший выгодную сделку и честно оглашающий её условия. В его тоне была взрослая, пугающая уверенность. Он не просил. Он констатировал. И ждал понимания.       Рокэ медленно пережёвывал кусок копчёной рыбы. Горький вкус хрена обжигал нёбо. Он чувствовал на себе два взгляда: пламенный, требовательный Ричарда и холодный, аналитический Айрис. Она смотрела на него как на интересный, но потенциально опасный реактив в своей колбе.       Его письмо к Фердинанду, отчаянное, полное ужаса, казалось теперь истерикой слабака. Здесь не было места панике. Здесь была чёткая, безумная архитектура: брак-ширма для учёной сестры, брак-трофей для одержимого брата. И он, Рокэ Алва, должен был вписаться в эту конструкцию как краеугольный камень, как завершающий элемент коллекции.       — Ваша… преданность семье делает вам честь, — наконец произнёс Рокэ, выбирая слова с осторожностью сапёра. — И ваше стремление к знаниям, эреа Айрис, впечатляет, — он почти физически чувствовал, как Хуан, стоящий в тени у двери, мысленно хватается за голову от этой ледяной учтивости.       — Благодарю, — сухо сказала Айрис. — Хотя, полагаю, военные кампании требуют не менее изощрённого ума, чем выделение пенициллина. Просто область применения иная.       В её словах не было лести. Было профессиональное любопытство. Она сравнивала его с бактериями.       — Возможно, — согласился Рокэ, и впервые за вечер в его голосе прозвучала тень чего-то, кроме сдержанности. — Но на войне враг, как правило, виден невооружённым взглядом. И его можно убить. С бактериями… сложнее.       Айрис почти улыбнулась. Почти.       — Именно. Их нельзя запугать или перехитрить на поле боя. С ними нужно договориться на химическом уровне.       Наступила короткая пауза, заполненная лишь стуком ножа Ричарда о тарелку.       — Вы упомянули военные кампании, герцог, — снова заговорила Айрис, её взгляд скользнул по его лицу, будто она искала следы шрамов или прожитых лет. — Мой брат собрал все доступные отчёты о битве у Ренквахи. Там была описана… необычная тактическая диспозиция на болотистой местности. Вы действительно использовали плавучие гати из хвороста, чтобы провести тяжёлую кавалерию?       Вопрос повис в воздухе, острый и неожиданный, как удар стилетом. Он касался не просто войны. Он касался гибели её отца. Рокэ почувствовал, как Хуан за спиной замер. Сам он сохранил лицо каменным.       — Информация о конкретных тактических приёмах того сражения является военной тайной Талига, эреа, — ответил он ровно, отпивая вина, чтобы смыть внезапную горечь с языка. — Но в целом… да. Болото можно превратить в дорогу, если знать, где лежит твёрдое дно. Или если заставить противника поверить, что он его знает.       Айрис кивнула, словно получив подтверждение интересной гипотезы. Ни тени личной боли. Только холодный научный интерес. Это было почти так же пугающе, как и страсть её брата.       Ричард наблюдал за этим обменом репликами, и его лицо озарилось удовлетворением. Ему, видимо, нравилось, что два самых важных для него человека (один — как объект желания, другая — как кровная обязанность) нашли общий язык. Пусть и на языке безразличной науки.       — Видишь? — снова сказал он Рокэ, и в его глазах горел тот самый «странный огонь», о котором говорил Хуан. — Вы найдёте, о чём поговорить. Когда я буду занят делами герцогства. Я не хочу, чтобы тебе было скучно в наших стенах.       «В наших стенах». «Наших».       Рокэ отпил вина. Оно обожгло горло. Он смотрел на брата и сестру Окделлов — на эту замкнутую, самодостаточную вселенную из родственной крови, странных увлечений и холодной, расчётливой страсти. Он был здесь чужим. Но его не просто приютили. Его решили ассимилировать. Сделать частью этого мира.       И самое ужасное было в том, что Ричард, со своей взрослой одержимостью, не видел в этом ничего плохого. Для него это было логично, красиво и правильно. Завоевать легенду. Поместить её в свой дом. Любоваться ею. И делить с ней ложе.       Рокэ положил вилку. В ушах у него зазвенела тишина, заглушающая даже потрескивание поленьев и тихий звон хрусталя. Он видел, как движутся губы Ричарда, видел, как Айрис наклоняется к своей тарелке, но не слышал слов. Внутри бушевал белый шум ярости, смешанной с леденящим осознанием полной беспомощности. Его тело, тренированное годами к мгновенной реакции, сейчас было бесполезно. Нельзя было вызвать на дуэль человека, который смотрит на тебя с обожанием. Нельзя было применить военную хитрость против грибковой плесени и хирургического любопытства. Он был загнан в угол абсурдом, обставленным с каменной серьёзностью. Рокэ положил вилку. Аппетит пропал, сменившись металлическим привкусом отчаяния на языке.       — Благодарю за ужин, — сказал он, и его голос прозвучал как сигнал отбоя. — Дорога была долгой. Я устал.       Ричард не стал настаивать. Он кивнул, всё так же с той же спокойной уверенностью.       — Конечно. Отдыхай. Завтра я хочу показать тебе библиотеку. Там есть кое-что… что, думаю, тебя заинтересует.       Когда Рокэ, сопровождаемый Хуаном, уходил по холодному коридору в свои временные покои, он чувствовал на спине два взгляда: один — жгучий, полный ожидания, другой — холодный, оценивающий, как будто он уже был подопытным образцом в её коллекции рядом с плесенью.       Он думал о письме. О стилете. О войне, которая казалась теперь простым и честным делом. Но он также думал о том, что убежать — значит признать поражение перед этой странной, рациональной безумностью. А Рокэ Алва не привык проигрывать.       Возможно, Хуан был прав. Даже в спальне волк может показать зубы. Но сначала нужно понять, с каким именно зверем он имеет дело.       Ричард водил его по замку с гордостью коллекционера, показывающего самое ценное. Не сокровища — их, судя по всему, здесь и не было. Он показывал пространство.       Вот большой зал с каменным полом, где его предки давали клятвы верности Раканам. «Здесь, говорят, последний анакс пировал за сто лет до падения Анаксии». Зимний сад, заросший плющом и хвойными растениями, с промозглой сыростью и запахом влажной земли — «Айрис иногда приходит сюда за редкими мхами для своих опытов». И, наконец, библиотека.       Это была не комната, а целая башня, забитая книгами до самого сводчатого потолка. В воздухе висела пыль и запах старого пергамента. На огромном дубовом столе действительно была разложена карта Золотых Земель, испещрённая аккуратными значками. Рокэ узнал свои собственные манёвры в Варасте, воссозданные с пугающей точностью.       — Я изучал все, что мог найти о твоих кампаниях, — сказал Ричард просто, следя за его взглядом. — Ты мыслишь… иначе. Не так, как учат в наших академиях. Ты ломаешь правила. Это восхитительно.       Он говорил не как подхалим, а как исследователь, нашедший подтверждение своей гипотезе. Затем он провёл рукой по корешкам на полке.       — А здесь… трофеи отца. После Ренквахи он привёз несколько ящиков книг из походной библиотеки маршала Ламотта. Среди них были кое-какие трактаты по тактике. Довольно примитивные, но… с них всё началось.       Рокэ молчал. Каждое слово, каждый жест Ричарда встраивали его в историю этого замка, этой семьи. Сначала как врага, потом — как объект изучения, теперь — как часть наследия. Это было методично. И не оставляло лазеек.       Экскурсия продолжилась по бесконечным коридорам. Каменные стены, редкие факелы в железных держателях, стрельчатые окна, из которых открывался вид на серое небо и мокрые крыши. Ричард шёл уверенно, его шаг был лёгким, почти беззаботным. Рокэ следовал за ним, чувствуя себя как на инспекции в чужой, хорошо укреплённой крепости.       И тогда Ричард внезапно свернул в узкий проход между двумя массивными гобеленами, изображавшими сцены соколиной охоты. За гобеленами оказалась не дверь, а глубокая каменная ниша — остаток старой бойницы, давно заложенной. Пространства было достаточно, чтобы втиснуться вдвоём, стоя плечом к плечу. Снаружи, из коридора, их почти не было видно.       — Нашёл это место случайно, лет в десять, — тихо сказал Ричард. Его голос в замкнутом пространстве звучал иначе — ближе, интимнее. Он не смотрел на Рокэ, а водил пальцем по шершавому камню. — Прятался здесь от гувернёров. А потом подслушал, как горничная рассказывала новой служанке про эту нишу. Оказывается, она служит местом для первых поцелуев.       Он наконец повернул голову. В полумраке ниши его глаза казались ещё ярче, ещё глубже.       — У нас в замке такая примета. Если у кого-то завязывается роман — от прислуги до офицеров гарнизона — и они хотят, чтобы он был крепким, им нужно поцеловаться именно здесь. На удачу. Чтобы брак был счастливым и… чтобы было много детей, — он улыбнулся, но в улыбке не было ничего детского. Была спокойная, непреложная уверенность. — Говорят, примета работает. Старый повар женился на кухарке, поцеловались тут — пятеро детей. Лейтенант стражи и дочь конюха — трое. Все живы-здоровы.       Он сделал маленькую паузу, давая словам повиснуть в густом, прохладном воздухе между ними. Потом шагнул на полшага ближе, сократив и без того крошечную дистанцию. Их платья почти соприкасались.       — Я думал… — начал Ричард, его взгляд опустился на губы Рокэ, потом снова поднялся к глазам. В его движении не было ни робости, ни наглости. Была ясная, неотвратимая цель. — Наша свадьба скоро. И было бы… правильно. Соблюсти традицию. Заложить хорошее начало. Чтобы всё было крепко. Надолго.       Он не спрашивал. Он предлагал. Но в его тоне звучало столько непоколебимой веры в то, что это правильно, что это необходимо, что это просто следующий логический шаг, что у Рокэ перехватило дыхание. Это был не порыв страсти. Это был обряд. Ритуал посвящения. И Ричард собирался провести его здесь и сейчас.       Рокэ стоял, вжавшись спиной в холодный камень. Бежать? Оттолкнуть? Это был бы скандал, разрыв, возможно, немедленная война, о которой он так отчаянно писал Фердинанду. Но это также было бы признанием поражения. Поражения перед этим странным, гипнотическим спокойствием, с которым Ричард перекраивал реальность под свои желания.       И было что-то ещё. Что-то, что заставило Рокэ не шелохнуться, когда пальцы Ричарда осторожно, почти невесомо коснулись его подбородка, приподнимая его лицо чуть выше.       — Ты не должен бояться, — прошептал Ричард, и его дыхание было тёплым на холодной коже Рокэ. — Я обещаю, я буду хорошим мужем. Для тебя. Я всё изучу. Всё сделаю правильно.       И тогда он наклонился.       Поцелуй был нежным. Осторожным. Экспериментальным. В нём не было жадности новичка, а была та же сосредоточенная внимательность, с которой Ричард изучал карты. Он как бы проверял: так? Правильно? Он отступил на сантиметр, его глаза, широко открытые, смотрели прямо в глаза Рокэ, выискивая реакцию, одобрение, ответ.       А Рокэ… Рокэ чувствовал только ледяной шок. Не от прикосновения. От всей этой чудовищной, выверенной невинности. От того, как легко, почти свято, этот человек стирал границы между враждой и обладанием, между политикой и личным, между легендой и будущим супругом.       Он не ответил на поцелуй. Но и не отстранился. Он позволил. Позволил, как позволил бы врачу осмотреть рану. Как стратег, собирающий сведения о новом, совершенно непостижимом противнике.       Ричард, видимо, счёл это достаточным. Он снова улыбнулся, теперь уже с лёгким румянцем на щеках — первым признаком настоящего человеческого волнения.       — Вот и хорошо, — выдохнул он. — Теперь всё будет как надо. Примета сработает.       Он вышел из ниши легко, словно сбросив с плеч тяжёлый груз. И оглянулся, ожидая, что Рокэ последует за ним. В его взгляде была уже не просто одержимость. Было право собственности, благословлённое древними камнями его замка и глупой приметой служанок.       Рокэ вышел из тени на свет коридора. На губах у него горело. Не от поцелуя. От унижения, которое было тоньше и глубже любого оскорбления. Его только что пометили. Как территорию. И сделали это с нежностью и верой в счастливое будущее.       Он медленно вытер губы тыльной стороной ладони. Ричард этого жеста не увидел — он уже шёл вперёд, говоря что-то о том, чтобы показать конюшни.       Рокэ шёл за ним, и в его кармане, у самого бедра, лежал холодный металл подаренного стилета. Письмо к Фердинанду, полное паники, казалось теперь детским лепетом. Война была проста. Это — вот это тихое, методичное поглощение — было настоящим полем боя. И он только что проиграл первую, маленькую стычку.       Инициатива Ричарда была обволакивающей и неумолимой, как туман над надорскими болотами. Уже на следующее утро в покои к Рокэ явился не слуга, а сам герцог, с лицом, озарённым деловой серьёзностью.       — Нет смысла откладывать, — заявил он, будто речь шла о строительстве новой конюшни. — Ты должен чувствовать себя здесь как дома. А для этого нужно всё обустроить. Наше пространство.       И Рокэ, Первый маршал Талига, был вовлечён в сюрреалистичный кошмар подготовки к собственной свадьбе.       Его вели в будущие общие покои — те самые бывшие опочивальни Эгмонта. Комната была огромной, мрачной, с гигантским каменным камином. Ричард, стоя посреди неё с разметочным шнуром в руках, выглядел как полководец перед решающей битвой.       — Кровать, конечно, останется здесь, — он указал на массивное деревянное ложе под балдахином. — Но, я думаю, этот гобелен со сценами охоты нужно убрать. Слишком агрессивно для спальни. Может, заменить его на что-то… спокойное. Геометрический орнамент или карту звёздного неба. Что ты думаешь?       Рокэ стоял, скрестив руки на груди, и молчал. Его мнение не интересовало Ричарда как эстетическое суждение. Оно интересовало его как часть ритуала вовлечения. Как знак того, что Рокэ принимает правила.       — А здесь, у окна, — продолжал Ричард, подходя к глубокой нише, — можно поставить два кресла и небольшой столик. Для утреннего кофе. Или для вечерних бесед. Чтобы мы могли сидеть вместе, смотреть на сад…       Рокэ внутренне поморщился. Кофе. В Олларии этот напиток называли шадди — тягучий, горький, чёрный, как сама степь. А здесь, в Ракане, у этих северян было своё слово для всего. Даже для простого напитка. Язык вроде бы один, а слова разные. Как будто они нарочно переименовывали мир, чтобы стереть память о том, откуда он родом.       — Шадди, — тихо, почти неслышно поправил он. Ричард обернулся, удивлённо вскинув бровь.       — Что?       — Ничего. — Рокэ опустил взгляд. — Пусть будет кофе.       Он говорил «мы». Говорил «вместе». Строил в воздухе картины домашнего уюта с пугающей, детальной убеждённостью. Он водил Рокэ к портным, которые, дрожа от страха, снимали с «Ворона» мерки для «свадебного гардероба» — одежды более мягких, дорогих тканей непривычного покроя, который стирал военную выправку, делал фигуру менее угрожающей.       Потом были выборы посуды, столового серебра, даже ароматов для будущих покоев. Ричард предлагал варианты, внимательно наблюдая за малейшей реакцией Рокэ.       Самым жестоким актом этого театра стали визиты к портным. Это были не просто примерки. Это был ритуал разоружения. Пожилой мастер с пальцами, острыми как иглы, и его юный помощник, трясущийся как осиновый лист, осмеливались прикасаться к нему, к Рокэ Алве, так, как не смели бы прикоснуться к заряженной аркебузе.       — Если позволите, ваша светлость… плечи… — дрожащий шёпот и холодная, скользкая лента сантиметра ложились на его спину, обхватывали грудь. Рокэ стоял на низком деревянном постаменте, как статуя, глядя в стену, уставленную рулонами ткани. Шерсть кашемира, шёлк, бархат в глубоких, «невоенных» оттенках: тёмно-бордовый, сливовый, цвет увядшей розы.       Ричард сидел в углу, закинув ногу на ногу, и изучал образцы.       — Этот бархат, Рокэ. Он будет отливать синевой при огне, почти как твои глаза. Он… мягкий. Его приятно трогать.       Рокэ внутренне содрогнулся. Приятно трогать — это звучало как приговор. Его, первого меча Талига, превращали в предмет интерьера, в красивую вещь, которую хочется гладить. И эта метаморфоза происходила прямо здесь, под руками трясущегося портного, в окружении тёмно-бордового бархата и сливового шёлка.       При этих словах Рокэ чувствовал, как по его спине пробегает судорога отвращения. Его новое «Я» шили из материалов, которые должны были быть приятными на ощупь. Для чужих рук. Он вспомнил грубый, практичный шерстяной дублет, в котором шёл на дуэль с Эгмонтом. Ту одежду не выбирали, её носили. Её не боялись испачкать кровью или пороховой гарью. А эту… эту одежду готовили для иной службы.       — Покрой должен быть свободнее в плечах, — деловито заметил Ричард мастеру. — Чтобы не стеснять движений. Но приталенным. Мы же хотим подчеркнуть линию.       «Мы». Рокэ смотрел на своё отражение в тусклом зеркале — высокого, бледного мужчину, которого обматывали шёлком, как мумию. Он больше не видел в нём маршала. Он видел манекен для демонстрации вкуса и власти другого человека.       Рокэ отвечал на все вопросы односложно, чаще всего — «как угодно» или «решай сам». Но даже эта ледяная пассивность встраивалась Ричардом в общий план: «Он ещё привыкает. Но он здесь. Он участвует».       Самым унизительным был визит к замковому ювелиру. Старик с лупами на глазах робко показал эскизы парных перстней.       — Это будет не просто украшение, — объяснил Ричард, его пальцы легонько скользнули по тыльной стороне ладони Рокэ, будто примеряя невидимую ленту. — На внутренней стороне мы выгравируем наши инициалы. И дату. Чтобы помнить.       Рокэ смотрел на эскиз — переплетённые стилизованные «R» и «R». Ричард и Рокэ. Скала и Ветер, скованные одним обручем. Он почувствовал приступ тошноты. Это было клеймо. Постоянное, металлическое напоминание о плене.       — Мне это не нужно, — сказал он наконец, и голос его прозвучал хрипло. Ричард не рассердился. Он лишь мягко вздохнул, как взрослый перед капризным ребёнком.       — Хорошо. Не будем торопиться. Перстни подождут. Но хотя бы цепь для печати? У тебя же есть личная печать? Мы можем сделать оправу…       Он не ограничивался мебелью и тканями. Он вёл Рокэ в замковую библиотеку — пыльную, пахнущую старой кожей и плесенью. Полки ломились от фолиантов. Ричард, возбуждённый, вытаскивал тома, пожилые пергаменты.       — Смотри, это трактат Гальтара Вергилия «О передвижении войск». Я достал его из развалин олларовской академии. А вот… «Записки кампании в долине Реки» — это же твой отчёт! Правда, копия, но… с пометками на полях. Я их все изучал.       Он говорил это с гордостью коллекционера, показывающего жемчужину собрания. Рокэ смотрел на знакомые строки своего же почерка, на чужие, юношеские пометки — «гениальный манёвр!», «здесь можно было бы ударить с фланга?» — и чувствовал, как его прошлое, его воинская слава, тоже становится частью этого музея Ричарда. Его не просто одевали в новую одежду. Его биографию переплетали и ставили на полку рядом с гобеленами и ароматами для спальни.       — Я думаю, несколько твоих любимых книг мы перенесём в наши покои, — решил Ричард. — Чтобы тебе было уютно. Что ты больше всего любишь перечитывать? Вегеция? Или что-то по фортификации?       Рокэ молчал. Признать любимую книгу значило отдать Ричарду ещё один ключ к себе, позволить тому встроить и её в свой пазл идеального совместного быта.       — Неважно, — ответил он. — Бери любые.       Ричард лишь улыбнулся, как будто эта пассивность была знаком доверия.       — Тогда я выберу сам. Сюрприз.       Потом была кухня. Ричард, казалось, хотел контролировать каждый аспект их будущей жизни, включая самый базовый — питание. Повар, огромный мужчина с лицом, напоминавшим тесто, в ужасе забился в угол, когда в его владения вошёл сначала «Ворон», а следом и его молодой герцог.       — Мы должны определить меню, — заявил Ричард, обводя взглядом полки с копченостями и горшки с тушёным мясом. — Тебе нужно привыкнуть к нашей кухне, но я не хочу, чтобы тебе было неприятно. Может, добавить что-то с юга? У тебя же там апельсины, оливки…       Он говорил о еде с той же серьёзностью, с какой обсуждал расположение кресел. Рокэ стоял среди запахов лука, жира и дыма, чувствуя, как его тошнит. Еда была топливом для солдата, иногда — удовольствием для человека. Теперь она превращалась в ещё один инструмент адаптации, в способ сделать плен более комфортным и, следовательно, более прочным.       — Мне всё равно, — процедил Рокэ сквозь зубы, глядя, как повар робко протягивает ему на пробу кусочек копчёного сала на чёрном хлебе. Ричард взял его и откусил сам, не сводя с Рокэ глаз.       — Вот видишь? Надорский вкус. Сильный. Прямой. Как и наши люди. Ты к нему привыкнешь. Я помогу.       В этом «я помогу» слышалось всё: и обещание, и угроза. Ричард не просто готовился к свадьбе. Он готовился к долгой, кропотливой работе по усвоению Рокэ своей средой. По превращению легенды в супруга. И каждый выбранный запах, каждый кусок ткани, каждое блюдо были кирпичиком в стене его новой, золотой клетки.       Это продолжалось днями. Каждый час, каждое взаимодействие было нитью, опутывавшей Рокэ в коконе чужих желаний. Он чувствовал, как его личность, его воля медленно душатся под этим бархатным, настойчивым вниманием. Война была честнее. Смерть — милосерднее.