Жена для Северного Варвара.

      — …Добро пожаловать… домой.       Слова повисли в воздухе, странные и неудобные. Ричард, казалось, не ждал ответа. Он просто развернулся и двинулся в глубь замка уверенным шагом, явно предполагая, что Рокэ последует. Тот, после мгновения ледяного замешательства, сделал это. Шаг в шаг, сохраняя дистанцию в два корпуса. Не спутник. Не гость. Пленник, следующий за тюремщиком на экскурсии по своей новой клетке.       Коридоры замка Скал были широкими, мрачными, освещёнными редкими факелами в железных раструбах. Камни источали влажный холод и запах старого дыма, лампадного масла и чего-то ещё — может, плесени, а может, вековой скорби. Стены украшали шпалеры с выцветшими сценами охоты и штандарты Окделлов — чёрная гора на серебряном поле. Рокэ видел следы недавнего ремонта: свежая штукатурка, новые половицы. Замок готовили. К его приезду.       — Ваши люди уже размещены, — сказал Ричард через плечо, его голос гулко отдавался под сводами. — В цейхгаузе, над конюшнями. У них есть отдельный вход и общая комната. Я приказал обеспечить их всем необходимым.       Рокэ нахмурился. Он ожидал возражений, требований отослать «чужаков». Не этого… обустроенного гостеприимства.       — Вы позволяете мне держать при себе моих слуг? — уточнил он, не скрывая лёгкого недоверия.       Ричард остановился у массивной дубовой двери, украшенной всё тем же гербом, и обернулся. На его лице снова мелькнуло то самое выражение — смесь искренности и странной всепоглощающей заинтересованности.       — Конечно. Я же не варвар. У вас должны быть свои люди. Которым вы доверяете. Это… правильно, — он произнёс последнее слово с лёгкой неуверенностью, как будто сверял своё решение с каким-то внутренним, вычитанным из книг кодексом чести. — Кроме того, — он добавил уже более твёрдо, — эреа Айрис держит при себе целый штат фрейлин из рода Карлион. Было бы несправедливо лишать вас того же. Хотя бы в малой степени.       Он толкнул дверь, и они вошли в просторный высокий коридор, явно находившийся в жилой, «женской» половине замка. Здесь было чуть светлее, на стенах висели не шпалеры, а вышитые шелком панно с цветами и птицами, в нишах стояли вазы с увядающими осенними ветками. Воздух пахнул ладаном и сухими травами.       — Ваши гостевые покои здесь, — Ричард указал на дверь в конце коридора. Как раз в этот момент из неё вышли двое слуг, неся пустой дорожный сундук. Они замерли, увидев хозяина и… гостя. — Я распорядился внести ваш багаж. После… формальностей всё перенесут в наши постоянные покои.       Он подошёл к двери и распахнул её, пропуская Рокэ вперёд. Жест был галантным, но в нём чувствовалось неумолимое владение ситуацией. Рокэ переступил порог, бросив беглый взгляд на знакомые уже роскошь и холод.       Ричард не вошёл внутрь, остался на пороге, опёршись о косяк. Он смотрел, как Рокэ осматривает комнату, и в его взгляде была та же оценка, что и в главном зале, но теперь более пристальная, детальная.       — Отдохните с дороги. Вам, должно быть, нелегко, — в его голосе прозвучала неподдельная, почти бережная забота, которая резала слух острее насмешки. — В семь часов ужин. В малой столовой. Неофициально. Там я… — он сделал крошечную паузу, — представлю вас эреа Айрис.       Мысль о встрече с «главной женой», с женщиной, которая по варварским законам имела бы над ним формальную власть, кольнула Рокэ свежей волной досады и унижения. Он лишь слегка кивнул, держа лицо каменной маской.       Ричард, казалось, ждал большего. Слова? Благодарности? Когда он понял, что ничего не последует, его лицо на мгновение омрачилось, но не обидой, а, скорее, лёгким разочарованием ученика, чей сложный манёвр не оценили. Но это мгновение прошло.       — До вечера тогда, — сказал он мягко и, наконец, отступил, позволяя слуге закрыть тяжёлую дверь.       Щелчок замка прозвучал не как тюремный, а как вежливый, но неумолимый финальный аккорд. Рокэ остался один. Он слышал, как за дверью затихают шаги Ричарда. Быстрые, лёгкие, полные какой-то лихорадочной энергии.       И только теперь, в этой роскошной тишине, до него начала доходить вся чудовищная абсурдность положения. Его личный «штаб» из пяти человек был благополучно инкорпорирован в хозяйство замка, как новый отряд рекрутов. Его поселили в «женской» половине. А его «супруг» собирался представить его своей сестре-жене за ужином, словно речь шла о приезде почётного родственника, а не о сдаче в плен самого опасного человека в королевстве.       Он подошёл к окну. Во внутреннем дворе суетились слуги. Его слуги, которых он так яростно отстаивал в воображаемом споре, теперь спокойно разгружали повозку под присмотром окделловского конюха. Всё было устроено. Прибрано. Принято.       Гостевые покои в восточном крыле были роскошны, просторны и ледяны. Камин уже растопили, но холод столетий, впитанный камнем стен, отступал неохотно. Рокэ стоял у окна, смотря на внутренний двор замка, где суетились слуги. Его багаж — скромный, словно на краткий военный смотр — уже внесли.       Дверь тихо открылась. Вошла пожилая женщина в строгом тёмном платье, с ключами у пояса. За ней — два юных слуги.       — Герцог, — женщина поклонилась, и в её поклоне не было ни подобострастия, ни презрения. Была усталая, вековая учтивость смотрительницы чужих владений. — Я эреа Маргарет, ключница дома Окделлов. Молодой герцог велел обеспечить вам всё необходимое. Мальчики помогут разобрать вещи.       Рокэ кивнул, не отворачиваясь от окна. Его мозг, выведенный из равновесия встречей, жадно искал точки опоры. Любая информация, любая деталь теперь была оружием.       — Эреа Маргарет, — произнёс он, обращая к ней профиль. — Покои, которые показал мне герцог Ричард, где я буду жить после… После бракосочетания… они подготовлены для… двоих?       Ключница замерла на секунду. Её опытные глаза скользнули по его неподвижной спине.       — Да, герцог. Бывшие покои покойного герцога Эгмонта и его супруги были переоборудованы. Опочивальня… расширена.       Рокэ почувствовал, как по спине пробежал холодок, не имеющий отношения к температуре в комнате. Его поселили в будущую брачную опочивальню. Примерили, как вещь.       — Понимаю, — сказал он ровно. — И эреа Айрис? Её покои рядом?       Маргарет снова сделала ту едва уловимую паузу.       — Покои эреа Айрис находятся в западном крыле, над зимним садом. Они соединены с главными покоями герцога крытой галереей, но… — она чуть запнулась, — галерея эта давно не используется. Эреа Айрис предпочитает отдельный вход.       «Отдельный вход». Так, точка номер один. Брак — формальность, разъединение — физическое.       — Молодой герцог… часто принимает гостей в своих покоях? — спросил Рокэ, делая вид, что изучает резьбу на деревянной балке. Вопрос был рискованным, почти неприличным, но заданный ледяным тоном человека, просто уточняющего распорядок дня, он мог сойти.       Маргарет вздохнула, и в этом вздохе была вся тяжесть её положения.       — Герцог Ричард человек… уединённый. Он много читает. Изучает карты, военные трактаты. Приём гостей, кроме официальных визитов, предпочитает вести в малой библиотеке или в зале для аудиенций. В свои личные покои… — она явно подбирала слова, — до сих пор никого не допускал. Кроме слуг, разумеется.       «До сих пор никого не допускал». Значит, Айрис там не бывает. Точка номер два. И его, Рокэ, туда намерены впустить первым. Как главную диковинку.       Мальчики-слуги тем временем осторожно раскрыли дорожный сундук. В нём не было ничего лишнего: несколько смен практичной дорогой одежды, набор для письма, кинжал с гербом Алва (оружие, видимо, сочли неопасным в его положении), туалетные принадлежности. Ничего от «невесты». Всё — от солдата.       — Одежду можно развесить в гардеробной, ваша светлость? — тихо спросил один из мальчиков, почти шёпотом.       Рокэ наконец обернулся. Его взгляд упал на лицо паренька, лет пятнадцати, с испуганными глазами. Он узнавал этот взгляд. Взгляд тех, кто слышал о «Вороне» страшные сказки.       — Сделайте как удобнее, — сказал Рокэ и нарочито смягчил тон почти до нейтрального. Это был эксперимент. — Вы местные? Из Надора?       Мальчик кивнул, судорожно сглотнув.       — Д-да, ваша светлость. Отец мой конюх в замке.       — А твой отец… служил при старом герцоге? При Эгмонте?       Мальчик замер, глаза округлились от паники. Маргарет сделала шаг вперёд, щитом вставая между вопросом и слугой.       — Многие из старой прислуги остались, ваша светлость, — сказала она ровно, но в голосе зазвенела сталь. — Молодой герцог счёл несправедливым лишать людей работы из-за… перемен.       «Перемен». Удобное слово. Оно покрывало и мятеж, и поражение, и переход в подданство Раканы.       — Разумно, — согласился Рокэ, отводя взгляд, давая всем понять, что давление снято. Он подошёл к сундуку и взял со складок плаща небольшую потёртую книгу в кожаном переплёте — трактат по фортификации. — А сам герцог… много времени проводит в библиотеке? У него хорошее собрание?       Маргарет, видя, что опасный допрос сменился безопасным любопытством, немного расслабилась.       — О да. Герцог Ричард почти всё свободное время там. Он приказал свезти сюда все уцелевшие книги из родовой библиотеки Окделлов, а также… — она снова запнулась, — некоторые трофейные экземпляры. После… после событий.       Трофейные экземпляры. Книги, вывезенные из разорённых олларовских поместий? Или… Рокэ почувствовал новый острый интерес.       — В частности, — продолжил он, листая трактат, будто между делом, — у него есть что-то по военной истории? О последних кампаниях?       Лицо ключницы стало совершенно непроницаемым.       — Я не осмеливаюсь судить о содержании, ваша светлость. Но… я видела, как герцог работал над большими картами. На столе в библиотеке. Со значками. Как в штабе.       Карты со значками. Как в штабе. Значит, мальчишка не просто фантазировал, глядя на портреты. Он играл в войну. Изучал её. Возможно, изучал его, Рокэ, кампании.       Внезапно Рокэ представил эту картину: молодой Ричард, запертый в этой каменной глыбе замка, окружённый тенями мятежного отца и вынужденным браком с сестрой, рисует на картах стрелы наступления и круги обороны. И где-то среди этих карт обязательно есть карта битвы у болот Ренквахи, где погиб Эгмонт.       И теперь главный приз его стратегических игр, живой «Ворон», был здесь. Не на карте. В его будущей спальне.       Чувство, которое поднялось в груди у Рокэ, было слишком сложным, чтобы быть просто гневом или отвращением. Это было понимание чудовищной, извращённой логики происходящего. Его не просто унижали. Его коллекционировали.       — Благодарю, эреа Маргарет, — сказал он, закрывая книгу. Его голос снова был плоским, лишённым эмоций. — Всё в порядке. Я сам.       Когда ключница и слуги ушли, Рокэ остался один в холодной роскоши чужого замка. Он подошёл к камину и бросил в огонь книгу по фортификации. Не в порыве ярости. Спокойно, методично. Пламя с жадностью лизнуло страницы.       Он смотрел, как горят тактические диаграммы и советы по возведению валов. Всё это было бесполезно. Здесь была другая крепость. Другая война. И у него не было ни карты местности, ни понятия о настоящих правилах.       Только холодная, растущая уверенность в одном: Ричард Окделл был не наивным мальчиком, а противником с неизученной, опасной мотивацией. И эта игра только начиналась.       В гостевых покоях к вечеру стало чуть теплее, но тишина была густой, давящей. Рокэ сидел за письменным столом из тёмного дерева, лист дорогой бумаги перед ним был чист. Рядом лежала чернильница и перо — слишком лёгкое, женственное, не его.       Дверь открылась без стука. Вошёл Хуан.       Он был единственным, кого Рокэ смог взять с собой. Не камердинера, а Хуана. Пожилого, молчаливого, с лицом, похожим на высохшую глину, и глазами, видевшими слишком много. Хуан служил ещё отцу Рокэ, потом вынес его, пятнадцатилетнего, с поля боя, когда тот получил первое ранение. Он не был просто слугой. Он был частью пейзажа жизни Алвы, немым свидетелем.       Хуан молча принялся раскладывать на полке у стены скудный гардероб Рокэ. Каждую вещь он разглаживал ладонью с каким-то почти ритуальным тщанием.       — Ты видел его, — сказал Рокэ, не поворачиваясь. Это не был вопрос.       — Да, монсеньор, — голос Хуана был похож на скрип старого дерева.       — И?       Хуан положил последнюю рубашку, вздохнул.       — Он молод. В глазах… огонь. Но не злой. Странный огонь. Как у ребёнка, который нашёл волка и решил, что это большая собака. Хочет погладить.       Рокэ резко, почти яростно окунул перо в чернила. Он так и не притронулся к бумаге.       — Он хочет не погладить, Хуан. Он хочет поселить волка в своей спальне. И сделать его ручным.       Хуан молчал. Он подошёл к камину, подбросил полено. Пламя отразилось в его потухших глазах.       — Здесь… пахнет безумием, монсеньор, — наконец произнёс он тихо. — Не злобой. Безумием. От стен. От этих портретов повсюду, — он кивнул в сторону стены, где среди гобеленов с охотами висело несколько портретов: суровый Эгмонт, юная Айрис… и пара неловких, с чужих картин срисованных изображений самого Рокэ в более молодые годы.       Рокэ слушал Хуана вполуха, краем сознания отмечая это обращение. «Монсеньор». Уже не первый раз. Хуан упорно избегал другого слова. Того, которое жгло бы больнее. «Соберано». Раньше Хуан называл его так постоянно. С гордостью. С уважением. Соберано Кэналлоа — титул, за которым стояли земли, армия, власть. Прошлая жизнь.       А теперь Хуан говорит «монсеньор». Потому что знает: от «соберано» Рокэ корёжит. Этот титул теперь — как нож. Напоминание о том, кем он был и кем больше никогда не будет. О том, что у него отняли. О том, что он сам позволил у себя отнять, согласившись на этот чудовищный брак.       Иногда, в редкие моменты, Хуан забывался. И тогда слово срывалось с его губ — и Рокэ приходилось сжимать зубы, чтобы не показать, как сильно оно бьёт. Но Хуан учился быстро. И теперь — только «монсеньор». Нейтрально. Безопасно. Без той адской примеси прошлого, которую уже не вернуть.       Рокэ перевёл взгляд на портреты. На себя — чужого, срисованного с чужих слов. Как будто и тут его уже нет. Как будто и тут он — только воспоминание.       Рокэ с силой придавил перо к бумаге. Чернила потекли, оставляя уродливое пятно.       — Фердинанд продал меня в это безумие, чтобы купить себе год, — голос его был низким, срывающимся. Он говорил это Хуану, потому что больше некому. — Он думает, я буду сидеть здесь, как дорогая ваза, и терпеть. А этот мальчишка… он смотрит на меня, как на… на украшение к своей коллекции.       Он отшвырнул испорченный лист, взял новый.       — Я не могу, — прошептал он, и в этом шёпоте была неприкрытая, животная ярость. — Я не вынесу этого. Лучше война. Лучше пуля. Лучше всё.       Перо наконец заскользило по бумаге, резко, нервно, ломая строки.       «Фердинанд.       Ситуация хуже, чем мы предполагали. Ричард Окделл не рассматривает этот брак как формальность или политическую унизительную церемонию. Для него это — личное приобретение. Он открыто заявляет о намерении делить со мной ложе, считая это законной частью договора. Его интерес ко мне носит характер болезненной одержимости, замешанной на восхищении и, вероятно, желании обладать символом побеждённого врага его отца.       Я не солдат, которого можно использовать таким образом. Я не предмет для чьей-то коллекции. Это не выполнение долга. Это пытка, разрушающая всё, что позволяет мне служить Тебе и Талигу.       Я прошу, я умоляю — отзови меня. До церемонии есть ещё несколько дней. Я могу исчезнуть. Пусть это станет casus belli. Пусть война начнётся сейчас.       Дай мне армию. Дай мне хоть что-нибудь. Я буду сражаться в десять раз яростнее. Я выиграю эту войну для тебя на поле боя, а не в чужой постели. Я возьму на себя всю вину за разрыв договора. Но не заставляй меня проходить через это.       Каждая минута здесь — унижение, от которого тупеет разум и гаснет воля. Я не могу быть этим. Не могу.       Твой маршал,       Рокэ».       Он не подписывался «верный вассал». Не было в нём сейчас верности, была одна сплошная, белая от ярости боль.       Он сложил письмо, запечатал его своим перстнем с гербом Алва — знаком, который здесь, в Надоре, ничего не значил. Протянул Хуану.       — Найди способ. Не через замковую почту. Заплать кому надо, убей, если надо, но чтобы это письмо дошло до короля в Олларию. Быстрее птицы.       Хуан взял письмо, спрятал в складках своей поношенной куртки. Его лицо не изменилось.       — А если король скажет «нет», монсеньор? — спросил он прямо.       Рокэ замер. Он смотрел на свои руки — руки, державшие меч, подписывавшие смертные приговоры, строившие оборону королевства. Они слегка дрожали.       — Тогда… — он выдохнул, и в этом выдохе была капитуляция перед чем-то более страшным, чем война. — Тогда я, наверное, убью этого мальчишку в первую же брачную ночь. И тогда война начнётся уж точно.       Хуан медленно кивнул, как будто это было разумное рабочее предложение.       — Понял. Я найду способ.       Он повернулся, чтобы уйти, но задержался в дверях.       — Он, мальчик-то… он присылал. Вам, — Хуан мотнул головой в сторону прикроватного столика.       Рокэ только сейчас заметил маленький деревянный ларец с инкрустацией. Он подошёл, отщёлкнул замочек. Внутри, на бархатной подушке, лежала не брошь и не кольцо. Лежал изящный, смертельно острый стилет в ножнах из чёрной кожи. На рукояти был выгравирован не герб Окделлов, а абстрактный узор, напоминающий сцепленные ключи или… крылья.       Ни записки. Ни объяснений. Только оружие в доме будущего «супруга».       Рокэ взял стилет. Он идеально лёг в его ладонь. Баланс был безупречным. Это было не украшение. Это был инструмент. Дорогой, смертельный и двусмысленный подарок.       Он смотрел на лезвие, отражавшее прыгающий огонь камина. Война или позор. Месть или плен. Письмо к королю или этот стилет, который можно упереть либо в сердце Ричарда, либо… спрятать до времени.       Хуан молча наблюдал из дверного проёма.       — Возможно, — сказал старый слуга тихо, глядя на стилет в руке хозяина, — волк ещё покажет зубы. Даже в спальне.       Дверь закрылась. Рокэ остался один со стилетом, с неотправленным пока письмом и с тихим, нарастающим ужасом от понимания, что бежать, возможно, уже поздно. Даже если Фердинанд получит его послание, ответ может прийти слишком поздно. И тогда ему придётся выбирать: стать палачом или… тем, чем хочет его видеть Ричард Окделл.