Жена для Северного Варвара.

      Рокэ встретил его в своих покоях, стоя у камина. Он знал. Знание было в воздухе, в слишком прямой походке Ричарда, в его лице — бледном, но неискажённом гневом. Это была тишина перед приговором. Рокэ внутренне собрался, как перед атакой. Он готовился к крику, к обвинениям, возможно, к удару. К отмене свадьбы и выдворению в позоре. А что потом? Возвращение к Фердинанду, который продал его в этот позор и теперь получит обратно сломанную игрушку? Милости не жди. Либо трибунал за «срыв дипломатической миссии», либо почетная ссылка куда подальше, где он будет тихо гнить, забытый всеми. Да, смерть на войне была бы милосерднее.       Ричард не сел. Он остановился в двух шагах, вынул из кармана сложенный лист. Не оригинал — копию. Голос его был ровным, без интонаций, когда он начал читать. Негромко, отчеканивая каждое слово, как будто зачитывал сухой доклад о состоянии казны.       — …Ричард Окделл не рассматривает этот брак как формальность… Для него это — личное приобретение. Он открыто заявляет о намерении делить со мной ложе, считая это законной частью договора. Его интерес ко мне носит характер болезненной одержимости…       Рокэ слушал, не двигаясь. Его собственные слова, вырванные из отчаяния, звучали теперь как обвинительный акт, произнесённый голосом обвиняемого. Унизительно. Невыносимо.       — …Я не предмет для чьей-то коллекции… Каждая минута здесь — унижение, от которого тупеет разум и гаснет воля… Дай мне армию… выиграю эту войну для тебя на поле боя, а не в чужой постели…       Ричард дочитал до конца, опустил руку с бумагой. Он смотрел на Рокэ, и в его взгляде не было ярости. Была какая-то ледяная, пронзительная печаль.       Наступила тишина. Рокэ ждал удара. Физического или словесного.       Вместо этого Ричард мягко, почти с сожалением, покачал головой.       — Ну что же ты, мой сокол… — выдохнул он, и в его голосе вдруг прорвалась странная, неуместная нежность. — Что же ты натворил-то? Такие слова… такие страшные слова написал.       Рокэ не понял. Он приготовился к буре, а получил… укор расстроенного родителя.       — Я… — начал было Рокэ, но голос ему изменил.       — Тише, — Ричард поднял руку, не для удара, а жестом, призывающим к спокойствию. Он сделал шаг ближе. — Давай разберёмся. Скажи мне, за эти дни… я тебя хоть раз ударил? Оскорбил? Намеренно унизил?       Рокэ молчал, застигнутый врасплох этой логикой.       — Нет, — сам ответил за него Ричард. — Я предлагал тебе лучшие покои. Интересовался твоим мнением. Старался обеспечить всем, что нужно. Да, брак — это договор. Да, ты будешь моим мужем, — он произнёс это без вызова, как простой факт. — Но что в этом ужасного? Ты останешься герцогом Алва. У тебя будут свои слуги, своя свита, свои дела. Ты сможешь читать, ездить верхом, заниматься чем захочешь. В рамках разумного, конечно. Я… — он чуть запнулся, и в его глазах на миг мелькнула та самая детская уязвимость, которую Рокэ видел раньше, но теперь она была прикрыта слоем стали, — …я не собираюсь причинять тебе боль. Никогда. Я же обещал. Я буду хорошим мужем.       Он говорил это с убийственной, искренней убежденностью. Он не видел противоречия между «будешь моим» и «не буду причинять боль». В его картине мира обладание было актом заботы. Коллекционирование — актом восхищения. А сопротивление коллекционному предмету было иррациональным, непонятным капризом.       — Ты написал «лучше война, лучше пуля», — продолжил Ричард, и его голос стал тише, но твёрже. — Но война — это смерть тысяч. Разруха. Голод. А здесь… что здесь такого страшного? Тепло, еда, уважение. И я рядом, — он снова шагнул вперёд, теперь они стояли совсем близко. Ричард поднял руку и очень осторожно, почти несмело, положил ладонь Рокэ на плечо. Не хватка. Просто касание. — Я не тюремщик, Рокэ. Я твой муж. Или скоро буду. Мы будем жить вместе. Делить кров, стол, ложе. Это не наказание. Это… судьба. Наша с тобой судьба.       Его слова были ядом, закатанным в сахар самой искренней заботы. Это было страшнее любой угрозы. Потому что угрозу можно было отразить. А как отразить это? Как объяснить сорокалетнему мужчине, опытному воину, что двадцатилетний юноша, почти мальчик, смотрит на него и видит не личность, а драгоценность, о которой нужно заботиться, которую нужно беречь в золотой клетке своего обожания?       — Ты боишься неизвестности, — заключил Ричард, и в его тоне появились нотки снисходительного утешения. — Это понятно. Но поверь мне. Ничего ужасного не случится. Всё будет хорошо. Я всё устрою.       Он потрепал Рокэ по плечу — дружески, почти по-братски — и отступил. Его лицо снова стало спокойным, решительным. Теперь, зная самый страшный страх Рокэ, он был уверен, что сможет его преодолеть. Своей заботой. Своим вниманием. Своей непоколебимой верой в правильность происходящего.       — Отдыхай, — сказал он мягко. — И не пиши больше таких писем. Они только расстраивают. А нам с тобой нужно готовиться к свадьбе. Скоро, очень скоро.       Он вышел, оставив Рокэ стоять у камина в полной леденящей тишине.       Страх перед наказанием, злость, даже отчаяние — всё это были знакомые, почти комфортные эмоции. Они мобилизовывали. Давали энергию для борьбы.       Но это… Эта спокойная, милосердная, абсолютно искренняя уверенность в том, что всё, что он делает — во благо… Это лишало воли. Это была не стена, которую можно разрушить. Это было болото, которое засасывало без шума и борьбы, обещая при этом быть тёплым и мягким.       Рокэ опустился в кресло. Письмо не сработало. Надежды не было. И теперь он был полностью, абсолютно в его власти. Во власти этого мальчика, который не хотел его мучить. Который хотел его любить. И от этого было в тысячу раз страшнее.       Тишина после ухода Ричарда была густой, как смола. Рокэ сидел в кресле, и в ушах у него всё ещё звучал этот спокойный, разумный, ужасающий голос. Он чувствовал себя не побеждённым воином, а лабораторным животным, с которым только что провели безупречно вежливый, абсолютно безболезненный эксперимент, доказавший его полную беспомощность.       Дверь снова открылась. Рокэ вздрогнул, ожидая, что Ричард вернулся — может быть, всё-таки с гневом, с расплатой.       Но это был Хуан. Он вошёл с таким же каменным лицом, но в его глазах читалась тревога. Он, должно быть, услышал или догадался.       — Монсеньор, — начал он тихо.       Рокэ поднял на него взгляд. В его глазах была пустота, которую Хуан не видел даже после самых страшных поражений. «Ворон» был сломлен. Не силой, а чем-то похуже.       — Он знает, — прошептал Рокэ. — Знает всё. Прочитал мне моё же письмо. Как приговор.       Хуан замер.       — Гонец… не дошёл?       — Дошёл. Или дойдёт, — горькая усмешка исказила губы Рокэ. — Ричард… не стал его останавливать. Сделал копию и отпустил с оригиналом дальше, — он замолчал, пытаясь воспроизвести в памяти тот ледяной, убийственный тон. — Он сказал… что слишком любит и уважает меня, чтобы мешать мне делать глупости.       Хуан закрыл глаза на секунду. Даже его, видавшего виды старика, эта фраза, эта извращённая логика заставила содрогнуться.       — Значит… ответ от короля… будет.       — Будет, — кивнул Рокэ. — И он будет отрицательным. Ричард это знает. И позволяет этому случиться. Чтобы у меня не осталось последней надежды. Чтобы я понял, что выхода нет. Не потому что он жесток. А потому что… потому что он «любит». И «уважает». И хочет, чтобы я «не делал глупостей».       Он произнёс последние слова с таким леденящим сарказмом, что Хуан невольно отшатнулся.       — Что мы будем делать, монсеньор? — спросил старый слуга, и в его голосе впервые зазвучало нечто, похожее на отчаяние.       Рокэ долго молчал, глядя на тлеющие угли в камине. Война… война была бы легче. Смерть — милосерднее. Но он не мог ни начать войну, ни умереть. Не сейчас. Не так.       — Мы будем ждать, — наконец сказал он, и голос его был тихим, но в нём появилась новая, хрупкая сталь. Не сталь ярости, а сталь последнего, отчаянного решения. — Мы дождёмся ответа Фердинанда. И когда он придёт, и когда в нём не будет спасения… тогда я перестану ждать.       Он поднял глаза на Хуана. В них больше не было паники. Была холодная, бездонная решимость.       — Ты помнишь, что я сказал, если ответа не будет?       Хуан медленно кивнул. Он помнил.       «Тогда я, наверное, убью этого мальчишку в первую же брачную ночь».       — Больше не надо ждать брачной ночи, — произнёс Рокэ. — Если Фердинанд отвернётся… значит, я остался один. А одинокий волк, которого загнали в угол, кусается не по расписанию. Готовься, Хуан. Готовь всё, что можно. Пути отхода. Любую возможность. Любое оружие. Начинается настоящая война. И она будет вестись не на поле боя, а здесь. В этих стенах. Против человека, который… который любит меня до смерти.       Он говорил это без пафоса. Как констатацию. Ричард хотел его любовью, уважением и заботой загнать в угол, где не останется выбора. Что ж. Угол — опасное место. Особенно для того, кто в него загнан.       Хуан снова кивнул, и в его глазах вспыхнул знакомый огонь — огонь солдата, получившего чёткий, пусть и безумный приказ.       — Будет сделано, монсеньор, — он повернулся к выходу, но задержался. — А пока?       — А пока… — Рокэ откинулся на спинку кресла, и его лицо осветилось какой-то новой, страшной улыбкой. — А пока я буду самым послушным, самым сговорчивым женихом. Я перестану оттягивать. Я буду соглашаться на всё. На дату, на кольца, на карту звёздного неба вместо гобелена. Пусть он думает, что сломал меня. Пусть расслабится. У стража, уверенного в покорности пленника, всегда развязываются руки. И всегда притупляется бдительность.       Хуан поморщился, услышав про кольца, но промолчал. Он знал, что монсеньору сейчас не до культурных тонкостей. Это была новая тактика. Не сопротивление. Капитуляция. Но капитуляция, за которой прятался кинжал.       Ричард, с его «любовью и уважением», выиграл сегодняшний раунд. Он заставил Рокэ смотреть в бездну и видеть в ней своё отражение — беспомощное и одинокое.       Но Рокэ Алва смотрел в ту же бездну и видел нечто иное. Он видел единственный оставшийся выход. И он был готов пойти по нему, даже если этот выход вёл прямиком в ад. По крайней мере, в аду не было этой сладкой, удушающей заботы. И в аду, в отличие от Раканы, уважали чужие традиции. Хотя бы иногда.       За два дня до свадьбы в замке воцарилась лихорадочная, парадная суета, от которой Рокэ тошнило. Всё было готово: кольца (Рокэ наотрез отказался от гравировки, и Ричард, с лёгкой грустью, уступил), покои с новым, «спокойным» гобеленом, даже меню пира.       Когда ювелир в очередной раз принёс на согласование эскизы — на этот раз окончательные, с уже впаянными камнями, — Рокэ едва удержался от горькой усмешки.       «Кольца, — подумал он, глядя на два золотых ободка на бархатной подушке. — В Олларии даже крестьяне знают, что брачный союз скрепляют браслетами. Нерушимая связь, которую не снимешь. А здесь, у этих северных варваров, — какие-то детские колечки, которые можно сбросить в любой момент».       Ему вдруг стало невыносимо обидно. Не за себя даже — за саму идею. За то, что Ричард, который так трепетно относится к каждой мелочи, который изучил все его битвы, который говорит о любви и уважении, — даже не удосужился узнать, как принято у людей его, Рокэ, культуры. Или узнал — и ему было всё равно. Потому что в Ракане свои традиции, а кто такой Рокэ Алва, чтобы их менять?       Он отвёл взгляд от колец и ровно сказал:       — Без гравировки.       Ричард, стоявший рядом, с лёгкой грустью кивнул и сделал знак ювелиру, чтобы тот убирался. Он даже не спросил, почему. Наверное, решил, что это очередной каприз сломленного пленника.       Пусть так. Пусть думает что угодно.       Рокэ играл свою роль безупречно: он был сдержан, но покорен, давал односложные согласия, его лицо стало маской вежливой отрешённости. И за этой маской бушевала холодная, расчётливая буря.       Его нервы были не из-за предстоящего торжества. Они были из-за предстоящей казни. Каждый раз, глядя на Ричарда, он мысленно прокручивал план. Стилет. Шея или под рёбра? Быстро, до того, как тот поймёт. Потом — к Хуану, к лошадям, к границе… если повезёт. Если нет… Ну, смерть в бою со стражей тоже приемлемый исход. Лучше, чем эта жизнь.       Ричард, конечно, заметил его состояние. Он нашел Рокэ в той самой нише «для поцелуев», куда тот забился инстинктивно, как раненый зверь в логово. В полумраке лицо маршала казалось высеченным из серого камня, только в глазах метались живые искры напряжения.       — Рокэ, — позвал Ричард тихо, не пугая. Он подошёл и, не спрашивая разрешения, взял его руку. Рокэ не отдернул её. Он позволил. Его пальцы были холодными и чуть дрожали. Ричард начал мягко массировать его ладонь, разминая напряжённые суставы большим пальцем. Жест был интимным, успокаивающим и невыносимо фамильярным.       — Чего ты волнуешься, мой хороший? — спросил Ричард, его голос звучал как тёплое одеяло. — Всё будет хорошо. Я обещаю.       Рокэ молчал, глядя куда-то мимо него, в каменную кладку.       — Ты… ты боишься боли? Первой ночи? — Ричард наклонился чуть ближе, его дыхание коснулось щеки Рокэ. — Не бойся. Я буду бережен. И нежен. Никакой крови на брачных простынях не будет. Я знаю, как… подготовить. Обещаю.       В его словах сквозила странная смесь робкой заботы и пугающей осведомлённости. Он явно что-то читал, спрашивал… готовился. Мысль об этой подготовке, о том, что Ричард изучал его как ещё одну тактическую задачу — как сделать так, чтобы «Ворон» не пострадал в постели, — вызвала у Рокэ новый приступ ледяной тошноты.       — Или… — Ричард замялся, его пальцы ненадолго остановились. — Или ты волнуешься, что… ты у меня не первый? И что я разозлюсь?       Рокэ наконец повернул к нему голову, не понимая. Что?       — У тебя же репутация, — продолжил Ричард, и в его голосе не было ревности, лишь какое-то странное, почти научное любопытство. — Говорят, ты был первым любовником половины Талига. И мужчин, и женщин. С Джастином Приддом у вас точно что-то было, я читал донесения из Олларии… — он махнул рукой, отмахиваясь от этих призраков прошлого. — Но мне не важно. Честно. Кто был до меня — не имеет значения. Я сделаю так, чтобы никого не было после, — в его глазах вспыхнула та самая стальная решимость. — Я постараюсь дать тебе всё, что тебе нужно. И в спальне, и вне её. Всё моё внимание, всё моё время. Обещаю.       Он говорил это как обет. Самый страшный обет, который только можно было представить. Он обещал не свободу, а пожизненное, исключительное обладание, обёрнутое в бархат и нежность.       Рокэ смотрел на него и видел не монстра, а мальчика, который искренне верил, что предлагает спасение от всех тревог. Этот мальчик боялся, что его будущий супруг переживает из-за глупостей вроде боли или ревности. Он и представить не мог, какая буря кипела за каменным лицом Рокэ.       И самое ужасное — в этот момент Рокэ почувствовал острое, почти физическое сожаление. Сожаление не о том, что ему придётся это сделать. А о том, что этот умный, преданный, искренне любящий юноша… мог бы быть кем-то иным. В другом мире. В других обстоятельствах. Он мог бы быть блестящим офицером, страстным союзником, даже… Но нет. Не в этом мире. Не с этой судьбой.       Рокэ медленно вынул свою руку из тёплых пальцев Ричарда.       — Я не волнуюсь из-за этого, — сказал он голосом, лишённым всяких эмоций.       — Тогда из-за чего? — в голосе Ричарда прозвучала лёгкая, искренняя растерянность. Он не мог вычислить эту загадку.       — Из-за неизвестности, — солгал Рокэ. — Ты прав. Просто… неизвестности.       Ричард улыбнулся облегчённо. Он нашёл ответ, который мог понять.       — Всё будет известно скоро, — пообещал он, и его рука снова потянулась к Рокэ, чтобы успокоить, но остановилась в полушаге. — Очень скоро. И ты увидишь, что бояться было нечего.       Он вышел из ниши, оставив Рокэ в темноте.       Рокэ опустил руку в карман плаща. Пальцы нащупали холодную, отполированную рукоять стилета. Лезвие было отточено до бритвенной остроты. Хуан доложил: два коня готовы в дальнем углу конюшни, подкуплен один из ночных стражников у потерны, ведущей к лесу.       Всё было готово. Оставалось только дождаться ночи. Не брачной ночи с её нежностью и обещаниями. А ночи убийства и бегства.       И когда Рокэ сжимал рукоять кинжала, он думал не о крови, которую прольёт. Он думал об удивлении в глазах Ричарда в последнее мгновение. О том, как погаснет этот «странный огонь». И о том, что, возможно, это будет единственная искренняя эмоция, которую они разделят за всё время знакомства: его ужас и его холодная решимость положить этому конец.       Он нервничал не из-за секса. Он нервничал из-за предстоящего убийства. И от того, что часть его, крошечная, преданная долгу часть, сожалела об этом больше, чем боялась.

Лаборатория на старой сыроварне. Спустя неделю.

      В лаборатории воцарился новый, более едкий запах — смесь спирта, окислов и сладковатого, почти фруктового брожения. Пыль висела в косых лучах осеннего солнца, как золотая взвесь над полем битвы. Битва, казалось, подходила к концу.       Айрис не отходила от ряда тонких длинных стеклянных трубок уже двое суток. Она сидела на табурете, сгорбившись, в том же запачканном фартуке. Её светлые волосы выбились из узла и вились вокруг лица влажными прядями. На щеке осталось тёмное пятно от какой-то настойки. Она не мылась, не ела ничего, кроме сухарей, которые жевала машинально, не отрывая взгляда от процесса дистилляции. Она была не «герцогиней», не «сестрой Ричарда». Она была чистым интеллектом, запертым в измождённом, но удивительно живом теле.       Рокэ приходил сюда каждый день. Это было его убежище. Здесь не было Ричарда с его планами на перестановку мебели и нервирующим обожанием. Здесь не было давящих каменных сводов — тут были высокие закопчённые потолки, через которые утекали тревожные мысли. Здесь пахло реальной работой, а не игрой в семью. И здесь была Айрис — существо, казалось, существовавшее вне гендерных ролей и политических драм. С ней было… спокойно. Он мог просто стоять, опёршись о косяк, и наблюдать, как её тонкие пальцы, дрожащие от усталости, регулируют пламя горелки.       — Концентрация… — бормотала она себе под нос, капая из пипетки прозрачную жидкость в маленькую колбу. — Если содержание активного начала ниже одной тысячной, то эффективность падает в геометрической прогрессии… Стоит увеличить — токсичность убивает быстрее сепсиса…       Он не всегда понимал её термины, но понимал суть: она искала баланс. Как на войне. Между силой удара и риском для своих. Это был язык, на котором он мог думать.       И вот, на третий день этого марафона, случилось. Айрис добавила последнюю каплю, встряхнула колбу и поднесла её к свету. Содержимое было не мутным, а кристально-янтарным. Она замерла. Потом, движениями, резкими от нервного напряжения, набрала немного жидкости в шприц и подошла к клетке в углу, где сидел раненый кролик с воспалённой, гноящейся лапой — её «доброволец», уже обречённый.       Укол был быстрым и точным. Она отступила, бросила шприц в таз с дезинфектантом и села на пол, поджав ноги, уставившись на животное. Минута. Две. Десять. Рокэ, затаив дыхание, наблюдал вместе с ней. Кролик сначала вздрагивал, потом затих, прикрыл глаза. Но дыхание его было ровным. И, что самое важное, ярко-алая кайма вокруг раны, казалось, перестала расползаться.       Прошёл час. Рана не выглядела лучше, но и не ухудшалась. Для обречённого — это была победа. Для науки — прорыв.       Айрис медленно повернула голову. Её лицо, измождённое, грязное, вдруг озарилось. Сначала просто пониманием, потом — чистой, детской, неконтролируемой радостью. Она вскочила на ноги.       — Получилось, — прошептала она. Потом громче: — Получилось! Стабильный экстракт! Токсичность в пределах допустимого! Смотри!       Она повернулась к Рокэ, и её глаза сияли таким восторгом, какой он не видел даже на лицах солдат после самой громкой победы. В этом сиянии не было ни тени той холодной, отстранённой учёной. Это была просто женщина, счастливая до головокружения. И прежде чем он успел что-то сообразить, она сделала два шага и обняла его.       Объятие было порывистым, неловким, лишённым какого бы то ни было сексуального подтекста. Она вжалась лбом в его грудь, её руки сжали его спину, и всё её худощавое, пахнущее спиртом и потом тело дрожало от счастья.       — Получилось, Рокэ, получилось! Ты видел?       Рокэ застыл. Его руки повисли в воздухе. Его собственное тело отозвалось мгновенно и предательски. Тепло другого человека, мягкое давление её груди, запах немытой кожи и волос — всё это обрушилось на него после недель леденящего отвращения и страха. Его плоть, изголодавшаяся по простому, естественному человеческому контакту, взбунтовалась. Он почувствовал, как кровь приливает к лицу, как внизу живота возникает знакомое, стыдное, желанное напряжение. Это была реакция на женщину. На нормальность. На жизнь. В преддверии казни, в ожидании либо убийства, либо невыразимого унижения, это лёгкое объятие стало и благословением, и пыткой.       Он не обнял её в ответ. Не посмел. Его руки сжались в кулаки по швам. Он стоял, как истукан, позволяя ей изливать свою радость, чувствуя, как его собственное тело предательски оживает, напоминая ему, чего он лишён и чего, возможно, уже никогда не будет иметь.       Айрис, казалось, не заметила его оцепенения. Она оторвалась так же внезапно, как и бросилась. Её лицо всё ещё сияло.       — Я должна сказать Ричарду! Он должен знать! Ему нужно организовать клинические испытания! Настоящие! — и она, не оглядываясь, выскочила из лаборатории, оставив дверь распахнутой.       Холодный осенний воздух ворвался внутрь, заставив Рокэ вздрогнуть. Напряжение спало, оставив после себя пустоту и острый, режущий стыд. Он остался один посреди склянок и чашек Петри с бешено колотящимся сердцем и неумолимым физическим напоминанием о его собственном, всё ещё живом естестве.       Он посмотрел на кролика в клетке. Тот спал, его рана больше не пульсировала ядовитым цветом. Одна жизнь, возможно, спасена. Усилиями безумной, гениальной женщины, которая только что невольно показала ему, как глубоко зашло его падение. Он завидовал этому кролику. Тому была сделана инъекция, которая остановила заражение. Ему же предстояло получить инъекцию отравленной реальности, и противоядия у него не было. Только стилет. И тело, которое даже сейчас, в самые тёмные минуты, отчаянно цеплялось за жизнь и её простейшие радости.       Он медленно вышел из лаборатории. Ему нужно было найти Хуана. Узнать, нет ли вестей с дороги. Потому что каждая секунда промедления теперь была не просто ожиданием, а невыносимым контрастом между тем, каким он был, и тем, во что его пытались превратить.