Жена для Северного Варвара.

      Вечер накануне свадьбы был странно спокоен. В замке закончилась беготня, все приготовления были завершены. Повисла тягучая, звенящая тишина ожидания. В воздухе пахло воском от свечей, нагретым камнем и запахом предгрозья.       Рокэ сидел в своих будущих покоях — теперь уже «их» покоях. Он не позволял себе думать о завтра. Он думал о ночи. Стилет лежал на столе рядом с кувшином вина. Он не притронется к вину. Требовалась абсолютная ясность мысли, скорость реакции. Хуан должен был дать сигнал, когда стража сменится, в третью стражу ночи.       Ричард был в своей личной библиотеке-кабинете. Он отправил слуг, желая побыть в одиночестве. Перед ним на столе лежал лист с каллиграфически выведенным текстом — брачными обетами, составленными по древнему надорскому обычаю, с вкраплениями личных обещаний. Он повторял их шёпотом, вглядываясь в строки, будто пытался вложить в каждое слово частицу своей одержимой души.       «…Клянусь ветрами Кэналлоа и скалами Надора… быть тебе опорой и защитой…» — он представлял, как будет произносить это, глядя в ледяные синие глаза Рокэ.       «…Отныне твоя честь — моя честь, твои враги — мои враги…» — он мысленно вычёркивал из списка врагов самого Фердинанда. Нет, пока рано. Но однажды…       «…До последнего моего вздоха, до конца кругов Скал и Ветра…»       Он перебирал в руках массивное золотое кольцо — своё, с выгравированным фамильным знаком Окделлов, стилизованной горой. Кольцо Рокэ было проще, без украшений, лишь с тонкой гравировкой по ободу. Он надеялся, что со временем Рокэ позволит сделать что-то более… личное.       Ричард закрыл глаза, повторяя клятвы, погружаясь в будущее, которое видел с пугающей чёткостью: общие трапезы, тихие разговоры у камина, совместное чтение карт, тепло в огромной постели…       Внезапно дверь в кабинет с грохотом распахнулась, ударившись о стену.       Ричард вздрогнул и вскочил, инстинктивно хватая со стола кинжал для вскрытия писем.       На пороге стояла Айрис. Но это была не та спокойная, отрешённая Айрис, которую все знали. Её волосы выбились из строгой косы, глаза горели лихорадочным блеском, на переднике были жёлтые и бурые пятна. Она дышала прерывисто, словно бежала через весь замок.       — Ричард! — выдохнула она, и в её голосе звенела неподдельная, почти истерическая радость, которую он не слышал с детства. — Ричард, получилось! Получилось, ты слышишь?!       Он опустил кинжал, ошарашенный.       — Айрис? Что? Что получилось?       — Плесень! — воскликнула она, делая шаг вперёд и хватая его за рукав запачканными пальцами. — Точнее, экстракт! Я выделила активное начало! Ты помнишь крыс? Тех, что я заразила гноеродной язвой?       Ричард кивнул, с трудом переключаясь с поэзии клятв на прозу сестриных опытов. Он помнил. Неделю назад она показывала ему клетку с тремя полумёртвыми грызунами, у которых сочащиеся раны выглядели отвратительно. Он тогда с содроганием отвернулся.       — Они живы! — почти выкрикнула Айрис, её глаза сияли. — Все трое! Раны очистились, покраснение сошло, они едят и двигаются! Я вводила им экстракт всего три дня! Три дня, Ричард! Он работает! Он действительно подавляет инфекцию! Представляешь?! Я создала лекарство! Настоящее лекарство!       Она трясла его за рукав, смеясь и плача одновременно. В этот момент она была не герцогиней, не учёной затворницей, а просто девушкой, совершившей невероятное открытие.       Ричард смотрел на неё, и его мозг медленно, со скрипом, перерабатывал эту информацию. Крысы… плесень… лекарство… Его сестра, та самая, за которую он взял ответственность, чтобы дать ей заниматься «грибами»… она только что совершила прорыв, который, он смутно понимал, может перевернуть медицину.       И это происходило сейчас. За день до его собственного, личного, величайшего события.       Чувства в нём смешались. Искренняя братская гордость вспыхнула на мгновение ярким пламенем. Он обнял её, не обращая внимания на пятна на своём камзоле.       — Это… это потрясающе, Айрис! Правда! Ты молодец!       Но почти сразу же эта гордость натолкнулась на стену его собственной всепоглощающей реальности. Завтра — свадьба. Завтра — его главное приобретение. Его клятва. Его будущее. Крысы и плесень, какими бы важными они ни были, были из другого мира. Из мира Айрис.       Он отпустил её, и его лицо снова стало сосредоточенным, слегка отрешённым.       — Это прекрасные новости. Ты должна всё подробно записать. Позже. После… после завтрашнего дня мы всё обсудим. Сейчас мне нужно…       Он взглянул на лист с клятвами.       Айрис отступила на шаг. Её восторг медленно угасал, уступая место холодному, привычному пониманию. Она видела его взгляд. Видела, куда он смотрит. И её собственный мир, только что сиявший от открытия, снова съёжился до размеров лаборатории на сыроварне.       — Да, — сказала она плоским голосом. — Конечно. После. Твоя свадьба.       Она повернулась и вышла, закрыв дверь уже тихо, аккуратно.       Ричард остался один. Эхо её радостного крика ещё висело в воздухе, смешиваясь с запахом химикатов. Он вздохнул, взял лист с клятвами и снова начал читать, пытаясь заглушить внутренний диссонанс.       «…Клянусь… быть тебе опорой…»       Где-то в подвале сыроварни три крысы и один кролик, спасённые от гниения в ранах, беззаботно грызли зерно. А в покоях будущего мужа другой «экземпляр», который Ричард был намерен заполучить и сохранить, с холодным расчётом проверял остроту лезвия, готовясь не к исцелению, а к смертельному разрыву.       Оба мужчины и сестра одного из них готовились к своему величайшему дню. Но только Айрис в своём забытом всеми подвале создавала нечто, что могло давать жизнь. Двое других в своих роскошных покоях готовили нечто иное: один — золотые цепи обожания, другой — стальное лезвие освобождения.       Свадьба проходила в старой часовне замка, той самой, где веками венчались Окделлы. Камни помнили запах воска, ладана и крови — много крови. Воздух был густым и тяжёлым, несмотря на старания слуг натопить помещение. Высокие стрельчатые окна пропускали тусклый, серый свет, неспособный разогнать мрак в углах.       Приглашённых было немного: несколько надорских баронов, сохранивших верность Ричарду, горстка придворных из Раканы, присланных Альдо в качестве наблюдателей, да замковая челядь, толпившаяся у входа. Никого из семьи Алва. Ни одного талигского гостя. Это была не объединяющая церемония, а акт аннексии, обставленный как праздник.       Айрис сидела в первом ряду, одетая в тёмно-синее строгое платье. Её лицо было бледным и бесстрастным, как маска. Она смотрела не на алтарь, а на свои руки, сложенные на коленях, будто всё ещё видела на них следы лабораторных реактивов, а не кружева перчаток.       Рокэ шёл к алтарю первым. Его облачили в одежды из тёмно-красного бархата и золотого атласа — цвета Надора, но покрой был чуть мягче, женственнее, чем его привычные мундиры. На нём не было оружия, кроме тонкого, почти невесомого церемониального кинжала у пояса — тупого и бесполезного. Настоящий стилет был спрятан в потайном кармане на бедре, под тяжёлыми складками камзола. Каждый шаг отдавался в висках мерным, гулким стуком. Он не смотрел по сторонам. Он видел только фигуру у алтаря, вытянувшуюся в струнку в ожидании. Он считал шаги, оценивал расстояния, мысленно отмечал положение стражников.       Затем появился Ричард. Он был в глубоком зелёном, цвете сосновых лесов Надора, с золотым шитьём, изображающим горные пики. Он шёл легко, уверенно, его лицо было озарено внутренним светом торжественности. В его глазах не было и тени сомнений. Он достигал вершины своих желаний.       Они встали рядом перед священником-эсператистом, присланным из Раканы. Разница в возрасте и росте была очевидна, но в этой неестественной близости она казалась не смешной, а зловещей. Рокэ стоял неподвижно, как изваяние, его профиль был резким и холодным. Ричард, напротив, слегка повернулся к нему, как цветок к солнцу.       Церемония была странной помесью эсператистского обряда и местных надорских обычаев. Священник говорил о союзе душ, о покровительстве Единого, но в тексте то и дело проскальзывали архаичные формулы о «смешении кровей» и «покорности воле рода».       Настал момент клятв.       Ричард взял руку Рокэ. Его пальцы были тёплыми, слегка влажными от волнения. Он сжал её, не давая вырвать, и начал говорить. Он не читал по бумажке. Он смотрел прямо в глаза Рокэ, и каждое слово падало, как тяжелая капля расплавленного свинца.       — Клянусь ветрами Кэналлоа и скалами Надора… быть тебе верным мужем и надёжной защитой… Отныне твоя честь — моя честь, твои враги — мои враги… Я приму тебя в мой дом, в мою жизнь, в мою душу… До последнего моего вздоха, до конца кругов Скал и Ветра…       Он говорил с такой абсолютной, пугающей искренностью, что даже равнодушные бароны зашептались. Это была не просто клятва. Это была декларация войны всему миру, который мог встать между ним и его обладанием.       Потом настала очередь Рокэ. Священник подал ему текст. Рокэ взял лист, но не посмотрел на него. Он смотрел на Ричарда. И его голос, низкий и безжизненный, заполнил часовню, заглушая даже шорох платьев.       — Клянусь… исполнять долг супруга… жить в этом доме… и… не нарушать его покой… пока буду здесь.       Это была не клятва. Это был сухой перечень условий плена. Слова «любовь», «верность», «честь» — исчезли. Вместо «до конца дней» прозвучало «пока буду здесь». Часовня замерла. Ричард не дрогнул, но свет в его глазах на мгновение померк, будто кто-то набросил на свечу лёгкую тень. Он услышал. Услышал и проигнорировал, как игнорируют каприз ребёнка.       Обмен кольцами. Ричард с торжественной нежностью надел массивное золотое кольцо на палец Рокэ. Оно было холодным и непривычно тяжёлым. Рокэ взял простое серебряное кольцо и надел его Ричарду. Его движения были механическими, как у солдата, заряжающего мушкет перед казнью.       — Объявляю вас связанными узами брака, перед лицом Единого и людей! — провозгласил священник, но в его голосе не было радости, лишь облегчение, что кошмарная церемония окончена.       Ричард повернулся к Рокэ. В его глазах снова вспыхнул тот самый огонь — теперь уже законный, освящённый обрядом. Он улыбнулся нешироко, но с такой глубиной чувства, что стало страшно. И, не дожидаясь разрешения, не обращая внимания на присутствующих, он наклонился и поцеловал своего нового супруга.       Это был не нежный поцелуй из ниши. Это был поцелуй-клеймо. Властный, продолжительный, заявляющий о праве собственности на весь мир. Рокэ не ответил. Он позволил. Его губы оставались холодными и сомкнутыми. Он чувствовал на себе сотню глаз, чувствовал унижение, которое было уже не личным, а публичным. Но это не имело значения. Скоро всё это закончится.       Когда Ричард наконец отпустил его, в часовне раздались сдержанные, не слишком уверенные аплодисменты. Пировать никто не хотел, но нельзя было не отметить свершившийся факт.       Рокэ стоял, глядя поверх голов толпы на дверь часовни. За ней был коридор, лестница, покои. И третья стража ночи. Осталось всего несколько часов.       Свадьба состоялась. Бойня была назначена. Теперь оставалось только дождаться ночи, когда праздничные огни погаснут и в замке останутся только тени, предательство и острый, как бритва, клинок стали.       Пирный зал замка Окделлов, освещённый сотнями восковых свечей, гудел, как потревоженный улей. Длинные дубовые столы ломились от тяжёлой надорской еды: целые туши кабанов и оленей, гигантские лососи на блюдах изо льда, курганы тёмного хлеба, дымящиеся миски с похлёбкой. Воздух был густ от запахов жареного мяса, хмеля и человеческих тел.       Поздравления лились рекой, густой и липкой, как мёд. Бароны и делегаты из Раканы подходили к высокому столу, где восседали новобрачные.       — За ваше здоровье, герцог Ричард! За здоровье герцога Алвы! Да благословит Единый ваш союз! — провозглашал седовласый старик, едва стоявший на ногах и осушавший кубок. Его взгляд скользил по Рокэ с нескрываемым любопытством и страхом. Посмотрите, какой трофей наш мальчик добыл!       — Союз Скал и Ветра! — выкрикивал другой, молодой офицер из гарнизона, его глаза блестели от выпитого и от гордости за своего сюзерена. — Такого не бывало со времён Анаксии! Это знак! Знак величия, которое вернётся в Надор!       — Желаю вам крепкого потомства и долгих лет в мире и согласии! — цедила какая-то дама в парче, её улыбка была натянутой, а взгляд оценивающим. Она разглядывала Рокэ, как диковинного зверя в клетке, гадая, что с ним теперь будет.       Ричард принимал все тосты с царственной, слегка отстранённой благодарностью. Он сидел прямо, его щёки горели румянцем, но не от вина — от внутреннего ликования. Он кивал, улыбался, поднимал свой кубок, но его взгляд постоянно возвращался к Рокэ, сидевшему рядом. Он следил за каждой его реакцией, будто коллекционер, наблюдающий за главным экспонатом на выставке.       Рокэ же был похож на манекен. Он сидел неподвижно, положив руки на стол, чуть сжатые в кулаки. На пальце левой руки давило чужое, тяжёлое кольцо. Он подносил кубок к губам лишь для вида, почти не притрагиваясь к вину. Ясность мысли была важнее. Каждое «поздравление», каждое пожелание «много детей» (эта тема всплывала с пугающей частотой) отскакивало от его ледяного спокойствия, не оставляя следа. Он видел не лица, а потенциальные препятствия. Видел стражников у дверей. Видел Хуана, стоявшего в тени у служебного входа, — его старый слуга был единственной точкой реальности в этом кошмаре.       Один из раканских эмиссаров, важный мужчина с хищным лицом, поднял тост отдельно:       — За мудрость нашего короля Альдо, который благословил этот союз! За мир между нашими землями, скреплённый сегодня! И за смирение, — он сделал многозначительную паузу, глядя прямо на Рокэ, — которое ведёт к истинной силе.       В зале на секунду повисла неловкая тишина. «Смирение». Все понимали, о чём он. Рокэ медленно поднял глаза на говорившего. Его взгляд был пустым, как взгляд мёртвой рыбы, но в нём было что-то, от чего у эмиссара на миг перехватило дыхание. Затем Рокэ просто слегка наклонил голову, как бы принимая этот тост. Ричард, сидевший рядом, положил свою руку поверх его сжатого кулака — жест утешения и одновременно демонстрации собственности.       — Спасибо, — сказал Ричард эмиссару, и в его голосе зазвенела сталь. — Сила нашего союза будет говорить сама за себя.       Пир бушевал часами. Звучали музыканты, игравшие на дудках и барабанах что-то древнее и диковатое. Начались пляски. Ричарда несколько раз пытались увлечь в хоровод, но он отказывался, не желая отходить от Рокэ. Он говорил с ним тихо, указывая на того или иного гостя, что-то объясняя, делясь своими планами на будущее. Рокэ молчал или отвечал односложно.       Айрис сидела в стороне, рядом с группой учёных мужей из Раканы, которые были присланы, видимо, для «интеллектуального» сопровождения делегации. Она говорила с ними о чём-то сложном, жестикулируя, её лицо временно оживало. Но её взгляд тоже иногда скользил к высокому столу, к двум фигурам в зелёном и красном, и в её глазах читалась не ревность, а что-то вроде научного интереса, смешанного с глубокой усталостью. Её прорыв с пенициллином утонул в шуме этой политической вакханалии.       Когда, наконец, пир начал клониться к завершению, а гости — заметно хмелеть, Ричард наклонился к Рокэ.       — Пора, — прошептал он, и в его голосе, помимо ожидания, слышалась внезапная, почти юношеская нервозность. — Нас ждут.       По традиции, молодожёнов должны были проводить в опочивальню с шутками, музыкой и обрядами. Но Ричард, видимо, решил, что для его «Ворона» это будет лишним унижением. Он просто встал, взял Рокэ за руку (твёрдо, не позволяя вырваться) и повёл его прочь из зала, под одобрительный гул и крики «Горько!», которые прозвучали уже почти автоматически.       Их путь по холодным полуосвещённым коридорам был безмолвным. Рокэ шёл, чувствуя, как с каждым шагом стилет у бедра становится тяжелее. Он слышал за спиной приглушённый гул пира, который скоро сменится тишиной ночи. Третья стража. Сигнал Хуана. Он мысленно повторял план.       Ричард отворил тяжёлую дверь в их общие покои. Внутри горел огонь в камине, освещая огромное ложе под тёмным балдахином. На низком столике у кровати стояли вино и фрукты. Было тепло, уютно и невыносимо.       Ричард закрыл дверь на засов и повернулся к Рокэ. Его лицо в свете огня казалось одновременно очень молодым и очень серьёзным.       — Наконец-то, — выдохнул он, и его улыбка стала мягче, без публичной напускной торжественности. — Мы одни.       Он сделал шаг навстречу, его руки поднялись, чтобы коснуться Рокэ, снять с него этот тяжёлый свадебный наряд, начать то, о чём он мечтал и к чему так тщательно готовился.       Рокэ стоял неподвижно, глядя ему прямо в глаза. Время пира, поздравлений и притворства закончилось. Начиналась ночь. В его кармане лежал ключ к свободе, отточенный и холодный. Оставалось только достать его.       Тепло камина, казалось, не могло растопить лед, сковавший Рокэ изнутри. Ричард стоял так близко, что дыхание его, с легким запахом вина и меда, обжигало кожу. Его глаза, в которых отражался огонь, сияли не трезвой решимостью, а пьянящей смесью торжества и страсти.       — Наконец-то мы одни, — повторил Ричард, и его голос звучал низко, с придыханием. Его руки, уже не столь уверенные, как днем, поднялись и прикоснулись к бархату на плечах Рокэ. — Дай мне… Дай мне снять это с тебя.       Он не ждал согласия. Его пальцы дрожали, когда он начал расстегивать застежки на груди Рокэ, его движения были неуклюжими, торопливыми. Каждое прикосновение жгло, как раскаленное железо. Рокэ позволил. Он стоял, как столб, пока Ричард, бормоча что-то невнятное, снял с него тяжелый камзол, потом верхнюю рубашку. Прохладный воздух комнаты коснулся кожи, но он не почувствовал холода. Всё его существо было сконцентрировано на одном: на лезвии, упирающемся в бедро под тонкой тканью штанов, и на уязвимой, обнаженной теперь шее Ричарда, склонившейся над его грудью.       — Ты так прекрасен, — прошептал Ричард, его губы коснулись ключицы Рокэ, а затем поднялись к его шее, оставляя горячие, влажные поцелуи. — Я так долго ждал… Я буду бережным, я обещал… Помнишь? Никакой крови не будет… Я всё изучил… Если будет больно, ты только скажи, я сразу остановлюсь…       Обещания лились меж поцелуев, горячих, жадных, но всё ещё старающихся быть нежными. Ричард, увлеченный, совершенно потерял бдительность. Он видел не маршала, готового к убийству, а свою драгоценность, наконец-то доставшуюся ему. Его руки скользили по торсу Рокэ, пытаясь притянуть его к кровати.       — Ложись, мой сокол… — он сам начал пятиться к ложу, увлекая Рокэ за собой, его взгляд затуманился желанием. — Всё будет хорошо… Я сделаю всё хорошо…       Именно в этот момент, когда Ричард, откинув голову в порыве, обнажил горло, а его внимание полностью утонуло в обещаниях и прикосновениях, Рокэ нанес удар.       Движение было молниеносным и беззвучным. Правая рука рванулась вниз, к потайному карману, и вынырнула уже со стилетом. Он не целился в сердце или горло — слишком рискованно, мог быть промах. Он вогнал узкое, острое как бритва лезвие чуть ниже грудной клетки, под диафрагму, стремясь поразить жизненно важные органы и вызвать быструю, но не мгновенную смерть — чтобы успеть бежать.       Тупой, страшный звук — «чвяк» — разрезал любовный шёпот. Ричард замер. Его широко открытые глаза, полные страсти, на миг остекленели от непонимания. Он отстранился, посмотрел вниз, на рукоять стилета, торчащую из его живота, из его собственного свадебного наряда, уже пропитывающегося тёмным, быстро расползающимся пятном.       Потом пришла боль. Дикая, разрывающая. И вместе с ней — осознание.       — А-а-а-ААААРГХ! — его крик был нечеловеческим, полным не столько физической муки, сколько абсолютного, всесокрушающего предательства. Он не упал. Инстинкт и ярость, более мощные, чем боль, взыграли в нем. Он схватился за рукоять своим, уже окровавленным, и с силой, от которой хрустнули кости, вырвал клинок из раны. Кровь хлынула с новой силой.       Рокэ, отпрыгнувший назад, готовый к бегству к двери, где должен был быть Хуан, не ожидал такой реакции. На мгновение он застыл, видя, как Ричард, истекая кровью, с безумным взглядом делает шаг к нему, занося окровавленный стилет.       Удар был неистовым, но неуклюжим. Рокэ инстинктивно подставил руку — левую, не ведущую. Острое лезвие, ещё тёплое от крови Ричарда, рассекло ему предплечье от кисти до локтя, но это была поверхностная, режущая рана, болезненная, но не опасная.       — ПРЕДАТЕЛЬ! — заревел Ричард, пытаясь замахнуться снова, но сила уже покидала его. Он пошатнулся, и в этот момент дверь с грохотом вылетела с петель.       Ворвалась стража. Их было человек шесть. Они увидели сцену из кошмара: молодой герцог, стоящий в луже собственной крови с диким лицом и окровавленным кинжалом в руке, и его новый супруг, прижавшийся к стене с глубоко порезанной, истекающей кровью рукой, но в целом невредимый.       — ДЕРЖИТЕ ЕГО! — прокричал кто-то, и стража бросилась к Рокэ. Двое схватили его, остальные бросились к Ричарду, который, наконец, начал оседать на колени, хватая ртом воздух.       — Герцог! Боже правый… ЛЕКАРЯ! СРОЧНО ЛЕКАРЯ СЮДА!       В комнате воцарился хаос. Кто-то пытался зажать рану Ричарда тканью от портьеры, кто-то орал в коридор. Рокэ, скрученный, смотрел, как Ричарда укладывают на пол, как его зелёный камзол становится почти чёрным от крови. В глазах юноши, полных боли и непонимания, не было уже ни любви, ни одержимости. Был только шок и детская, всепоглощающая обида. Его взгляд встретился со взглядом Рокэ на мгновение, прежде чем что-то в них померкло и веки дрогнули.       — Запереть… его… — выдохнул Ричард, прежде чем сознание оставило его.       Лекаря притащили почти мгновенно — старого, трясущегося от страха человека. Он упал на колени рядом с Ричардом, начал что-то бормотать, рыться в сумке.       Рокэ, всё ещё истекая кровью из глубокой, но не смертельной раны на руке, позволил увести себя. Его план провалился. Он не убил Ричарда. Он лишь ранил его, возможно, смертельно, но не наверняка. И теперь он был в ловушке. Хуана нигде не было видно.       Его бросили в ту самую башню-библиотеку, заперли дверь на засов и выставили у неё двух стражников. Его рука ныла, кровь сочилась сквозь пальцы, которые он прижал к порезу. Он сидел на холодном каменном полу среди книг и карт, которые так внимательно изучал Ричард, и смотрел на кровавый след, который он оставил на полу.       Война, которую он хотел предотвратить, теперь начиналась точно. Но начиналась она с того, что он, Первый маршал, ранил собственного… мужа. В их первую брачную ночь. Исход был предрешен. Оставалось только ждать, выживет ли Ричард, чтобы лично вынести ему приговор. Или умрёт, сделав Рокэ убийцей в глазах всего мира, и тогда приговор вынесет уже Альдо Ракан.       В любом случае, путь назад был отрезан. Стилетом.