Жена для Северного Варвара.

      Рассвет над Надором был свинцовым и холодным. Во внутреннем дворе замка Окделлов царила мрачная, деловая суета. Десять кавалеристов личной гвардии Ричарда, ведомые капитаном де Ланжем, были готовы к выезду. Их доспехи тускло поблёскивали в сером свете, лица под забралами были скрыты. В центре этого маленького отряда стоял Рокэ.       Его одели в поношенную кожаную куртку и штаны, снятые с кого-то из погибших рекрутов. Ни доспехов, кроме простого нагрудника, ни плаща с гербом. На боку — обычная длинная сабля, а не его знаменитая шпага. На спине — ружьё и котомка с сухарями. Он выглядел как самый заурядный, немного староватый кавалерист-пограничник. Ничто не выдавало в нём герцога, Повелителя Ветра, Первого маршала. Только глаза — ледяные, пустые, смотревшие куда-то сквозь стены замка.       Ричард вышел на крыльцо, закутанный в тёплый плащ. Он был бледен, но держался прямо. Его взгляд нашёл Рокэ в толпе солдат.       — Капитан, — сказал он громко, — помните ваш долг. Доставить его живым и невредимым в расположение сэра Годфри. И проследить, чтобы приказ о его статусе был исполнен неукоснительно.       — Так точно, герцог, — отчеканил де Ланж.       Ричард спустился со ступеней и подошёл к Рокэ. Стража расступилась. Он остановился в шаге от него, его дыхание вырывалось облачком пара в холодном воздухе.       — Возвращайся ко мне, — сказал он так, чтобы слышал только Рокэ. — Возвращайся очищенным. С честью. Я буду ждать.       Он не стал целовать его при всех. Просто положил руку ему на плечо — твёрдое, короткое касание, полное невероятной, болезненной уверенности. Потом отступил.       Капитан де Ланж дал команду. Лошади тронулись. Рокэ вскочил в седло чужой, грубой лошади с автоматизмом, выработанным тысячами часов в седле. Он даже не оглянулся на замок. Что было смотреть? На тюремщика, который посылал его на смерть с поцелуем и верой в «искупление»?       Выехав за ворота, отряд взял направление на юго-восток, туда, где линия фронта была самой горячей. Капитан де Ланж ехал впереди, не оборачиваясь. Его люди держали Рокэ в центре не как почётного пленника, а как опасный груз.       Дорога заняла два дня. По мере приближения к фронту пейзаж менялся. Сначала это были мирные, хоть и насторожённые деревни. Потом — следы войны: разбитые телеги, сгоревшие хутора, одинокая, раздувшаяся туша коровы у дороги. Воздух стал пахнуть не только сыростью и хвоей, но и гарью, и чем-то сладковато-гнилостным.       На второй день они услышали гул. Не громкий, но постоянный, как отдалённый рокот водопада. Это был гул войны: пушечные залпы, ружейная перестрелка, крики, слившиеся в один низкий, угрожающий гудящий фон.       Наконец, они въехали в лагерь армии Раканы. Вернее, в то, что от него осталось. Это была не организованная стоянка, а хаотичное нагромождение палаток, землянок, куч мусора и оружия. Повсюду сновали грязные, измождённые солдаты. В воздухе висели запахи пота, нестиранных портянок, щей и пороха. На лицах людей не было праведного гнева, о котором трубила пропаганда Альдо. Была усталость, озлобление, пустота.       Их провели к центру лагеря, к большой, чёрной от копоти палатке, перед которой на шесте развевалось мрачное знамя с изображением разорванной цепи — личный штандарт сэра Годфри.       Капитан де Ланж скрылся в палатке, оставив Рокэ под охраной своих людей. Солдаты лагеря начали коситься на незнакомца. Шёпот пополз по рядам: «Кого привезли?», «Из замка Окделлов…», «Говорят, это тот самый… Алва…», «Маршал? Тот, что герцога пырнул?», «Смотри-ка, живёхонь… а нас тут гноят…»       Взгляды были не просто любопытными. Они были полны злобы. Для этих людей он был не искупителем, а причиной. Причиной этой грязной, кровавой мясорубки, в которую их бросили из-за его поступка и из-за упрямства их короля.       Из палатки вышел де Ланж, а за ним — сэр Годфри. Тот был огромным мужчиной с багровым лицом и маленькими свиными глазками, полными холодной жестокости. Он обошёл Рокэ кругом, как барышник оценивает коня.       — Так-так… Легендарный «Ворон», — прошипел он, и его голос звучал как скрип ржавых петель. — Снизошёл до нашей грешной земли. Герцог Ричард просил обеспечить тебе… почётную возможность искупить вину.       Он остановился перед Рокэ.       — У меня как раз есть для тебя задание. Видишь вон ту высоту? — Он ткнул толстым пальцем в сторону, где за дымкой виднелся холм, увенчанный остатками каких-то укреплений. — Там засели талигойские стрелки. Мешают нашему продвижению. Твоя задача — возглавить отряд добровольцев и выкурить их оттуда. Штурмом.       Это был смертный приговор, даже не прикрытый. Взять укреплённую высоту с горсткой измотанных «добровольцев» под огнём стрелков — самоубийство.       — «Добровольцы» уже подобраны, — усмехнулся Годфри. — Те, кто провинился. Или кого не жалко. Ты будешь их… вдохновлять. Личным примером. Капитан де Ланж, конечно, пойдёт с тобой. Чтобы проследить за исполнением приказа герцога.       Де Ланж, стоявший рядом, лишь молча кивнул. Его лицо было каменным. Он выполнял приказ Ричарда — не дать Рокэ сбежать или покончить с собой. Даже если это означало вести его на убой.       Рокэ молчал. Он смотрел на холм, на грязный лагерь, на злобное лицо Годфри. Здесь не было ни извращённой любви Ричарда, ни холодного расчёта Фердинанда. Здесь была простая, примитивная ненависть и желание списать на него свои неудачи. Это был настоящий ад. И он только что в него шагнул.       — На подготовку — час, — бросил Годфри и, плюнув почти под ноги Рокэ, скрылся в палатке.       Рокэ остался стоять под злыми взглядами солдат. Воздух фронта, пахнущий смертью и гноем, ударил ему в лицо. Ричард послал его сюда, чтобы «искупить вину». Сэр Годфри был намерен помочь ему в этом самым прямолинейным способом — устроив ему могилу на безымянном холме. А капитан де Ланж проследит, чтобы он в эту могилу лёг как положено.       «Возвращайся ко мне», — сказал Ричард. Ирония была настолько чудовищной, что у Рокэ даже не было сил на неё реагировать. Он просто стоял, чувствуя, как старый знакомый холод — не страх, а пустота перед лицом неминуемого — заполняет его изнутри. Но на этот раз в этой пустоте не было даже мысли о сопротивлении. Только усталое, ледяное принятие. Начинался последний акт.       Ему дали старую, дырявую палатку на отшибе, рядом с помойной ямой. «Штаб искупителя», — язвительно бросил один из солдат Годфри. Рокэ сидел на голой земле внутри, прислонившись к центральному шесту. Вокруг него копошились его «добровольцы» — человек двадцать оборванных, испуганных или уже отчаявшихся типов. Воры, дезертиры, нарушители устава. Их лица были масками либо тупой покорности, либо звериного страха. Никто не смотрел на него как на командира. Он был для них таким же смертником, только знатным. И, возможно, виноватым больше всех.       Капитан де Ланж расположился у входа в палатку, как сторожевой пёс. Он не спал. Его глаза, холодные и неумолимые, были прикованы к Рокэ.       И в этой вонючей, грязной тьме, под аккомпанемент далёкой канонады и храпа обречённых, мысли Рокэ наконец-то обрели чёткость. Не панику, не ярость — ледяную, убийственную ясность.       Ему предстояло завтра идти в бой. Не просто умирать. Сражаться.       Против кого? Против армии Талига. Против знамён, под которыми он тридцать лет служил. Против людей, которых он тренировал, с которыми делил паёк и победы. Возможно, против Марселя Вальме. Против Лионеля Савиньяка. Против простых солдат, которые ещё вчера кричали «Ура, маршал!», а завтра будут целиться в него из мушкетов.       Ради чего?       Мысль ударила, как обухом.       Ради того, чтобы, если чудом выживет, вернуться. Вернуться не на родину. Не к своему королю. Вернуться к Ричарду.       Вернуться в тот замок, в ту золотую клетку. Вернуться, чтобы лечь в ту самую постель и позволить двадцатилетнему мальчишке, сыну убитого им мятежника, сделать с ним то, что он замыслил. Сначала — порка. Потом — «близость». С «бережностью». И со стражником в углу.       Он с сюрреалистичной отчётливостью представил это. Ричарда над собой. Его тёплые, настойчивые прикосновения. Его шёпот: «Всё хорошо, мой сокол». И в углу — неподвижную тень капитана де Ланжа или кого-то подобного, наблюдающую за каждым его содроганием, каждым подавленным стоном, каждым проявлением унижения или, что ещё страшнее, непроизвольной физической реакции.       «Чтобы вернуться к этому, — думал он, и мысль эта была горше яда, — я должен сегодня пережить штурм, убить своих, предать присягу, на которой вырос. Я должен стать убийцей своих друзей, чтобы в награду получить право быть изнасилованным своим тюремщиком на глазах у часового».       Абсурдность, чудовищность этого обмена парализовала. Его жизнь, его карьера, его честь — всё было принесено в жертву на алтарь чего? Не политики. Не долга. А больной юношеской одержимости, которая теперь диктовала ему умереть или обесчестить себя самым фундаментальным образом.       Он смотрел на свои руки — руки, державшие маршальский жезл, подписывавшие приказы на наступление. Завтра эти руки будут держать саблю, чтобы рубить людей в сине-золотых мундирах Талига. Чтобы проложить себе дорогу обратно в ад, который он с таким трудом пытался покинуть, воткнув стилет в живот Ричарду.       Или…       Или он мог завтра сделать шаг навстречу вражеской пуле. Первым броситься на укрепления, подставив грудь. Это было бы легко. Почётно даже, в каком-то извращённом смысле. Смерть солдата. Но капитан де Ланж был здесь именно для того, чтобы не дать ему этого сделать. Чтобы он сражался, а не просто умирал.       Он был в ловушке. Ловушке, спроектированной с дьявольской изощрённостью. Ричард, сам того до конца не осознавая, загнал его в угол, из которого не было выхода. Жить — означало предать всё, что он есть, и вернуться к унижению. Умереть ему не дадут. Ему позволят только убивать и калечить, углубляя свою вину, пока либо пуля, либо меч противника не исполнят свою работу.       Рокэ опустил голову на колени. Смеха не было. Слёз — тоже. Был только всепоглощающий, леденящий ужас от осознания полной бессмысленности. Он был пешкой в игре, где даже правила были безумными. Пешкой, которую король Фердинанд принёс в жертву, которую король Альдо хотел раздавить, а которую герцог Ричард… хотел приручить, отшлёпав и отправив на фронт, чтобы потом снова забрать к себе в постель.       Он поднял взгляд и встретился глазами с капитаном де Ланжем. Тот смотрел на него без ненависти, но и без сочувствия. Смотрел как на задачу. На приказ. «Доставить, не дать уклониться, проследить за исполнением».       — Капитан, — хрипло произнёс Рокэ, первый раз за много часов.       — Герцог? — отозвался де Ланж нейтрально.       — Передайте герцогу Ричарду, — сказал Рокэ, глядя ему прямо в глаза, — что его «искупление» начинается с того, что я отправляю в ад души тех, кто ещё верил в меня. Надеюсь, он оценит красоту замысла.       Де Ланж ничего не ответил. Он лишь слегка наклонил голову, дав понять, что запомнил.       Рокэ откинулся назад, закрыл глаза. Он не спал. Он готовился. Готовился к завтрашнему дню, когда ему предстоит стать тем, кого он всю жизнь побеждал — предателем, воюющим против своего знамени. И всё ради привилегии вернуться в объятия человека, который разбил его жизнь, искренне веря, что спасает её.       Рассвет не сулил ничего хорошего. Только кровь, грязь и новый, более глубокий круг позора.       Рассвет пришёл грязный и сырой. Туман стелился по низинам, но не скрывал очертаний того самого холма. Теперь, в сером свете, Рокэ разглядел его лучше: крутой склон, изрытый окопами, на вершине — полуразрушенная каменная башня и остатки частокола. Идеальная позиция для обороны. Самоубийственная — для атаки.       Его «добровольцев» построили. Они жались друг к другу, как овцы перед бойней. Им выдали самое дешёвое оружие, кое-какую амуницию. Никто не произносил воодушевляющих речей. Сержант с лицом, как из тёсаного гранита, просто пробурчал: «Вперёд, за мной. Кто отстанет или побежит назад — пристрелю».       Капитан де Ланж подошёл к Рокэ. Он не был вооружён для штурма — только шпага у пояса. Его задача была иная.       — Герцог, приказ — возглавить атаку, — сказал он бесстрастно. — Я буду следовать за вами. Для вашей же безопасности.       Рокэ кивнул. Слова были лишними. Он провёл ладонью по рукояти сабли. Оружие было тупым и неудобным. Не его.       Где-то вдалеке рявкнула пушка — сигнал к началу. Или просто обычный утренний залп. Но для его отряда это стало толчком. Сержант выругался и двинулся вперёд, в туман. Люди поплелись за ним. Рокэ сделал шаг. Капитан де Ланж — в двух шагах позади.       Сначала они шли по низине, пригнувшись. Туман скрывал их, но и скрывал врага. Тишина была зловещей. Потом начался подъём. Камни скользили под ногами, земля была рыхлой от дождей и взрывов. Первые выстрелы раздались, когда они прошли треть пути. Неприцельные, для острастки. Пули зажужжали в тумане, шлёпались в грязь рядом.       — Вперёд, сукины дети, вперёд! — заорал сержант, и в его голосе был чистый, животный страх.       Они побежали. Вернее, попытались бежать вверх по склону. Дыхание стало рваться из груди. Кто-то споткнулся и упал. Раздался крик — не от пули, просто от паники. Рокэ бежал автоматически, его тело, несмотря на возраст и раны, помнило, что делать. Но разум был отстранён. Он видел всё как будто со стороны: грязные спины впереди, туман, капитан де Ланж, дышащий ему в затылок.       Потом туман внезапно рассеялся, будто сдернули занавес. Они оказались в ста метрах от вершины. И теперь их было видно как на ладони.       С вершины холма грянул залп. Настоящий. Организованный.       Пули впивались в людей с противным чавкающим звуком. Первая шеренга «добровольцев» просто рухнула, как подкошенная. Кто-то закричал. Кто-то побежал назад, и тут же раздался выстрел сержанта — он пристрелил беглеца.       Рокэ залёг за грудой камней. Его сердце бешено колотилось. Он видел вспышки выстрелов наверху. Талигойские стрелки. Дисциплинированные, хладнокровные. Они даже не кричали. Просто перезаряжали и стреляли.       — Вперёд, герцог! — крикнул капитан де Ланж, прижавшись рядом. В его голосе не было страха, только давление. — Приказ!       Рокэ посмотрел на него, потом на холм. Подняться сейчас — верная смерть. Но смерть ли? Или его пристрелит свой же сержант, если он не пойдёт? Или капитан де Ланж заколет его шпагой за неисполнение?       Он вдохнул воздух, пахнущий порохом, кровью и влажной землёй. И в этот момент с ним что-то случилось. Не ярость. Не отчаяние. Пустота, которая заполняла его все эти недели, вдруг кристаллизовалась. Она стала твёрдой, острой и холодной, как лезвие.       Он не умрёт здесь. Не ради Ричарда. Не ради этого фарса.       Он не убьёт своих. Не станет предателем до конца.       Ему нужно было выжить. Но не для того, чтобы вернуться в замок. Чтобы… чтобы что? Он не знал. Но умереть в этой грязной мясорубке по прихоти Годфри и больной любви Ричарда он не позволит.       Он огляделся. Хаос. Уцелевшие «добровольцы» метались, стреляли куда попало. Сержант орал, но его уже не слушали. Талигойцы наверху вели прицельный огонь, выбивая их одного за другим.       Рокэ увидел слабое место. Не в обороне врага. В своём собственном положении. Капитан де Ланж следил за ним, но сейчас он был сосредоточен на общем хаосе, пытаясь оценить, как заставить это стадо идти дальше.       Мгновение. Всего одно мгновение невнимательности.       Рокэ рванулся с места. Но не вперёд, на холм. И не назад, к своим. Он метнулся вбок, в густой кустарник и развалины какого-то старого сарая у подножия холма, в мертвую зону, куда не попадал прямой огонь с вершины.       — Стой! — закричал де Ланж, но было поздно.       Рокэ нырнул в кусты, катясь по склону, цепляясь за камни. Пули просвистели над головой — стреляли ли по нему свои или чужие, он не знал. Он не думал. Он действовал на чистом инстинкте выживания, отточенном сотнями сражений.       Он откатился в глубокую воронку от снаряда, залитую мутной водой. Затаился, прислушиваясь. Крики, выстрелы, команды Годфри где-то издалека. Его побег, вероятно, заметили, но сейчас не до него — штурм проваливался, нужно было отводить остатки.       Он лежал в ледяной воде, грязи и осколках и дышал, пытаясь заглушить стук сердца. Он был один. Без коня. Без припасов. В тылу у вражеской армии. Но он был свободен. На время. От Ричарда. От де Ланжа. От приказа идти на убой.       Он поднял голову и посмотрел в сторону, противоположную замку Окделлов. Туда, где где-то должны были быть линии Талига. К своим? Нет. Не к своим. Он сбежал не для того, чтобы перебежать. Он сбежал, чтобы перестать быть пешкой. Чтобы вырваться из игры, где все правила были написаны не им.       Что дальше? Он не знал. Но первое, самое трудное, было сделано. Он выбрался из самой тупой ловушки. Теперь ему предстояло выжить. А выжив… Возможно, найти способ свести счёты. Со всеми. С Годфри. С Альдо. С Фердинандом, который его продал. И с Ричардом… с Ричардом, который отправил его на смерть с поцелуем и верой в искупление.       Рокэ Алва, бывший Первый маршал, вылез из воронки и, крадучись, как волк, начал двигаться прочь от поля боя, в глубь нейтральной, выжженной войной полосы. Он был грязен, ранен душой и телом и абсолютно один. Но в его гладах, впервые за долгое время, появилась не пустота, а холодное, яростное пламя собственной воли. Пусть маленькое. Но его.       Три дня. Три дня голода, прятания в развалинах, пробирания по ночам через выжженные поля и перелески. Он пил воду из луж, ел кору и случайно найденную полусгнившую репу на заброшенном огороде. Он избегал и патрулей Раканы, и аванпостов Талига, не зная, кто из своих сочтёт его дезертиром или предателем. Его цель была проста: найти хоть кого-то, кто знал его лично. Кто поверил бы не форме, а ему.       На четвёртый день удача, или судьба, улыбнулась ему. Он укрывался в полуразрушенной мельнице, когда услышал голоса — не громкие команды, а тихий, деловой разговор. И один из голосов был знакомым.       — …прорыв здесь маловероятен, но Годфри пьян от злости, может и лобануть. Укрепите этот редут.       — Понял, господин Савиньяк.       Лионель.       Рокэ выглянул из-за груды кирпичей. Внизу, у ручья, стоял молодой командир в потрёпанном, но чистом мундире Талига, с картой в руках. Рядом — несколько его офицеров. Обычная рекогносцировка.       Рокэ сделал глубокий вдох. Это был риск. Лионель мог приказать стрелять. Но это был шанс.       Он вышел из укрытия. Медленно, чтобы его не приняли за атакующего. Он был грязен, оброс щетиной, в лохмотьях, сжимал в руке ту самую тупую саблю.       — Савиньяк, — его голос прозвучал хрипло, едва слышно.       Офицеры мгновенно обернулись, ружья на изготовку. Лионель резко поднял голову, его рука потянулась к пистолету. Он вгляделся.       Наступила долгая, ошеломлённая тишина. Лионель смотрел на него, не веря своим глазам. Он видел не герцога, не маршала, а призрак — измождённого, дикого, с пустыми глазами, в котором лишь черты лица напоминали того грозного «Ворона».       — Чёрт… возьми… — выдохнул наконец Лионель. Он сделал шаг вперёд, отстраняя ружьё ближайшего солдата. — Алва? Это… вы?       — В какой-то мере, — хрипло ответил Рокэ. Его ноги подкашивались от усталости и напряжения.       Лионель отдал несколько резких приказов. Солдаты, всё ещё шокированные, окружили их, прикрывая. Через десять минут Рокэ, поддерживаемый под руки, уже входил в блиндаж командного пункта Савиньяка — землянку, набитую картами, оружием и запахом табака.       Лионель приказал принести воды, хлеба, чистые тряпки. Он смотрел, как Рокэ жадно пьёт, и его лицо было гримасой из неловкости, жалости и жгучего любопытства.       — Марсель… — начал Рокэ, отдышавшись. — Где Вальме?       — В полупереходе к западу. Я дам знать, — Лионель помолчал. — Все думали, вы… мёртвы. Или… — он не договорил. «Или играете в счастливого супруга в надорском замке».       Рокэ ничего не сказал. Он просто сидел, глядя в стол, чувствуя, как тепло и безопасность этого укрытия начинают растапливать ледяную скорлупу внутри. И вместе с теплом приходила новая, страшная слабость.       Через пару часов в блиндаж ворвался Марсель Вальме. Он был в пыли, с усталым лицом, покрытым сажей, и, увидев Рокэ, замер на пороге. Его глаза, обычно насмешливые, стали огромными.       — Рокэ… Боже всемогущий…       Он переступил порог и, не говоря ни слова, схватил Рокэ в объятия. Жёсткие, солдатские объятия. Рокэ замер, затем его тело, всё ещё напряжённое, не выдержало. Он обмяк, позволив Марселю держать себя. Он не плакал. Просто стоял, прислонившись лбом к его плечу, чувствуя, как дрожь пробивает его насквозь.       Марсель отстранился, держа его за плечи, оглядывая с ног до головы. Его взгляд задержался на розовых, ещё свежих полосах на шее и руках Рокэ — следах от розог, которые не скрыла грязь. Потом он посмотрел ему в лицо. И задал вопрос не словами, а глазами. Вопрос, который висел в воздухе с момента, как пришли первые слухи из Надора.       Рокэ понял этот взгляд. Он видел, как Лионель, стоящий позади, тоже отводит глаза, не зная, куда смотреть. Они обнимали его, радовались, что он жив. Но в их головах крутилось одно и то же: «Что они с тобой сделали? Дошло ли до… того? Ты теперь… его?»       Они боялись спросить. Боялись ранить. Боялись узнать ответ, который сделает этого человека — их командира, легенду — окончательно сломанным и чужим.       Рокэ выдержал взгляд Марселя. Потом перевёл его на Лионеля. Он видел их замешательство, их сострадание, граничащее с ужасом. И он понял, что должен сказать. Что-то. Чтобы развеять самые страшные их догадки или… подтвердить.       — Он… выпорол меня, — выдохнул он наконец, и эти слова, такие абсурдные в контексте войны и разрушения, прозвучали в тишине землянки ледяным приговором. — Публично. Потом отправил на фронт, чтобы я «искупил вину», — он сделал паузу, собираясь с силами для последней, самой важной части. — Я сбежал во время штурма. До… брачной ночи… не дошло.       Последние слова он произнёс тихо, но отчётливо. Это была не исповедь. Это был отчёт. Военная сводка о состоянии крепости после осады: «Внешние стены пробиты, внутренние укрепления повреждены, но цитадель не пала».       На лицах Марселя и Лионеля отразилось странное облегчение, смешанное с ещё большей яростью. Облегчение — что худшего не случилось. Ярость — от того, что случилось всё остальное.       Марсель снова обнял его, уже крепче, по-дружески хлопнув по спине, избегая, однако, затронуть те самые полосы.       — Всё, старина. Всё. Ты дома. Вернее, — он усмехнулся горько, — в самой дерьмовой землянке на свете. Но с нами.       Лионель кивнул, подойдя ближе и неуверенно положив руку ему на предплечье.       — С нами, герцог. Вы… вы нам нужны.       Рокэ смотрел на них. На этих двоих — верного друга и талантливого, чужого ему юношу, который всё равно принял его сторону. Они не отшатнулись. Не спросили лишнего. Они просто… взяли его обратно. Со шрамами, с позором, со всей его искалеченной историей.       И впервые за много недель что-то тёплое и живое, совсем крошечное, дрогнуло глубоко внутри ледяной пустоты. Это не была надежда. Это было понимание, что он не один. Что даже в этом аду есть люди, для которых он — не трофей, не пешка, не «искупитель». Просто Рокэ. Их командир. Их товарищ по несчастью.       Он кивнул, не в силах говорить. И позволил им усадить себя на табурет, дать чистую рубашку, начать строить планы, как скрыть его присутствие от вышестоящего командования, пока не решат, что делать дальше.       Он вернулся. Не к Фердинанду. Не к Талигу как государству. Он вернулся к своим. К тем немногим, кто всё ещё был его. И этого, возможно, было пока достаточно.