Жена для Северного Варвара.

      Ночь после унизительной церемонии наступила как приговор. Рокэ стоял в их — нет, в его — опочивальне, у камина, но дрожь, которая его била, была не от холода. Ричард вошёл, уже переодетый в ночную рубашку. Его лицо было серьёзным, сосредоточенным. Вслед за ним в комнату, не глядя на Рокэ, вошёл капитан де Ланж и занял свой пост в углу, у двери, став частью обстановки — живой, неумолимой частью.       — Он останется, — спокойно заявил Ричард, следуя за взглядом Рокэ. — Ты пытался меня убить. Пытался бежать. Доверие нужно заслужить. Пока — будет охрана.       Рокэ обернулся к нему. То, что поднялось из груди, не было криком. Это был сдавленный, хриплый шепот, полный отчаяния, которое наконец прорвало ледяную плотину.       — Я понимаю… необходимость. Но… — он сглотнул ком в горле, — не так страшно то, что ты собираешься сделать. Не так! — он выдохнул, ища слова для самого унизительного. — Страшно, что это будет на глазах! На глазах прислуги, стражи! А уж они… они разнесут сплетни по всему замку, по всему Надору! «Смотрите, как Повелителя Ветра на своём стержне вертел Повелитель Скал! Сломал, подмял под себя, как девку срамную!» Я… — голос его предательски дрогнул, и он отвернулся, чтобы скрыть влагу, выступившую на глазах. Он, сорокалетний маршал, был готов заплакать не от боли, а от позора, который даже ещё не свершился.       Ричард слушал, не перебивая. На его лице не появилось ни насмешки, ни злорадства. Была та же сосредоточенная серьёзность, с которой он подходил ко всему. Он сделал шаг ближе.       — Ты боишься не боли, а насмешек, — констатировал он, и в его голосе прозвучало… понимание? — Боишься, что твой образ, твоя легенда рассыплются в пыль от пересудов конюхов и горничных.       Рокэ молча кивнул, не в силах выговорить ещё слово. Да. Именно этого. Быть изнасилованным — это ужасно. Но быть осмеянным, превратиться в похабную шутку, в байку, которую будут рассказывать в тавернах, показывая друг на друга пальцами… это убивало то немногое, что в нём ещё оставалось.       Ричард задумался. Он подошёл к камину, положил руку на мраморную полку.       — У меня, — начал он медленно, — есть женский корпус личной охраны. Для особых поручений. Дипломатических, в основном. Но они умеют хранить тайны лучше любого мужчины, — он повернулся к Рокэ. — Если для тебя так важно… я могу попросить вместо капитана подежурить кого-то из них. Девушку. Её одну. Она будет знать своё место и молчать. Если при ней… тебе будет хоть немного спокойнее?       Предложение было таким неожиданным, таким абсурдным в своей попытке учтивости, что Рокэ на секунду потерял дар речи. Ричард не убирал охрану. Он даже не предлагал полного уединения. Он просто… менял пол свидетеля. Как будто это могло что-то изменить. Как будто позор от того, что женщина увидит его в таком положении, был чем-то иным.       Но в безумной логике Ричарда это, возможно, было уступкой. Знаком «заботы». Попыткой смягчить удар по тому, что он считал «герцогской гордостью» Рокэ.       Рокэ смотрел на него, на его искренне озабоченное лицо, и ненависть смешивалась с каким-то леденящим изумлением. Этот человек действительно старался. В рамках своей чудовищной реальности он пытался быть… хорошим мужем. Учитывать его «страхи».       — Да, — выдохнул Рокэ наконец, опуская голову. Это не было согласием. Это была капитуляция перед меньшим из зол. Лучше одна молчаливая женщина, чем капитан де Ланж или, не дай боги, кто-то из грубых солдат гарнизона. — Пусть будет… женщина.       Ричард кивнул, удовлетворённый. Он подошёл к двери, что-то тихо сказал капитану. Тот вышел. Через несколько минут в комнату бесшумно вошла высокая, стройная девушка в тёмной простой форме без знаков отличия. У неё были собранные в тугой пучок каштановые волосы и спокойное, невозмутимое лицо. Она не посмотрела на Рокэ, заняла тот же пост в углу и замерла, глядя в пространство перед собой.       — Это Марианна, — представил её Ричард. — Она не говорит лишнего. Никогда.       Потом он подошёл к Рокэ. Его движения снова стали осторожными, почти робкими. Он взял его за руку.       — Видишь? Я слушаю тебя. Я учитываю твои чувства, — он притянул Рокэ к себе и поцеловал, начиная медленно, нежно расстёгивать его одежду. — Давай забудем обо всём. Останемся только мы. И тишина.       Для Рокэ не было «их». Был он, Ричард и молчаливая тень в углу, чьё присутствие, хоть и менее угрожающее, всё равно висело над ним дамокловым мечом. Он закрыл глаза, позволяя Ричарду раздевать себя, вести к постели. Он снова ушёл внутрь себя, в ту ледяную пустоту, где не было ни боли, ни позора, только бесконечный, холодный мрак.       Но даже в этом мраке он чувствовал разницу. Ричард был… другим. Нежнее. Более внимательным. Он шептал не только стандартные утешения, а что-то вроде: «Я знаю, тебе тяжело… но это нужно… мы переживём это вместе». Он целовал не только губы, а плечи, шею, как будто пытался не просто взять, а… утешить. Это было в тысячу раз страшнее.       А в углу Марианна стояла недвижимо, её взгляд был устремлён в одну точку на стене. Она не проявляла ни малейшего интереса, ни смущения. Она была идеальным, безмолвным инструментом. Частью новой, ужасающей реальности Ричарда, где даже акт обладания должен был быть обставлен с учётом «чувств» собственности.       Ужин подали прямо в покои. Не в столовую, а на низкий столик у камина — интимно, по-домашнему. Ричард, уже переодетый в мягкий шёлковый халат, выглядел спокойным и сосредоточенным. Рокэ, одетый в простую рубашку и штаны, сидел напротив, пленник за столом своего тюремщика, пытаясь сохранить остатки отстранённости.       Еда была… необычной. Не тяжёлая надорская дичь, а лёгкие, изысканные блюда, явно привезённые с юга или специально приготовленные. И главным украшением стола была огромная серебряная миска, наполненная колотым льдом, на котором лежали раскрытые, перламутровые внутри раковины. Устрицы. Свежайшие, пахнущие солёным бризом и морем. Его морем. Морем Марикьяры.       Рокэ не мог скрыть мгновенной, животной реакции. Глаза его на секунду расширились, он почувствовал, как слюна наполняет рот. Это был не просто деликатес. Это был запах дома. Свободы. Жизни, которую у него отняли. Ричард, наблюдавший за ним, мягко улыбнулся.       — Я велел доставить их с побережья Кэналлоа с курьерской скоростью. Свежайшие. Думал, ты соскучился, — сказал он, пододвигая миску ближе. — Ешь. Пока не растаял лёд.       Это был изощрённый удар по ностальгии. Рокэ, забыв об осторожности, взял одну, опрокинул в рот прохладную солоноватую плоть. Вкус был таким ярким, таким реальным среди всей этой кошмарной абстракции, что у него навернулись слезы. Он сглотнул их вместе с устрицей. Потом взял вторую. Третью. Он ел жадно, почти с отчаянием, пытаясь впитать в себя этот кусочек потерянного мира.       Ричард не ел. Он пил лёгкое белое вино и наблюдал, и в его взгляде была странная смесь: удовлетворение коллекционера, чей экспонат наконец реагирует так, как нужно, и что-то похожее на нежность. Он лишь изредка подкладывал Рокэ другие блюда: нежные паштеты с трюфелями, спаржу, политые маслом, сладкие фиги. Вся еда была лёгкой, возбуждающей аппетит и, как догадывался Рокэ, кое-что ещё.       «Конечно, — думал он, разжёвывая очередной кусок, уже чувствуя приятную теплоту, разливающуюся по животу. — Афродизиаки. Устрицы, трюфели, эти проклятые фиги… Он пичкает меня возбудителями. Чтобы моё тело, даже если разум будет кричать «нет», откликнулось. Чтобы ему было приятнее, когда он будет…»       Мысль была омерзительна, но она притупляла стыд. Это была стратегия. Ещё одна форма контроля. Его тело — не предатель, а просто ещё один объект манипуляции. Эта логика позволяла ему продолжать есть, пить вино, которое Ричард наливал ему в бокал. Позволяла принять тепло, разливающееся по жилам, как неизбежный побочный эффект отравления.       К концу ужина Рокэ чувствовал себя странно: сытым, слегка опьяневшим от вина, с приятной тяжестью в конечностях и тем самым, предательским, нарастающим возбуждением внизу живота. Он сидел, откинувшись на спинку кресла, пытаясь казаться равнодушным, но его щёки порозовели, а дыхание стало чуть глубже. Он ловил на себе взгляд Ричарда и видел в нём тихое торжество.       «Да, смотри, — ядовито думал Рокэ. — Ты добился своего. Химией. Ты можешь быть доволен».       Он даже не допускал мысли, что Ричард может позволить ему быть активным. В его понимании, все эти приготовления вели к одному — к окончательному физическому акту подчинения, где он будет пассивной, страдающей стороной. И его тело, обманутое яствами и вином, уже готовилось к этому насилию, предательски откликаясь на него возбуждением, смешанным со страхом и отвращением. Это возбуждение было частью пытки, а не желанием. И это знание, горькое и чёткое, было его последним щитом.       Когда слуги убрали стол, а Ричард встал и протянул ему руку, Рокэ поднялся, чувствуя, как земля уходит из-под ног не только от вина. Его тело было готово. Готово к тому, что, как он был уверен, станет самой отвратительной сценой в его жизни. Он шёл на это с холодным, ясным отчаянием солдата, идущего на верную гибель. И эта ясность, смешанная с химическим огнём в крови, и позволила ему потом, в спальне, двигаться, повиноваться, совершать действия. Это была не страсть. Это была странная, извращённая форма воинского долга, исполняемого предательским телом.       Рокэ лежал, глядя в балдахин, и думал, что, возможно, смерть была бы милосерднее. Но даже смерть теперь казалась побегом. А он дал слово. Ради Кэналлоа. Ради Марикьяры. Он продал не только тело. Он продал право даже на достойную, приватную агонию. Теперь его позор был обставлен с неуклюжей, чудовищной «заботой». И от этого было ещё невыносимее.       После того, как Ричард объявил о смене караула, напряжение не спало, но изменило свой характер. Девушка по имени Марианна была похожа на статую — красивая, но абсолютно лишённая жизни в позе. Её отсутствующий взгляд, устремлённый куда-то за пределы кровати, делал её присутствие ещё более сюрреалистичным.       Ричард начал медленно, с почти болезненной тщательностью. Его поцелуи были глубокими, но не жадными — изучающими. Его руки скользили по торсу Рокэ, снимая остатки одежды, лаская рёбра, заставляя кожу покрываться мурашками от отвращения и… чего-то ещё, какого-то животного, базового отклика на прикосновение, который не спрашивал разрешения у разума. Рокэ стоял, как вкопанный, позволяя ему действовать.       Потом Ричард сел на край кровати и потянул Рокэ к себе, усадив его к себе на колени лицом к себе. Рокэ почувствовал сквозь тонкую ткань ночной рубашки Ричарда его возбуждение — твёрдое, настойчивое. Он инстинктивно попытался отодвинуться, но Ричард крепко держал его за бёдра одной рукой, а другой нежно массировал его спину, большими пальцами разминая напряжённые мышцы у позвоночника.       — Расслабься, — шептал Ричард ему в губы. — Я знаю, что ты думаешь. Думаешь, что я сейчас переверну тебя и буду брать, как вещь, — он отстранился, глядя Рокэ прямо в глаза. В его взгляде не было насмешки, а какая-то странная, серьёзная нежность. — Но я не хочу, чтобы наша первая ночь была для тебя пыткой. Ты… ты привык быть сверху. Во всём. И первый раз… с мужчиной… внизу — это слишком. Я не хочу такой памяти для тебя.       Рокэ смотрел на него, не веря своим ушам. Его мозг, замороженный стыдом и ненавистью, с трудом обрабатывал слова. Он… он сам?..       — Я сам сегодня буду принимать, — тихо, но чётко подтвердил Ричард, как будто объявлял стратегическое решение. — Это будет… правильнее.       Реакция Рокэ была подобна взрыву молчания внутри. Весь его внутренний протест, всё ожидание насилия и унижения вдруг повисло в воздухе, не найдя цели. Ричард не просто пытался его утешить. Он предлагал… изменить саму динамику власти в этом акте. Добровольно отдать позицию уязвимости. В извращённой логике Ричарда это был акт не слабости, а силы. И огромной, пугающей заботы. Рокэ почувствовал не облегчение, а новую, более глубокую растерянность. Как можно ненавидеть того, кто, причиняя тебе самое страшное, одновременно пытается (своим уродливым способом) эту боль уменьшить?       — Я… я не знаю как, — хрипло выдохнул Рокэ, и это была чистая правда.       — Я расскажу, — просто сказал Ричард. — Всё просто.       Он сел, скрестив ноги, перед Рокэ, как наставник перед учеником. Его тон был абсолютно бесстрастным, лишённым даже намёка на флирт или смущение.       — В Талиге, конечно, в это играют в тёмных углах таверн и молятся потом о прощении. У нас подход… рациональнее. В Гаифе, да и в Ракане, к близости между мужчинами относятся как к одному из искусств. Есть трактаты. Основные принципы: подготовка, чистота, контроль. Главное — избежать повреждений и… эстетического диссонанса. Боль — это признак неумелости, а не добродетель, — он взял флакон с маслом и поставил его между ними. — Масло должно быть тёплым. Руки — чистыми. Действовать нужно постепенно, давая мышцам адаптироваться. Сначала один палец, вращая, пока сопротивление не ослабнет. Потом второй. Цель — не причинить боль, а создать пространство. Ты поймёшь по реакции тела. Моего в том числе.       Он говорил так, будто объяснял устройство катапульты. Для Рокэ, выросшего в мире, где такая близость была синонимом разврата, позора или солдатской грубости вдали от дома, эта холодная, методичная инструкция была почти так же шокирующа, как и сам факт происходящего. Здесь не было греха. Здесь была… технология.       Дальнейшее происходило как в густом, странном сне. Ричард лёг на спину, откинув голову на подушки, подложив их под поясницу. Его глаза были закрыты, выражение лица — сосредоточенное, почти отрешённое. Рокэ, движимый инструкциями и каким-то гипнотическим повиновением, делал то, что ему велели. Его пальцы, привыкшие сжимать рукоять меча, теперь с крайней осторожностью и неловкостью выполняли работу, обратную всему его опыту. Он ожидал гримасы, задержки дыхания, признаков страдания. Но Ричард лишь глубже дышал, а на его губах играла едва уловимая улыбка, и время от времени он давал тихие, деловые указания: «Медленнее… Да, тут… Теперь добавь второй… Не бойся, я скажу».       Когда сопротивление ослабло и Ричард кивнул, Рокэ, всё ещё ощущая нереальность происходящего, занял позицию. Он ожидал увидеть в его глазах хоть тень унижения, стыда, вызова. Но Ричард смотрел на него снизу вверх тёмным, горячим взглядом, полным… доверия? Нетерпения?       — Не останавливайся, — прошептал он, и его голос звучал хрипло от предвкушения, а не от боли. — Глубже. И… можешь быть грубее. Я не разобьюсь.       Рокэ повиновался. Он начал двигаться, и мир сузился до этого соединения, до хриплого дыхания Ричарда, до его тихих, одобрительных стонов. «Да… вот так… Сильнее. Ты можешь прикусить… плечо, если хочешь. Вот здесь».       «Если хочешь». Рокэ смотрел на него, на этого юношу, который лежал под ним, принимая его в себя, и… получал от этого удовольствие. Открыто, без тени смущения. Он не чувствовал себя опозоренным. Он казался… удовлетворённым. Победителем в какой-то своей непостижимой игре. В голове Рокэ, знавшего наизусть все уловки алькова, все игры доминирования и подчинения между мужчиной и женщиной, возникла пугающая пустота. Здесь не работали никакие известные ему правила.       Когда настал момент и Рокэ вошёл в него, он замер, ожидая… не знал чего. Крика? Приказа остановиться? Но Ричард открыл глаза. Они были тёмными, полными какого-то влажного, глубокого огня.       — Не останавливайся, — прошептал он, и его голос звучал хрипло от наслаждения. — Глубже. И держи меня… крепче.       И Рокэ, потеряв последние ориентиры, повиновался. Он двигался, наращивая темп, всё ещё ощущая нереальность происходящего. Его взгляд упал на розовый, ещё свежий шрам на животе Ричарда — след от его стилета. Что-то первобытное, связывающее боль, близость и власть. Он наклонился и губами коснулся этого шрама — быстро, почти неосознанно. Ричард вздрогнул и издал тихий, задыхающийся звук, но не отстранился.       А Ричард… Ричард лежал, откинувшись, его тело выгибалось навстречу каждому толчку. Он стонал — не приглушённо, не стыдливо, а громко, почти бесстыдно, на грани крика, который он, казалось, сдерживал только из уважения к моменту. Его руки скользили по собственному торсу, потом вцепились в простыни, а одна из них потянулась к Рокэ, притягивая его ближе, глубже.       — Да… вот… именно так, — выдыхал он между стенаниями. Его лицо было искажено не болью, а такой откровенной, такой всепоглощающей радостью плоти, что Рокэ на миг забыл дышать. Он знал этот взгляд. Видел его на лицах женщин в минуты страсти. Но здесь, сейчас, на лице мужчины, его врага, его… мужа… Это ломало все его представления. Ричард не просто «терпел» этот акт как неизбежную плату за обладание. Он наслаждался им. Более того — он требовал его, направлял, получал удовольствие от собственной уязвимости, превращая её в источник силы.       В этом не было ни тени той покорности, которую Рокэ, сам того не осознавая, ожидал увидеть. Не было и вызова — только чистая, животная отдача. И это было самым шокирующим. Рокэ, первый любовник Талига, знавший все способы доставить удовольствие и утвердить власть в постели, столкнулся с чем-то абсолютно неизвестным: с партнёром, для которого быть «принимающей» стороной не означало быть «подчинённой». Это был иной язык, иная вселенная чувств, и он, Рокэ Алва, не понимал в ней ни единого слова, кроме языка собственного тела, которое предательски отвечало на этот немой вызов с нарастающей яростью.       А в углу стояла Марианна. Её каменное, бесстрастное лицо, её полное отсутствие реакции на эту интимную сцену… это почему-то не успокаивало, а действовало на Рокэ, как шпора. Его возбуждение, и без того сильное от физического акта и невероятности ситуации, лишь нарастало. Он никогда не думал, что наблюдение постороннего может так влиять. Но сейчас он понимал — её взгляд, лишённый осуждения или интереса, делал его поступок ещё более табуированным, ещё более… животным. И это было невыносимо возбуждающе.       В какой-то момент он заметил, что подушка под головой Ричарда съехала. Инстинктивная, странная забота — желание сделать удобнее тому, кого он… — пересилила всё. Не прерывая ритма, он потянулся через Ричарда, чтобы поправить подушку. Его рука прошла в сантиметрах от обнажённой шеи герцога.       Реакция была мгновенной. Тень метнулась от стены. Следующее, что понял Рокэ, — он лежит на спине, а острая, холодная сталь стилета прижата к его горлу. Над ним, с лицом, наконец-то выражающим что-то — холодную, смертельную концентрацию — стояла Марианна. Её движения были бесшумными и молниеносными, как у змеи.       — Я… подушку, — сумел выдохнуть Рокэ, не шевелясь.       Ричард, лежавший рядом, приподнялся на локте. На его лице не было страха, лишь лёгкое раздражение.       — Марианна, всё в порядке. Он просто хотел поправить подушку. Отойди.       Лезвие исчезло так же быстро, как появилось. Девушка молча отступила на свой пост, её лицо снова стало маской. Ни извинений, ни объяснений. Просто выполнение долга.       Этот инцидент, вместо того чтобы всё испортить, каким-то чудовищным образом добавил остроты. Адреналин от близости смерти смешался с адреналином страсти. Когда Рокэ снова вошёл в Ричарда, его движения стали более уверенными, почти яростными. Ричард откинул голову и стонал уже открыто, его пальцы впивались в простыни.       Когда волна накрыла Рокэ, он, теряя контроль, кончил глубоко внутри Ричарда. Последовала пауза, наполненная только тяжёлым дыханием.       Ричард открыл глаза. Они сияли.       — Масло, — прошептал он хрипло. — Возьми ещё. И помоги мне.       И Рокэ, всё ещё находясь в странном, отрешённом состоянии послушания и первобытной связи, сделал и это. Его рука скользила по возбуждённому телу Ричарда, пока тот не затрясся в беззвучной судороге, обливая их обоих новым теплом.       Потом они лежали, сплетённые, в тишине, нарушаемой лишь потрескиванием камина. Усталость и странное, неприличное чувство насыщения окутали Рокэ. Ричард обнял его, прижал к себе, его дыхание выравнивалось.       — Оставь её, — тихо, почти невольно, вырвалось у Рокэ, когда он почувствовал, как Ричард, кажется, собирается позвать капитана для смены караула. — Марианну. Не зови мужчину. Пусть… пусть останется она.       Он не понимал, почему просит об этом. Может, потому что её молчаливая, эффективная жестокость была теперь частью этой безумной ночи. Может, потому что мысль о возвращении мужского, оценивающего взгляда была невыносима.       Ричард поцеловал его в макушку.       — Хорошо. Как хочешь.       И они заснули — убийца и его жертва, палач и его пленник, муж и муж — в странных, тёплых объятиях, под бесстрастным взглядом женщины-тени, охранявшей сон того, кого она только что чуть не перерезала. Границы стёрлись. Война, долг, ненависть — всё это осталось где-то за стенами комнаты. Осталось только это тёплое, липкое, невозможное перемирие тел, купленное ценою души.